Январь подходил к концу. Большая часть первокурсников успешно пережила первую сессию и расслабилась до преддверия следующей. Я получил очередную повышенную стипендию и — благодаря Вите — еще одну материальную помощь. На этот раз — сто пятьдесят рублей, потому что турнир попрестижнее выиграл. Родителям и сестре с племянником теперь окончательно ничего не надо, поэтому я позволил себе новые брюки и непромокаемые ботинки на весну. Последние немного ношеные, но это даже хорошо — не только по цене комиссионки урвал, но и разнашивать ценой мозолей не придется.

Новогодний подарок я смог вручить Тане только в двадцатых числах, когда она вернулась с моря. В буфете гастронома около Театра кукол был почти пусто, до конца рабочего дня еще пара часов, поэтому мы с комфортом и уютом расположились в углу подальше от окон, от которых сквозит холодом — на улице немного выше тридцатника.

— В палате все время сидела, книжки читала, — делилась со мной недовольная девушка. — Тоже мне, додумалась среди зимы на море ехать!

— Нужно было завести курортный роман, — улыбнулся я.

— О, знал бы ты! — закатила глаза Таня. — Мамаша мне сначала одного директорского сыночка сватала, потом — мальчика-одуванчика, будущего ученого. В конце, от расстройства, даже агронома с перспективами председателя колхоза притащила.

— Какой богатый выбор, — оценил я. — Надо было агронома хватать, ему для объездки полей коня выделяют.

— Думаешь, белого? — рассмеялась Таня, обхватив мою руку плотнее.

— Обязательно белого! — рассмеялся я.

Забравшись в портфель, я достал небольшой, перевязанный красной лентой, бумажный сверток:

— Это тебе. С Новым годом.

Пошевелив носиком, Таня заявила:

— Чую хорошую книгу!

Аккуратно развязав ленту, она пошелестела бумагой, и взяла в руки небольшой, толстый синий томик. Проведя пальцем по корешку, озвучила название:

— Булгаков. «Мастер и Маргарита». Спасибо. Книга прекрасная, но я ее в «Москве» читала.

С 66-го по 67-й журнал печатал, восторг филологов и филологинь описать невозможно — и в мои-то времена миллионы людей из «Мастера» культ пестовали, что про времена эти говорить?

— В «Москве» с купюрами печатали, — ответил я. — Открой.

Таня открыла, перевернула пару страниц…

— Курсив! То, чего не было?

— Полнее сейчас в мире нет, — улыбнулся я.

— Издательство «Посев», — нашла Таня выходные данные. — ФРГ? — понизила голос до шепота и оглянулась.

— В лагеря за измену не закроют, но лучше никому не показывать, — спокойно ответил я.

— Настоящая контрабанда! — завороженно провела она пальцами по обложке. — Как достал-то?

— В блиц кое-у-кого выиграл, — улыбнулся я.

Зашел подарок — книга и сама хороша, но еще и сдобрена сладостью почти запретного плода. Дарю не столько текст, сколько доверие — технически Тане ничего не мешает пойти и заложить меня с потрохами.

— Существует ли что-то, что простой советский шахматист не может выиграть в «блиц»? — рассмеялась Таня.

— Принцессу выиграть не получится — ты такая одна, — улыбнулся я и достал из кармана белого коня, поставив его на стол.

Девушка покраснела щечками и перевела тему:

— У меня для тебя тоже подарок есть.

— Весь в нетерпении, — признался я.

Таня достала из портфеля бумажный сверток, перевязанный такой же, как у меня, лентой. Я бы разрезал для скорости, но решил повозиться с узелком. Так, что тут у нас…

Достав серый, вязаный шарфик, я провел им по щеке:

— Мягкий. Спасибо.

— Сама связала, — усилила подарок Таня.

— Мастерица, — улыбнулся я, накинул шарф на плечи и достал второй подарок — небольшую записную книжку в твердой кожаной обложке.

Открыв, нашел Танину дарственную подпись:

— «Любимому шахматисту, который почему-то не записывает ходы».

— Приятно до одури, — признался я. — Спасибо, любимая, — взял девушку за руку.

Придется немножко пользоваться — Таня не знает, что ходы у меня в голове программа в случае нужды записывает. И в целом не такая уж редкость — тот же Шилов с высоты своего мастерства в записях ходов не нуждается.

— Дома сейчас никого, — тихо сказала она.

По телу пробежала волна жара. Я-то размышлял, у кого из знакомых можно одолжить квартирку на пару часов, но Таня оказалась на ход впереди меня.

— Поедем или пойдем?

— На нашем любимом автобусе!

* * *

У Вити накипело, и первого февраля, когда мы после занятий собрались в комнате, он не выдержал:

— Неугомонный ты, Марат. У тебя четыре хвоста, вот-вот из института попрут, а ты…

— А че я? — перебил рыжий. — Мне что, не жить теперь?

— В армии жить будешь, дурачок, — фыркнул Костя.

— Ох давно выпрашиваешь, — сжал кулаки Марат. — Пойдем выйдем!

— Никто никуда не выходит! — вмешался Виктор. — Марат, ты пойми — если тебя отчислят, проблемы будут у нас всех. Вместе живем — получится недосмотрели за товарищем, не подтянули вовремя.

— Вот все и выяснили, — обвиняюще ткнул в него пальцем Марат. — О своей шкуре печешься, карьерист-приспособленец! Мало тебе потока, в профкомовцы всего филфака метишь!

— А ты метишь? — спросил я Витю.

— Вадим в этом году диплом получает, — ответил усатый и повернулся к рыжему. — Мечу — и что? Разве плохо иметь стремления и желание работать ради коллектива? Тебе бы хоть раз так попробовать, а не безвольным куском говна в проруби болтаться!

Грубое слово от Вити я услышал едва ли не впервые. Крепко его Марат достал.

— Я тебе морду набью, не посмотрю, что ты в профкоме, — заявил рыжий, спрыгнув с кровати.

— А ты попробуй! — насмешливо заявил Витя, сделав шаг к Марату.

— Ну-ка стоп! — влез между ними я, расставив руки. — Вы че, мужики? Вместе полгода прожили, вместе кушали…

— Вместе смотрели, как меня Бурцев по клумбе валял! — перебил рыжий.

— Ого! — хохотнул Костя. — Нам, оказывается, за придурошного альфонса в драку лезть надо было!

— Один на один драка-то была, — заметил я.

— Я бы за любого из вас вписался! — гордо задрал подбородок рыжий. — И пофиг, один или не один!

— Замечательно, — иронично похвалил Витя. — Но драться в жизни приходится редко, а работать — много. Ты должен правильно расставить приоритеты и сдать хвосты, а не с Матильдой Юрьевной миловаться!

Марат о бросившей его ради Бурцева Кате горевал недолго, и как-то подозрительно много времени начал проводить в институтском медпункте, которым заведует двадцатисемилетняя фельдшер Матильда Юрьевна. Прости Господи, но красивой ее назвать можно только после пары бутылок или если больше смотреть на ее квартиру.

— С кем миловаться и что делать я сам решу, — парировал рыжий и залез обратно на кровать. — Отвалите. Вон, к Сомину почему-то никаких вопросов, а я целибат держать должен?

— Юра — талантливый шахматист, и у него хвостов нет, — парировал Витя. — Если бы ты учился, к тебе бы тоже вопросов не было.

— Плевать на учебу, — вяло махнул рукой растянувшийся в кровати Марат. — В армию пойду, вернусь и восстановлюсь — после армии хрен выгонят. А вам придется терпеть — середина года, расселять никого не будут.

— Ты — неисправимый лентяй! — заклеймил его Витя.

— А ты — дятел! — парировал Марат.

Отчасти согласен с обоими, но вот эти вот переливания из пустого в порожнее настолько задолбали, что я принял решение и направился к шкафу.

— Ты куда, Юр? — спросил Витя.

— В деканат пойду, комнату поспокойнее просить, — не стал я скрывать.

Достали.

— Да какая комната среди учебного года? — забеспокоившись, усатый воспользовался аргументом Марата. — Занято все, а у нас такая секция замечательная, как раз на бригаду. Телевизор есть, радио есть, питание и дежурство налажены…

— Загорелась земля под ногами! — издевательски заржал рыжий. — Что, боишься, что важный КМС тебя с собой жить не позовет? — гоготнул и добавил. — А то и вообще «шумным» обзовет, тогда хана твоему профкому!

Преувеличивает мои возможности. Или нет? Я еще сам толком не разобрался. Может и зря в деканат схожу — разведут руками, и жди, пока неуспевающих отчислят. Ладно, попытка — не пытка, в таком составе я жить устал.

— В смысле «шумный»? — обиделся Витя. — Это ты здесь источник проблем. Единственный! Пока остальные над конспектами корпели, ты…

— Я Катьку с Матильдой тискал, — причмокнул Марат. — Тебе, целке, не понять, насколько это лучше конспектов.

Покраснев и сжав кулаки, Витя заявил:

— Я тебя ударю!

— Попробуй! — хохотнул Марат.

— Никто никого не ударит! — влез Костя.

— И так — через день да каждый день, — повернувшись к соседям, я застегнул ремень. — Вспомните, как все начиналось — мы же стихи читали, последним делились, а теперь одна сплошная ругань.

— А кто виноват? — фыркнул рыжий. — Вон, гнида усатая, — указал на Витю.

Косте пришлось обхватить Витю сзади.

— Даже не представляете, насколько мне неинтересно виноватого искать, — развел я руками, заодно надев пиджак. — Эту комнату уже не спасти, поэтому я умываю руки.

— Руки умывает он, а от переезда страдать придется всем, — заметил Витя. — Юра, одумайся — ну какие переезды? Сейчас этого лоботряса из института выпрут, снова дружно жить начнем.

— Лучше я начну пораньше, — ответил я, надев пальто.

Не хочется в вечернюю ледяную тьму идти, но терпеть вот это вот не хочется еще сильнее.

— Пожалеешь, — неуверенно заявил Витя.

Можно трактовать как угрозу, но что он сделает? Материальную помощь «зарубит»? Хрен там — я КМС с потенциалом мастера, меня по телеку показывают, про меня в газетах пишут, а Алексей из простого шофера «загадочно быстро» стал передовиком. Перерос я усатого, и он сам это понимает — вон какое бессилие на лице.

— Не о чем жалеть, Вить, — шнуруя ботинки, ответил я. — Когда вместо дома бочка пороховая, жить неприятно.

— Оскорбленный герой идет взывать к справедливости! — подколол меня в спину рыжий.

Не ответив, я вышел в коридор. Справа, на кухне, тихо бубнил телевизор. Оттуда же доносились голоса Иры и Люды. Жаль. Прав Витя — секция нашей бригаде обломилась замечательная, без лишних людей. Но не прав в своих воспитательных беседах и прочем. Рыжий, конечно, ведет себя специфически, но почему нельзя после первых бесплодных попыток его «исправить» просто забить и подождать, пока Марата отчислят и выселят? Видно же, что только хуже делает, но все равно продолжает.

— Чего смурной такой? — заметила выражение на моем лице тетя Клава, когда я спустился на вахту. — С родителями что-то?

Беспокоится не на шутку. Приятно.

— Все хорошо, теть Клав, просто накатило всякое, — выдавил я улыбку. — Прогуляюсь.

— Прогуляйся, — одобрила она и понизила голос. — Только — слыш? — не пей. В такие моменты сложнее всего, но они пройдут.

Какая хорошая женщина. А если в другую общагу переселят? Придется схему «по симнац» заново выстраивать. К черту, я уже решил.

— Не буду, теть Клав, — ответил я. — Я же обещал.

— Мужик! — одобрила она. — Слово дал — слово сдержал! Побольше бы таких.

Махнув вахтерше рукой, я вышел на освещенное лампочкой крыльцо. За аркой, на улицах, топал, гудел и шумел разговорами закончивший рабочий день город. Минуя наполненные людьми остановки и пару раз перебежав дорогу, я добрался до института. Окно деканата светится, значит кто-то там есть.

На вахте я сработал на опережение:

— Здрасьте, теть Галь, я в деканат.

— Здравствуй, — буркнула вахтерша, не отрываясь от разворота «Комсомолки».

Я поднялся по лестнице и, невольно приглушая гулкие в тишине шаги, дошел до деканата. Тук-тук.

— Войдите!

Секретарь, как обычно, тарахтела клавишами машинки.

— Здравствуйте. Павел Семенович на месте? — спросил я.

— Без записи не принимает, — она лязгнула кареткой и подняла на меня взгляд. — А, это ты, — изобразила подобие улыбки. — Попробуй, — кивнула на дверь.

— Спасибо, — поблагодарил я и постучал в дверь декана.

— Да?

Открыв, я заглянул внутрь — Крылов в кабинете сидел в одиночестве, корпя над кипой бумаг за своим столом.

— Здравствуйте.

Подняв взгляд от бумаг, декан немного похлопал на меня глазами и узнал:

— А, Юра! Здравствуй. Проходи, присаживайся. Чаю хочешь? С ватрушками, супруга напекла.

— Буду благодарен, Павел Степанович, — сняв пальто и повесив его на спинку стула, я сел на другой.

Вжав кнопку селектора, декан попросил:

— Людочка, сделайте нам, пожалуйста, чаю.

Отпустив, демонстративно отодвинул бумаги и сложил руки на столе, наклонившись ко мне.

— Проблема есть, Павел Степанович, — поделился. — Вроде бы мелочь, но подтачивает.

— Как камешек в ботинке, — ободряюще улыбнулся декан.

— Так, — принял я метафору. — Соседи мои — отличные товарищи. Если будет нужно, каждому из них помогу, чем смогу. И знаю — они ответят тем же.

— Допустим, — кивнул декан.

— Пока вдвоем или втроем — все нормально. Да и вчетвером долго было нормально — питание общее наладили, по-товарищески, график дежурства соблюдаем…

— Но шумно, — догадался декан.

— Шумно стало, — поморщившись, кивнул я. — Я дома-то по сути только ужинаю и ночую, остальное время здесь и у Юрия Михайловича, и очень не хочу показаться мелочным, но вот эти два-три вечерних часа мешают. Если с этим ничего нельзя сделать, может и на пользу пойдет — подольше у Юрия Михайловича в шахматы играть буду и тренировать способность абстрагироваться…

— Нет уж, страдать и прятаться мы тебе не позволим, — перебил Павел Степанович и снова нажал селектор. — Людочка, ты здесь?

Ответа не было.

— Ладно, сейчас чай принесет, и позовем Федора Викторовича — он вроде бы домой еще не ушел.

Зам декана по «общажной» части.

— Спасибо большое, Павел Степанович, — поблагодарил я.

— Не за что пока, — отмахнулся он. — Только вот что, — он устроился на стуле поудобнее. — Комнат на одного у нас нет. Технически можем тебе в соседи «мертвую душу» записать, но сам знаешь, как у нас секреты расходятся.

— Быстрее, чем обычное, — кивнул я.

— Узнают, а дальше начнется — почему одним всё, а другим — ничего.

— Понимаю, Павел Степанович. Если можно, я бы хотел Костю Журавлева соседом оставить. Он мой лучший друг.

— Разберемся, — обнадежил декан.

Дверь открылась, и секретарь поставила на стол поднос с парой парящих чашек.

— Спасибо, Люд, — поблагодарил Павел Степанович. — Позови Федора Викторовича, пожалуйста, и еще чашку организуй, — он повернулся ко мне и оживился. — Хорошо, что ты пришел, Юра. Я спросить хотел — в четвертой игре турнира…