На следующий день Таня не пришла в институт. Поговорив с ее подругами из группы, я получил в ответ только пожимания плечами — сами не в курсе. Заволновавшись, потому что событие из рук вон редкое, я дождался большой перемены и пошел звонить домой Воронцовым с телефона-автомата. Трубку сняла «тёща»:

— Алло?

— Здравствуйте, Юлия Викторовна, — поздоровался я. — Это Юра. С Таней все в порядке?

— А, Юра, — скуки и недовольства в ее голосе почти не было слышно. — Танечка приболела, сейчас в поликлинике, а потом дома побудет. Не волнуйся, готовь подарок — к восьмому марта она выздоровеет, — и Юлия Викторовна как-то ненатурально рассмеялась.

— А во сколько она придет? Может я перезвоню?

— Да ну, такая мелочь, — протянула она. — Она сама просила передать, чтобы ты из-за нее от дел не отвлекался. Все, бежать надо, а то курица сгорит.

Покачав бровями на разразившуюся короткими гудками трубку, я пожал плечами, повесил ее на место и трусцой побежал к институту — холодно без пальто. Все равно вечером позвоню, хотя бы привет передать — уверен, теща Тане о том, что я звонил, не расскажет от большой ко мне любви.

Сесть за стол в буфете и просто «держать» его всю перемену в эти времена нельзя, поэтому Костя и Витя, которые уже поели, встретили меня возле него с гостинцами — Костя припас для меня бутерброд из двух кусков хлеба с толстым слоем кабачковой икры между ними, а Витя — кусок хлеба одинокий, зато украшенный лежащей на нем котлетой.

— Спасибо, мужики! — растроганно поблагодарил я и откусил мощный кусок котлеты.

Второй бутерброд оставлю на десерт.

— Че там? — спросил Костя.

— Теща говорит — заболела, — поделился я. — В поликлинике сейчас. Вечером еще позвонить попробую.

— Правильно, — одобрил Витя. — Такая и не сказать может, а тебе потом обиды разгребай.

— Вот-вот, — согласился я, дожевав котлету и достав из портфеля термос.

Бесконечно полезная вещь.

— Странно, — оценил тем временем ситуацию Костя. — Заболеть-то кто угодно может, но сейчас не сезон еще.

— Может отравилась чем? — предположил Витя.

— Девчонки сказали, что не в курсе, — поделился я, налив полную крышечку сладкого, парящего чаю.

— А то они тебе скажут, — фыркнул Костя.

— У них женская солидарность, — глубокомысленно кивнул усатый. — Идем-ка, еще раз спросим.

Витя сунул руки в карман пиджака и пошел по коридору. Мы с Костей переглянулись, пожали плечами и пошли за ним.

В аудитории 203 собралась уже почти вся группа. Наши цели — Лариса и Марина (две Марины на группу у нас) — сидят у стеночки, о чем-то треплются.

— Девчонки! — привлек их внимание Витя, опустившись на пустое место рядом. — Что с Таней?

Смерив нас взглядом, Лариса задержалась на мне, изобразила на лице легкое презрение и повернулась к моему защитничку:

— А тебе-то че?

— Группа волнуется, — не моргнув глазом соврал усатый.

— А че не поток? — фыркнула Лариса.

Марина издевательски захихикала.

— Будет нужно — и поток заволнуется, — не смутился Витя. — В деканате сказали, что справки или записки от родителей нет.

Врет.

— У Ирки спроси, мы-то че? — пожала плечами Марина.

Про Иру я совсем забыл, но сомневаюсь, что она знает больше.

— Кто вообще знает больше, чем деканат? — добавила Лариса.

— Вы, — ответил Витя.

Пауза.

— А тебе не стыдно на нас профком натравливать? — спросила меня Лариса.

Немного неловко, но чего такого?

— Профком — это структура, а Витя — еще и человек, — парировал я.

— Вот и идите заниматься своими человеческими делами, — помахала на нас рукой Марина.

— Ни одного прямого ответа, — заметил Костя.

— Знают, но не говорят, — согласился с ним Витя, с прищуром глядя на девушек. — Почему?

— Потому что нос не в свое дело суешь! — фыркнула Лариса.

— И вообще — даже если мы что-то знаем, обещали не говорить, — добавила Марина.

Витя просветлел, Лариса укоризненно покосилась на подругу.

— Ладно, секреты мы уважаем, — решил я остановиться на этом. — Пошли. Спасибо, дамы.

— Не обляпайтесь, сударь, — показала мне язык Лариса.

Мы направились к своему закутку во втором ряду у окна. По пути Витя спросил:

— Ты че? Еще немного, и мы бы их раскололи.

— А они бы нажаловались, и мне бы прилетело от Тани, — объяснил я.

— За что? — не понял Витя. — Ты же наоборот — волнуешься.

— За нарушение личных границ, — просветил я его с высоты XXI века. — Раз девчонки знают, а я — нет, значит мне и не надо.

— А зачем гриппа стесняться? — спросил Костя.

— Да кто этих девчонок знает? — поморщившись, пожал я плечами. — Может не хочет, чтобы я ее сопливой увидел.

— У Люды недавно прыщ на носу вскочил, она от меня три дня пряталась, — кивнул Костя. — Смешная — что мне этот прыщ?

Мы вздохнули — «безлошадный» Витя за компанию. Ему бы вокруг посмотреть, а не только на должность Ирины — так-то видный жених, как бы грустно это не звучало, с карьерными перспективами и железобетонной уверенностью в себе.

После занятий и секции я решил не тратить копеечки на телефон-автомат и позвонил Воронцовым с вахты общежития.

— Все хорошо, спит сейчас, — пробурчала Юлия Викторовна. — А мне, вообще-то, завивку делают! Никуда Таня не денется, иди в шахматы играй и не дергай меня по пустякам.

— Не повезло тебе с тещей, — заметила слышавшая разговор тетя Клава и усмехнулась. — А может и наоборот, с такой как за каменной стеной.

— Не расшибиться бы об эту стену, — вымучил я шутку и расстроенный пошел в комнату.

Странно это все.

* * *

Меня разбудил стук в дверь. И не только меня.

— Кого там нелегкая принесла? — пробубнил Костя.

Пока он бубнил, я успел посмотреть на будильник — 2.10 ночи — и вылезти из-под одеяла в холодный и неуютный внешний мир.

— Ща, — пообещал я разобраться и пошел открывать.

За дверью стояла одновременно ожидаемая и неожиданная тетя Клава — седые волосы убраны в бигуди, лицо — заспанное, глаза за очками красные:

— К тебе, — почти даже без обвинения в голосе ткнула она вправо пальцем и пошла к себе, зевая на ходу.

Справа от двери стоял Шилов, в пальто, шапке и с чемоданом в руке. Вот его я увидеть совсем не ожидал. Настолько, что первая мысль была даже не о шахматах:

— Ты че, Юр? Лида выгнала?

— Одевайся, — он без приглашения пошел на меня чемоданом вперед и почти впихнул меня в комнату. — Самолет через два часа, давай, шевелись, — поставил чемодан на пол.

— Че? — не понял я.

— Самолет. Два часа. Сбор, — повторил он «понятнее».

— Здрасьте, Юрий Михайлович, — поздоровался с гостем Костя. — Чай будете?

Витя настолько мощно всхрапнул, что меня пробрала зависть. Незамутненное сознание карьериста в этом плане мало чем от чистой совести отличается.

— Спасибо, я ненадолго. Спи, — разрешил Шилов Косте и напомнил мне. — Собирайся ты уже!

— Да куда⁈ — раздраженно спросил я.

— В Москву, — ответил Юра.

Не по плану! Не по моему — по плану самого Шилова сотоварищи.

— Надолго?

— Как получится, — ответил он.

— Чемпионат?

— Будет тебе чемпионат, только сначала в Москву нужно слетать, — Юра расстегнул пальто, стянул шапку, пододвинул к себе табуретку ногой и сел. — Ботвинник внял нашим уговорам и согласился уделить тебе шесть часов времени. Но в какой день — пока не решил.

Костя восхищенно вздохнул, а Витя, словно по волшебству, проснулся и переспросил:

— Тот самый Ботвинник?

— Других и нет, молодой человек, — ответил Шилов, показав, что имя или фамилию хотя бы одного моего соседа благополучно решил не запоминать.

Я тем временем оделся и начал забрасывать вещи в чемодан. Шилова грузить смысла нет, но себя я нагружал от всей души. Я вполне осознанно ждал момента, когда меня выдернут в Москву, но как-то неожиданно резко он настал. Сейчас съезжу, Ботвинник меня посмотрит, скажет свое веское слово, а дальше… А непонятно, что дальше. В моментах непонятно, по конкретным дням календаря, а глобально — вполне: когда я вернусь в Красноярск, это будет ненадолго — вещи собрать и бумажки нужные подписать. Все, кончилась Сибирь, пора идти дальше. Хочется? Очень хочется, если слушать амбиции. И очень не хочется, если слушать другое. Я здесь обжился. Мне здесь было хорошо. По большей части хорошо.

Здесь — Юрины родители. С Алексеем я по-настоящему подружился, Анну Петровну уважаю, Ксюшка — классная, а маленькому Кольке придется впервые нажать на педальки машинки без меня.

Здесь — вот эти два пацана. Блондин — друг. Лучший друг в этой реальности. Вон, с койки встал, свет включил и помогает мне собираться — вынимает из моей тумбочки мои документы и складывает стопкой на стол. Ценю. Второй — усатый — много бесил, и порой даже сейчас это делает, но с каждым днем все меньше и меньше. Привык я к Вите, и он в нынешней своей ипостаси очень даже неплох.

Здесь — секция с ребятами и Гордеевым. На следующий турнир мы должны были ехать втроем — я, Дима и Федя. И я уверен, что оба они набрали бы неплохое количество баллов.

Здесь — восьмое марта. Стих выучен, отрепетирован, торт на нужное число персон рассчитан. Да даже Костя спеть уже готов — уговорили. Но придется девчонкам обойтись в этом году без Асадова.

Здесь — Таня. Я почти уверен, что смогу «перевести» ее учиться в Москву, поближе ко мне. Почти уверен, что она согласится. Но сейчас, в предельно странной ситуации… Мы же даже не поговорили! Не поговорили, а я — сваливаю непонятно на сколько!

— Такси ждет, — снова поторопил Шилов.

А мне-то что? Не мне за него платить. Но ускориться нужно ради остановки на вахте.

— Кость, батя приедет, скажешь ему? — попросил я. — Я с Москвы-то на почту им позвоню, но…

— Конечно, Юр, — отозвался Костя.

— Про масло с ним поговори — лишним не будет, — добавил я.

— Поговорю, но себе ни копейки, — кивнул блондин.

— Какие «масло» и «копейки»? — не понял Витя.

— Да неважно, колхозные дела, — отмахнулся я. — В деканате-то в курсе? — спросил я Шилова.

— Гордеев расскажет.

— А мы — остальным расскажем! — оживился усатый. — Весь институт должен знать и гордиться тем, что ты едешь к самому Ботвиннику! Подумать только — обычный паренек из сибирского колхоза…

— Подсобного хозяйства, — поправил я.

— … В недрах тайги, — не внял поглощенный пафосом момента Витя. — Меньше чем за год проходит путь от любителя до шахматиста, которым интересуется корифей Советской шахматной школы!

— Скорее «патриарх», чем «корифей», — поправил Шилов.

Пока они трепались, я закончил с чемоданом, распихал документы по внутренним карманам, сунул резервную десятку в пришитый к трусам карман, кошелек с остатками наличности во внутренний карман пиджака, добавив туда же сберкнижку. Готов.

— Ребят, Тане подарок передать будет нужно, если я к 8 марта не вернусь, — попросил я.

— Передадим, — пообещал Витя, но я был уверен, что передаст Костя.

— Вроде все, — вздохнул я и пожал руку «Арыйцу». — Не прощаемся.

— Возвращайся с победой, — пожелал усатый, когда я пожал руку и ему.

— Наконец-то, — проворчал Шилов, вернул шапку на голову, подхватил чемодан, и мы с ним спустились на вахту.

— Полторы минуты, Юр! — попросил я и снял трубку телефона.

Тетя Клава выглянула из коридора с комнатами для работников общежития:

— Я про Ботвинника только по радио слышала, а ты — к нему едешь.

— Попробую достать для вас карточку с автографом, — ответил я, набирая номер.

— Да не ответит пассия твоя, нормальные люди по ночам спят, — сочувственно вздохнула вахтерша.

— Ниче, попытка не пытка, — слушая гудки, ответил я.

Шилов красноречиво посмотрел на часы.

Гудок, еще гудок… Ну давайте, кто-нибудь! Желательно — Таня или хотя бы ее отец. Да даже на тещу согласен, хотя бы передать, что я на время уезжаю…

Длинные гудки сменились короткими. Я набрал номер снова, и услышал только короткие. Ясно, советский «беззвучный режим».

— Не переживай, Юрка, — с мягкой улыбкой подбодрила меня тетя Клава. — Ночь просто. И простуда. Лети с легкой душой — нельзя с тяжелой лететь, самолет не взлетит.

Повесив трубку, я не смог не улыбнуться в ответ:

— Спасибо, теть Клав.

Не то чтобы отлегло, но как-то все-таки легче стало. Много, ой много людей за какие-то полгода в меня поверило. Многие будут по мне скучать. И многие будут надеяться, что это — не зря: просто настало время для меня идти дальше. Лишь бы путь этот был не зря.

Холодная тьма вонзилась иглами в лицо, царапнула голую шею, ледяной воздух почти заставил закашляться. Шилов несся вперед чуть ли не вприпрыжку, и я его понимал — богато живет мастер спорта, но счетчик-то тикает, а мы — не едем.

В машине было тепло, шуршала печка, но водитель испортил впечатление дымящейся в его зубах «Беломориной» при закрытых окнах. Хреново все-таки, что Брежнев курильщик — я уже пару раз пытался просить окружающих не дымить в закрытых помещениях, но в ответ ловил «генсек курит — а мне нельзя?».

— Едем? — спросил таксист.

— Ну конечно едем! — нервно ответил Шилов одновременно с появлением на счетчике лишней копеечки.

В моей голове тоже щелкнуло. Ботвинник! Тот самый Ботвинник! Это почти как со Сталиным познакомиться, потому что Леонид Ильич при всем уважении не тянет. Обыграю ли Ботвинника или тех, кого он посадит играть против меня ради поддержания личного авторитета? Обыграю, и ради этого не постесняюсь расчехлить программу.

— Трудно меня к Ботвиннику пропихнуть было?

— Не так, чтобы трудно, — пожал плечами Шилов. — Мой учитель — его ученик. Я поначалу просить не хотел, регалий-то у тебя нет, а потом, когда ты «Буревестник» в пух и прах разнес, решил, что пора — здесь для тебя соперников не осталось.

— А у тебя был учитель? — удивился я.

— У всех людей хоть какой-то учитель, но есть, — фыркнул Юра. — Старенький уже совсем, в библиотеке имени Горького работает. Я ему записи твоих игр показал. Цени.

— Очень ценю, — признался я. — Но отплатить получится едва ли.

— А ты уже, — улыбнулся Шилов. — Не зря я в Сибири жить остался — вот, потенциального гроссмейстера миру открыл. Буду теперь до конца дней своих гордиться и искать новых — если один завелся, значит и другие будут.

— Бог даст — будут, — на автомате ответил я.

— Шахматисты — и верующие? — удивился водитель. — А Ботвинник что, тоже верующий?

— Атеист, — ответил Юра.

— Ну слава Богу, — с облегчением вздохнул таксист.

Так и живем.