Завернув в газету первый бутерброд, я принялся заворачивать второй. Юра сидел рядом и занимался самым бесполезным сейчас делом — морально меня накачивал.

— Куйбышев ты тянешь, но отправлять тебя туда не хотят.

Чемпионат РСФСР в Куйбышеве будет.

— Я знаю, — кивнул я. — Ты же говорил уже.

— И еще поговорю! — не смутился Шилов. — Ты слишком быстро из любителей стал кандидатом. Кому странности нужны?

Глупо — я старался не быть «странным» как мог, но все равно не получилось. Может от обратного работать было нужно? Программу — на максимум, и по головам идти широкими шагами? Уже бы МСМК сейчас отмечал. Или волчий билет шахматный горючими слезами поливал — за повышенную странность могли бы и вручить, это ж СССР.

— Странности никому не нужны, — поддакнул я и взялся за третий бутерброд.

— Ботвинник — это фигура, — глубокомысленно заявил Юра.

Я завернул третий бутерброд, но не дождался продолжения. Засвистел чайник, я заварил чай, завернул четвертый бутерброд и наполнил термос.

— Ну че, идем? — толкнул залипшего Шилова.

— Идем! — оживился он и пошел одеваться.

Я сложил бутерброды и термос в портфель и направился следом. Петр еще спал, его супруга куда-то ушла с самого утра. Ключи нам выдали, дорогу я на всякий случай запомнил сам, чтобы не дать Шилову потеряться, а значит можно идти.

На улице было холодно и шел густой снег. Темно, но на горизонте уже светлеет. Час пик закончился, поэтому, когда мы спустились в метро, там оказалось почти пусто. Ехать было недалеко — до Центрального шахматного клуба СССР на Гоголевском бульваре, 14.

— Знаешь ли ты историю обретения шахматистами своего дома? — указал Шилов на трехэтажный, желтенький, дореволюционной постройки особняк с колоннами и железными балкончиками.

— Партия не давала, а шахматисты выпрашивали? — предположил я.

Пожевав губами, Юра заметил:

— Так, но дьявол кроется в деталях. Запомни имена тех, кому самая шахматная страна обязана появлением у нее Центрального клуба — Василий Смыслов и Владимир Алаторцев.

— Запомню, — пообещал я.

Вдруг еще какой аутист от мира шахмат докопается?

Встретила нас конечно же вахтерша. Сухонькая, высокая, в очках, дужки которых были связаны красной веревочкой. Лицо такое, что мне со своим КМС захотелось с позором сбежать из этой цитадели отечественных шахмат.

— Молодые люди, вы к кому? — спросила она.

— К Михаилу Моисеевичу, — ответил Юра. — Он нас ждет.

— Фамилия? — не поверила на слово вахтерша, открыв журнал.

— Шилов. Сомин.

— Так Шилов или Сомин? — подняла она на нас бровь.

— Почти уверен, что Шилов, — застенчиво признался Юра.

Она поискала и нашла «Сомина».

— Тебя записал, значит, а не себя, — объяснил мне Шилов.

— Документы, — попросила вахтерша.

Я показал свою книжку спортсмена.

— КМС, значит, — задумчиво посмотрела она. — А зачем вам к Михаилу Моисеевичу?

Чтобы тебя подставить, блин!

— В Сибири расти сложно, турниров уровня мастера мало — вот, Михаил Моисеевич согласился меня испытать, — объяснил я.

— А, провинциалы, — потеряла интерес вахтерша. — Левое крыло, двести седьмой кабинет.

— Ишь ты, провинция ей не нравится, — бурчал по пути Юра. — Они тут, в столице, первый сорт, а мы там лаптем щи хлебаем.

— Да че на вахтеров обижаться, у них жизнь вокруг «не пущать» крутится, — отмахнулся я. — Наши такие же, от незнакомцев напрягаются. Ты отвык просто — тебе, мастеру, везде почет.

По коридорам и лестницам ходили люди, курили у окон, прямо там же, на подоконниках, играли в шахматы, а из-за дверей слышались стуки фигурами о доску и щелчки часов. Этот клуб — не про отдых, а про работу.

«М. М. Ботвинник. Гроссмейстер», — гласила табличка на двери. Я думал, он директор. Впрочем, здесь имя значит несоизмеримо больше, чем должность.

Постучали.

— Войдите.

Мы вошли. Большой, тяжелый стол был завален тетрадками, шахматной доской, а на стенах рядом висели тетрадные развороты с записанными убористым почерком партиями. Шкафы с книгами — сплошь шахматными. А какими еще?

На стене тикали круглые часы, в «Красном углу» (забавно как хорошо термин ложится) висели Брежнев и Ленин. За завешенным тюлем окошком — серое, роняющее снежинки, небо.

Сам Ботвинник был сухоньким, собранным, в толстенных очках. Немного подвинув стакан с чаем в подстаканнике, он поднял на нас внимательный взгляд.

— Здравствуйте, — поздоровался я первым.

— Здравствуйте, Михаил Моисеевич, — поздоровался Шилов.

— Сибиряки? — спросил Ботвинник.

— Сибиряки, — подтвердил Юра.

— Кто из вас испытуемый? — спросил он.

— Я.

— Он.

— Присаживайтесь, — указал на стул напротив Ботвинник. — А вы можете подождать где хотите, — добавил для Шилова.

Юра пожал плечами и устроился у стеночки, а пока я садился за стол, гроссмейстер немного разгреб бумаги и поставил доску удобно для нас обоих. Уважает соперника, пусть даже «испытуемого».

— Белые, черные? — предложил мне выбрать.

— Черные.

— Как здоровье Виктора Федоровича? — спросил Ботвинник Шилова, пока мы расставляли фигуры.

— Хорошо. Передает вам привет, — ответил Юра.

— Привет принят, — кивнул Ботвинник и велел. — Раз решили остаться здесь, записывайте ходы. Готовы? — посмотрел на меня, когда фигуры заняли свои места.

— Готов, Михаил Моисеевич.

Часов нет, значит «естественный» лимит на шесть часов — единственный. Шилов взял тетрадь и карандаш, подсел ближе, и игра началась.

Ботвинник двинул пешку на с4 — английское начало. Я знал, что он его любит, и знал, чем отвечать: пешка на е5, и пусть теперь он играет «дракона» наоборот. Он вывел коня, я — своего, он задействовал слона, и партия пошла по стандартным рельсам. Я разменял пешки в центре, увёл коня на край, потом обратно поближе к делу. Слоны встали по местам, оба рокировались.

Гроссмейстер играл как и ожидалось, без суеты и основательно, словно забивая каждым ходом в доску гвоздь. a3, b4 — расширение на ферзевом фланге. Я не спорил, спокойно перевёл слона с e7 на f8, под прикрытие собственной пешечной цепи, и подождал. Он толкнул пешку дальше — b5, отгоняя моего коня. Я переставил его в центр, на d4, прямо ему под нос.

Размен. Моя пешка осталась на d4 — не пешка, а заноза. Маленькая, упрямая, торчит в его лагере, и так просто её оттуда не вытащишь. Ботвинник это, конечно, видел. Он перевёл коня на е4, я — своего на d5. Всадники стояли и смотрели друг на дружку. Немного подумав, я решил включить программу. Пока как будто не особо нужна, но лучше сейчас, пока гроссмейстер не загнал меня в какую-нибудь хитрую ловушку. Мне очень нужно пройти это «испытание», потому что в случае неудачи придется кататься по турнирам и копить очки не один год. Программа включена, но я начал больше «думать» над ходами, создавая иллюзию.

Дальше пошёл размен на с6, я взял пешкой, открылась линия b. Сдвоились ладьями, я поманеврировал ферзём — чисто дать гроссмейстеру почувствовать, что мы с программой не собираемся сидеть и ждать. Ботвинник переставил ферзя на c4, я предложил размен лёгкой фигурой, мы поменялись ладьями по линии b. Я подождал, спокойно отступил пешкой на h6, оставив форточку для короля. Программа уверена, что теперь время работает на меня, и я с ней согласен.

Гроссмейстер попробовал перегруппироваться — конь на d2, потом на c4, я ответил слоном. Ботвинник пошёл на принцип: пешка с e2 рванула вперёд через клетку, на e4. Расчёт понятный — проскочить мимо моей упрямой пешки на d4, не дав ей себя задеть. Но правило взятия на проходе для того и придумано, чтобы такие хитрости не проходили даром. Я снял его пешку с доски, моя встала на e3 и оказалась в одном шаге от его короля. Ботвинник забрал её пешкой f, центр наконец вскрылся, но теперь уже на моих условиях.

Тихий ход — а4. Маленькая, неприметная, но упорная пешечка ползёт по краю, а у белого ферзя вдруг становится тесно. Ботвинник отвёл его. Следующим ходом — c5. Ещё одна пешка, ещё один тихий укол. Он закрылся — d5, я перевёл слона на d6, он перегруппировал слона на c3.

И тут я предложил размен ферзей.

Ботвинник задумался надолго. В сложной позиции, с висящей пешкой, с моим конём на отшибе — предложить размен в таких условиях может либо безумец, либо человек, у которого есть план. Ботвинник получил не столько шахматную, сколько человеческую «вилку»: согласиться — значит признать, что инициатива за мной. Отказаться — значит пожертвовать возможностью ради эго.

Эго на доску игроки уровня гроссмейстера не кладут, поэтому Михаил Моисеевич взял. Ферзей не стало, и доска как будто выдохнула. Я перевёл коня поближе, он — короля. Несколько ходов мы переставляли фигуры, прощупывая друг друга, а потом я сыграл f5.

Прорыв. Ровно в тот момент, когда его король вышел из угла, а ладьи ещё не успели поладить между собой. Размен пешек, размен слонов, моя ладья ворвалась по линии f, потом по третьей горизонтали — с шахом, и пошла косить. Слон за коня, ладья за пешку — счёт шёл уже не на фигуры, а на пешки, и каждая моя пешка ползла к восьмой горизонтали, как солдат в полный рост.

Ботвинник держался. Его король метался по доске — из угла к центру, из центра обратно. Он пытался остановить мою пешку «h», потом мою пешку «b». Одну остановил, но прошла другая. На шестьдесят четвёртом ходу я поставил ферзя — на одну секунду, потому что он тут же его забрал ладьёй, а я забрал ладью своей. Размен, размен, размен. У меня остались король, ладья, проходная пешка, а его король бегал по доске, пытаясь найти возможность, которой не было.

Гроссмейстер не сдавался, а сделал еще несколько ходов для приличия, в конце концов уперевшись в мой шах ладьей. Не поднимая от доски взгляда, Ботвинник помолчал минут десять, потом снял очки, протер их платком, и поглазел на позицию еще пяток минут. Уверившись, он посмотрел на меня и спокойным, рабочим тоном оценил:

— Феноменально. Как вас зовут, молодой человек?

Испытание пройдено, и мы скорее всего успеем сыграть еще разок — всего два с половиной часа партия заняла.

* * *

Следующим утром, первым делом, я позвонил в деревню и попросил телефонистку передать родителям новости.

— Ботвинник. Да, тот самый. Мы с ним две партии вчера сыграли, я выиграл обе. Теперь меня в сборную РСФСР возьмут, поеду в Куйбышев на чемпионат. Если хорошо выступлю — дадут мастера спорта.

— Это очень хорошо, — ответила Валентина Викторовна. — Уверен, Аня от радости плясать будет.

Немного подумав, я не без смущения добавил:

— Передайте ей, пожалуйста, что я безумно скучаю по ним всем. И раньше скучал, а теперь, когда на другом куске страны, в два раза сильнее.

— А у меня сын — раздолбай! — вздохнула Валентина Викторовна. — Все, побежала, а то обед начинается, — бросила трубку.

А если бы у меня еще что-то для передачи было? Эх, деревня — на ушах стоит от моих похождений, и в кои-то веки новые темы для разговора появляются быстрее, чем выветриваются старые.

Уходить рано, и я устроился ждать подальше от окон и от курильщиков соответственно. Толку мало, почти все советские помещения уже не спасти от вечной копоти, но смириться и забить я тоже не могу. Минут через восемь меня позвала телефонистка:

— По указанному номеру соединения нет. Повторять заказ будете?

Я покосился на свою заявку. Номер на двести процентов правильный, потому что там любимая женщина живет. Насколько сложно для элитной семьи поменять номер? Да один звонок — но его же сделать надо. Ох, послал Бог тещу…

— Не буду. Спасибо, — буркнул я и ушел ждать третий свой звонок.

Даже два звонка из трех делать дорого. Не разориться бы — командировочных мне нынче не дали, потому что по своей инициативе поехал. Да пес с ними, с копеечками — я бы и сотню заплатил, лишь бы с Таней хоть немного поговорить. Сука ты, теща, и вот это вот «…соединения нет» я запомню как минимум до конца этой жизни. Мстить теще — все равно, что наказывать пустобрехую псину за лай, и я не буду, но — запомню.

Пакостно на душе. Тревожно. На Куйбышев еду незаслуженно, через программу, и от этого совестно, но не слишком. Хуже было бы подвести всех, кто связи ради меня напрягал и еще напряжет. Если бы без программы, естественным образом отобрался, смог бы перебивать этим мысли о Тане, а так получается уныние на обоих концах моей мысленной палки.

Меня позвали в третий раз.

— Здрасьте, теть Клав.

— Здравствуй, Юра! — обрадовалась вахтерша. — Че там?

— Ботвиннику я понравился, на чемпионат РСФСР меня отправит, — коротко отчитался я и добавил. — Не пью.

Тетя Клава хохотнула.

— Мои ничего про Таню не говорили? — спросил я.

— Ничего не говорили, Юрочка, — почти виновато ответила теть Клава.

— А сами они как? — спросил я.

Вахтерша бодро затарахтела:

— Хорошо все. Костенька с Людочкой на свадьбу пригласили, летом, а мне, старой даже пойти не в чем, но ничего, придумаю как нарядиться. А Ирочка… — она захихикала так, будто ей двадцать, и я подумал о том, что девушки остаются девушками даже в пожилом возрасте. — Витьку при всех послала, прямо в буфете на большой перемене. Сказала, что даже если он все должности в Союзе займет, ей даром не нужен будет, потому что она усы терпеть не может. А он — слыш? — где-то бритву прямо на перемене нашел, и в буфет вернулся уже без усов.

Я невольно посмеялся с тетей Клавой.

— Эх, молодежь, — вздохнула она, и я услышал отзвук ее улыбки. — Мы тоже когда-то такими были, но война… — вздохнула уже без улыбки. — Ой, я же не все рассказала, а у тебя деньги сгорают. Про рыжего, который от нас вылетел рассказали — в деканате уже приказ об отчислении подписывать собирались, а отец Марата до самого ректора дошел. Прямо по коридору, с сумками. Половину свиньи припер, не меньше. Марата еще семестр подержать согласились, дать возможность хвосты сдать и вообще исправиться. Он теперь, — рассмеялась. — С синячищем вот такенным ходит, отец уму-разуму учил.

Эх, коррупция!

— Дела, — оценил я.

— Те еще дела, — согласилась тетя Клава. — Ах да, Лешка приезжал, я ему все-все передала, что ты просил. Хороший папа у тебя, трудолюбивый, молоко сказал и дальше возить будет.

Солярка казенная, молоко — тоже, почему бы не приехать раз в недельку расторговаться «по семнац»? Да и не в деньгах дело — просто схемку Алексей считает полезной для моего спокойного существования.

— Весь в меня.

Тетя Клава рассмеялась, и мы попрощались. Оставив за два звонка почти рубль, я поморщился на остатки мелочи, а потом вспомнил, что я в СССР, где деньги особо-то не нужны — тем более я привык у Шилова на шее сидеть. Фигня, прорвемся. Мне бы только узнать, что с Таней случилось — тоска на душе такая, что хоть вой.

Серенькое небо, серенькие московские улочки, грязный снег на клумбах и ледяной, норовящий забраться под пальто поглубже ветер нисколько не прибавили настроения, и домой я вернулся подавленным. Жилищные условия у нас с Шиловым временно улучшились — Вера Алексеевна велела гражданскому супругу переехать к ней, и «двушечка» осталась в полном нашем распоряжении.

Юру я нашел там же, где оставил утром — в гостиной, на диване, перед шахматной доской на журнальном столике.

— Жрать хочешь? — спросил я его.

Душевные страдания не обязательно усиливать аскезой. Подумав, Шилов кивнул:

— Хочу.

Но не настолько, чтобы самому чего-нибудь перехватить.

— Ща, — пообещал я.

В холодильнике нашлась банка кильки — открытая — в шкафчике — сверток сушек, сахар и много разного чая. Хлеба — нет. Я с утра запасы не проверял, а зря — мог бы по пути зайти.

— Жрать нечего, пошли покупать, — позвал я Юру.

Он предпочел духовные ценности материальным:

— Давай лучше потерпим и поиграем.

— Не, не потерпим, — отказался я. — Одевайся.

— Да толку с меня? — поморщился Шилов. — Вон кошелек возьми, в пальто, в кармане внутреннем.

Ладно. Нифига себе у мастера спорта тут! Десятка, еще одна, две по двадцать пять… Всего — четыреста тридцать два рубля. Хорошо живет — рассказывал, что ему помимо положенных мастеру спорта выплат еще и за эксклюзивность триста рублей доплачивают — он же в Сибири такой один. Может вторым стать? По сто пятьдесят на брата сверху выплат мастера — плохо разве?

С Шилова не убудет, поэтому я послал подальше рудименты совести — не на шее сижу, а типа занимаюсь обеспечением жизнедеятельности, потому что Юра стараниями Лидии погряз в бытовой инвалидности — и решил сходить на рынок. Далековато, на метро ехать придется, но интереснее, чем гастроном возле дома.

— Рупь двадцать, милок, с-под своих курей, — озвучила цену яиц бабушка за прилавком. — Пасха скоро, красить — самое оно, гляди какие! — она показала мне идеально ровное, чистое, без всяких перьев и помета, яичко.

— Красота, — оценил я. — Рупь десять?

— Да куда уж меньше-то? — вздохнула бабушка. — Корм-то нынче дорогой, я ж не помоями кур кормлю, а комбикормом. Плюс дорога еще — нам с колхоза знаешь, сколько на автобусе пилить? Рупь пятнадцать.

Годится, что там дальше?

Ого, какая картошечка!

— Двадцать пять копеек, брат, — с едва уловимым акцентом озвучил цену армянин.

Крупная, чистенькая — в Красноярске за картошку похуже на рынке пятьдесят просили.

— Два кило возьму, — даже не стал я торговаться.

Дальше я шел бурча себе под нос бессмертное «жируют проклятые москвичи». Да хрен там «жируют» — вон молочка, вся дороже, чем у нас. В логистику и как бы не существующие в СССР рыночные законы спроса и предложения все упирается. В столицу отовсюду товары везут, торговцев и покупателей много, поэтому как-то саморегулируется. Рынок — это рынок, а вот категории снабжения штука реально несправедливая: в государственных магазинах тут цены в среднем пониже. О наличии товаров уже и не говорю. В мои-то времена хоть понятно было, почему так — рыночные отношения полным ходом, а Москва сама по себе генерировала чудовищные деньги, а здесь? Типа чтобы москвичи не бунтовали, а провинция — хрен с ней? Полагаю — так. Любит Родина витрины строить. Но мне-то что? Вокруг меня, когда стану важным шахматистом, сами собой «шныри» образуются, которые достанут что угодно — только попроси и заплати.

Дальше — мясо. Говядина на полста копеек дешевле, чем в Красноярске. Дешевле оказалась и свинина — взял килограмм. На выходе с рынка я добавил к поклаже немного лука, триста граммов такого себе (а другого нет) сыра, и все-таки зашел в гастроном возле дома, за майонезом и хлебом. Масло брать не стал от чистой классовой ненависти к фасованным фабрично брикетам. Ишь ты, заворачивают они! Совсем зажрались.

Вернувшись домой, я решил даже не пытаться припахивать Шилова и организовал мясо по-французки сам. Сырок бы получше, но все равно вкуснятина. Юра налегал на мясо, игнорируя картошку, и на последнюю пришлось налегать мне. Хитрожопый, блин.

К тому, что мастер спорта свою тарелку даже в раковину не ставит, а просто уходит с кухни, я уже привык. Замочив посуду, решил помыть попозже и вернулся в гостиную. Шилов уже успел расставить фигуры на изначальные позиции:

— Тебе тренироваться надо.

— Надо, — согласился я и подошел к шкафу с покосившейся дверцей. — Давай я белыми. Пешка как обычно.

Озвучив ход, я взялся за отвертку и принялся поправлять шкаф, доверив Юре сидеть на диване и двигать фигуры. Удобно.