Муж засматривается на других женщин. Жена не одобряет. В конце симпатичный поворот, скорее даже выверт. Ты хороший читатель и, наверное, предугадаешь его. (Теряет ли поворот, оттого что просматривается издалека? Служит ли поворот, который невозможно предвидеть, показателем неудачно построенного повествования? Такими вопросами стоит задаваться, когда пишешь.)

Это мало касается литературы, но… однажды ты можешь задуматься о браке. Выбирай того, кому кажется, что ты единственный человек в комнате.

Исмей сидит у себя в прихожей. Ее ноги скрещены так, что ступня одной охватывает икру другой. Эта поза, увиденная однажды в исполнении телеведущей, произвела на Исмей сильное впечатление. Так может сидеть только женщина со стройными ногами и гибкими суставами. Исмей думает о своем платье — оно шелковое, а за окном осень. Как бы не замерзнуть.

Она поглядывает на телефон. Уже одиннадцать, и это значит, что начало церемонии она пропустила. Может, ехать без него?

Все равно опоздала, думает Исмей, какой теперь смысл идти одной? Лучше подождать, пока он явится, и всласть на него накричаться.

Дэниел переступает порог в 11:26.

— Прости, — говорит он. — Ребята из моей группы решили пропустить по стаканчику, а потом пошло-поехало. Ты ведь знаешь, как это бывает.

— Знаю, — говорит она. Ей больше не хочется кричать. Молчание лучше.

— Очнулся у себя в кабинете. Боль в спине адская. — Дэниел целует ее в щеку. — Потрясающе выглядишь. — Он присвистывает. — Твои ноги по-прежнему шикарны, Иззи.

— Переоденься, — говорит она. — От тебя за километр спиртным разит. На машине сюда ехал?

— Я не пьян. У меня похмелье. Это разные вещи, Исмей.

— Удивительно, что ты еще жив, — говорит она.

— Пожалуй, — соглашается Дэниел, поднимаясь по лестнице.

— Захватишь мой палантин? — просит Исмей, но сомневается, что ее услышали.

На свадьбах вечно одно и то же, думает Исмей. Голубой костюм в полоску сидит на Эй Джее мешковато. Неужели нельзя было взять напрокат смокинг? Это же остров Элис, а не побережье Джерси. А невеста во что вырядилась? Платье не иначе с ренессанс-фестиваля. Оно скорее желтое, чем белое, и Амелия в нем похожа на хиппи. Винтажные вещи — это прекрасно, но не с ее типом фигуры. И кого она хочет обмануть этой огромной герберой в прическе? Делает вид, что ей двадцать лет, а у самой уже половины зубов нет.

«Да что это я, — удивляется Исмей, — откуда столько негатива?» Их счастье не означает ее несчастья. Или все-таки означает? Что, если в любой момент времени соотношение счастья и несчастья во вселенной одинаковое? Надо быть добрее. У злюк после сорока дурнеет лицо. И потом, Амелия — привлекательная женщина, пускай и не такая красивая, как Ник. Только посмотрите, как сияет Майя. Потеряла еще один зубик. А Эй Джей в каком восторге. Чуть не плачет от счастья, везунчик!

Не подумайте, она рада за Эй Джея, но свадьба для нее испытание. Гости веселятся, а она как будто еще раз хоронит сестру и не может отделаться от мыслей о многочисленных разочарованиях своей жизни. Ей сорок четыре. Она замужем за чересчур интересным мужчиной, которого больше не любит. За последние двенадцать лет она перенесла несколько выкидышей. По словам гинеколога, у нее предклимактерический период. Ну и черт с ним.

Исмей находит взглядом Майю. Какая симпатичная девчушка, и притом умница. Исмей машет Майе рукой, но та читает книгу и как будто не замечает ее. Ей никак не удается расположить к себе малышку, что удивляет окружающих: Майя любит общаться со взрослыми, а Исмей двадцать лет проработала учительницей и знает подход к детям. Двадцать лет. Кошмар. Незаметно для самой себя Исмей из молоденькой учительницы, на ноги которой засматриваются все мальчишки, превратилась в старую миссис Пэриш, которая ставит школьные спектакли. Людей забавляет, как она бьется над этими постановками. Они считают, что это глупо. Конечно, ее вклад переоценивают. Сколько лет она еще будет тянуть эту лямку, ставя один заурядный спектакль за другим? Через ее руки проходят сотни детей, но новой Мерил Стрип ни из кого не получается.

Исмей плотнее запахивает палантин и решает прогуляться. Она бредет по пирсу, потом снимает каблуки и выходит на пустынный пляж. Сентябрь заканчивается, и в воздухе пахнет осенью. Исмей пытается вспомнить название книги, в которой женщина идет купаться в море и в конце убивает себя.

Как просто, думает Исмей. Пока мелко, идешь. Потом плывешь. Заплываешь слишком далеко и не пытаешься вернуться. Вода наполняет легкие. Немного больно, но все быстро заканчивается. Ничего и никогда болеть уже не будет, и совесть чиста. Ты никого не потревожила. Может быть, тело когда-нибудь прибьет к берегу. А может, и нет. Дэниел даже не станет ее искать. А если и станет, то не слишком старательно.

Ну конечно! «Пробуждение» Кейт Шопен. С каким упоением она читала этот роман (повесть?) в семнадцать.

Точно так же покончила собой Майина мать, и Исмей в который раз задается вопросом, читала ли Мариан Уоллес «Пробуждение». Мысли о Мариан преследуют ее все эти годы.

Исмей заходит в воду, которая оказывается даже холоднее, чем она боялась. Я смогу, думает она. Надо просто идти вперед.

У меня получится.

— Исмей!

Она нехотя оборачивается. Ее зовет Ламбиазе, надоедливый коп, который дружит с Эй Джеем. Он несет ей туфли.

— Не холодно для купания?

— Чуть-чуть, — отвечает Исмей. — Решила проветрить голову.

Ламбиазе подходит ближе.

— Конечно.

У Исмей зуб на зуб не попадает. Ламбиазе снимает пиджак и набрасывает его ей на плечи.

— Больно, наверное, — говорит Ламбиазе, — смотреть, как место сестры занимает другая женщина.

— Да. Хотя Амелия вроде бы милая.

У Исмей текут слезы, но солнце почти село, и она не уверена, что Ламбиазе их видит.

— Свадьба как лакмусовая бумажка, — говорит он, — если ты одинок, на чужой свадьбе это ощущается как никогда остро.

— Да.

— Мы почти не знаем друг друга, и я, наверное, слишком много себе позволяю, но ваш муж идиот. Будь рядом со мной такая красивая и сильная женщина…

— Вы слишком много себе позволяете.

— Простите, — смущается Ламбиазе. — Я плохо воспитан.

Исмей кивает.

— Я бы не сказала, что вы плохо воспитаны, — говорит она. — Все-таки вы отдали мне пиджак. Спасибо вам за это.

— Осень приходит к нам рано, — говорит Ламбиазе. — Давайте вернемся в дом.

У барной стойки «Пекода», прямо под китом, которого по случаю торжества украсили рождественской гирляндой, сидят Дэниел и свидетельница. Джанин, хичкоковская блондинка в очках, поднималась по карьерной лестнице книгоиздательства вместе с Амелией. Дэниел не в курсе, но Джанин поручили следить, чтобы великий писатель не позволял себе лишнего.

На свадьбу Джанин пришла в легком желтом платьице, которое выбрала и купила для нее невеста. «Я знаю, что ты больше никогда его не наденешь», — объяснила Амелия.

— На такой цвет не каждая решится, — говорит Дэниел. — Но вам очень идет. Вы Джанин, верно?

Она кивает.

— Джанин, подружка невесты. Могу я спросить, чем вы занимаетесь? Или это будет слишком банально?

— Я редактор, — говорит она.

— Умная и сексуальная. С какой литературой работаете?

— Я занималась детской книгой о Гарриет Табмен[31], которой пару лет назад присудили премию Калдекотта[32].

— Впечатляет, — говорит Дэниел, хотя на самом деле разочарован. Он подыскивает себе новый издательский дом. Его продажи уже не те, что раньше, и ему кажется, что это недоработка издателя. Он хочет хлопнуть дверью, не дожидаясь, пока его выставят за порог. — Это же наивысшая награда?

— За первое место дают медаль. А моя книга получила премию.

— Уверен, вы хороший редактор.

— Откуда такая уверенность?

— Вы честно признались, что ваша книга не победила, а заняла всего лишь второе место.

Джанин поглядывает на часы.

— Джанин поглядывает на часы, — говорит Дэниел. — Ей скучно со старым писателем.

Джанин улыбается.

— Второе предложение вычеркиваем. Читатель и так догадается. Показывай, а не рассказывай.

— Если наш разговор пойдет в таком ключе, мне лучше выпить. — Дэниел делает знак бармену. — Водки. «Грей гус», если есть. И немного содовой. — Он поворачивается к Джанин. — Вам?

— Розового вина.

— «Показывай, а не рассказывай» — это бред сивой кобылы, Джанин, — наставляет собеседницу Дэниел. — Сид Филд придумал этот лозунг для сценаристов, и к романам он не имеет никакого отношения. Романы как раз таки рассказывают. По крайней мере, лучшие из них. И не надо делать из романа пародию на сценарий.

— Я читала вашу книгу, когда училась в средней школе, — говорит Джанин.

— О, зачем вы мне об этом сказали? Теперь я чувствую себя древним.

— Это был любимый роман моей мамы.

Дэниел исполняет пантомиму «Выстрел в сердце». Исмей похлопывает его по плечу.

— Я домой, — шепчет она ему на ухо.

Дэниел идет следом за ней к машине.

— Успокойся, дорогая.

За руль садится Исмей, поскольку Дэниел для этого слишком пьян. Они живут в самом дорогом районе города. Там все дома с видом, и чтобы добраться до них, нужно ехать в гору по извилистой, плохо освещенной дороге со множеством слепых зон и желтых знаков, призывающих быть внимательными.

— Ты немного поторопилась на этом повороте, милая, — говорит Дэниел.

Исмей представляет, как они съезжают с дороги и падают в океан. От этой мысли хорошо, даже лучше, чем от фантазий о самоубийстве. И тут она понимает, что не хочет умирать. Она хочет, чтобы умер Дэниел. Или чтобы он просто исчез. Да, исчез. Пусть живет, только не с ней.

— Я больше не люблю тебя.

— Не говори глупостей, Исмей. У тебя что ни свадьба, то истерика.

— Ты нехороший человек, — продолжает она.

— Я сложный человек. Возможно, меня нельзя назвать хорошим, но я точно не самый плохой. Наш брак ничем не отличается от миллионов других. Не вижу причин его разрушать.

— Ты стрекоза, а я муравей. И мне надоело быть муравьем.

— Какая-то детская у тебя аналогия. Уверен, ты способна на большее.

Исмей съезжает на обочину. У нее дрожат руки.

— Ты плохой. Но хуже всего то, что из-за тебя плохой стала я.

— Не понимаю, о чем ты.

Мимо них с визгом проскакивает машина. Она проходит настолько близко, что кузов их джипа дрожит.

— Разве можно останавливаться в таком месте, Исмей? Если хочешь поругаться, давай доедем до дома и будем ругаться сколько душе угодно.

— Каждый раз, когда я вижу ее с Эй Джеем и Амелией, мне тошно. Она должна быть нашей.

— Что?

— Майя, — говорит Исмей. — Если бы ты поступил правильно, она была бы нашей. Но ты, ты всегда плывешь по течению. А я тебе в этом потакаю. — Она смотрит мужу прямо в глаза. — Я знаю, что ты встречался с Мариан Уоллес.

— Это не так.

— Не ври! Я знаю, что она приехала умереть у тебя на пороге. Я знаю, что она оставила Майю тебе. Но ты оказался то ли слишком ленивым, то ли слишком трусливым, чтобы забрать ее.

— Если ты думала, что это правда, почему ничего не сделала? — спрашивает Дэниел.

— Потому что это не мое дело! Я была беременна и не считала нужным вытирать тебе сопли.

Еще одна машина проносится мимо, едва не счесывая им боковое зеркало.

— Но если бы тебе хватило духу прийти ко мне, я бы удочерила ее, Дэниел. Я бы простила тебя и взяла девочку в семью. Я ждала, чтобы ты хоть что-то сказал. Но ты молчал. Я ждала днями, неделями, годами.

— Думай что хочешь, Исмей, но Мариан Уоллес не была моей девушкой. Она была поклонницей, которая пришла на авторскую встречу.

— Ты меня за дурочку держишь?

Дэниел качает головой.

— Она была девушкой, которая пришла на встречу, и девушкой, с которой я один раз переспал. Разве я мог быть уверенным, что ребенок мой?

Он пытается взять жену за руку, но та ему не позволяет.

— Странно, — говорит Исмей, — у меня не осталось ни капли любви к тебе.

— А я по-прежнему тебя люблю, — говорит Дэниел. В этот момент свет чужих фар вспыхивает у них в зеркале заднего вида.

Сильный удар сзади выбрасывает машину на середину дороги, так что она перегораживает движение по обеим полосам.

— Кажется, я в порядке, — говорит Дэниел. — А ты?

— Нога, — отзывается Исмей. — Похоже на перелом.

Снова фары, теперь уже с другой стороны дороги.

— Исмей, надо ехать.

Дэниел оглядывается и успевает заметить грузовик. Какой поворот, думает он.

В первой главе его знаменитого первого романа главная героиня попадает в страшную автокатастрофу. Дэниел долго бился над этим эпизодом. Ему казалось, что он знает об автокатастрофах только то, что читал в книгах и видел в кино. Он, наверное, раз пятьдесят переписывал сцену аварии и все равно остался недоволен конечным вариантом. Получился какой-то рваный поток сознания в стиле поэтов-модернистов. Похоже на Аполлинера или Бретона, только гораздо слабее.

Да, думает Дэниел сразу после столкновения и за секунду до смерти, похоже. Описание вышло не таким уж плохим.