Протопостмодернистский рассказ о том, как заядлый игрок погорел на любимой лягушке. Сюжет невзрачен, однако «Лягушка» достойна внимания хотя бы из-за того, как Твен развлекается с образом рассказчика. (Когда я читаю Твена, у меня частенько закрадывается подозрение, что он веселится больше меня.)

«Скачущая лягушка» напоминает мне о том, как на остров приезжал Леон Фридман. Помнишь, Майя? Если нет, как-нибудь попроси Эми, чтобы она тебе рассказала.

Сквозь дверной проем я вижу, как вы обе сидите на ее старом пурпурном диване. Ты читаешь «Песнь Соломона» Тони Моррисон, а она — «Оливию Киттеридж» Элизабет Страут. Наш полосатый Хмур устроился между вами, и я чувствую себя самым счастливым человеком на свете.

Этой весной Амелия ходит в туфлях-балетках и посвящает магазину «Остров» больше времени, чем он, строго говоря, того требует. Шеф если и замечает, то не подает виду. Книгопечатание остается уделом джентльменов, и, кроме того, Эй Джей Фикри заказывает рекордные объемы продукции «Найтли», опережая чуть ли не все магазины в северо-восточном коридоре. Шефу неважно, что стоит за этими показателями: любовь, коммерция или то и другое.

— А что, если предложить мистеру Фикри установить прожектор над столиком «Найтли пресс» при входе в торговый зал? — спрашивает шеф у Амелии.

Этой весной, перед тем как Амелия садится на обратный паром до Хайанниса, Эй Джей целует ее и говорит:

— С твоей работой нельзя жить на острове. Ты слишком часто путешествуешь.

Амелия со смехом отодвигается от него на расстояние вытянутой руки.

— Это ты так предлагаешь мне переехать на Элис?

— Нет, я… Просто я думаю о тебе, — говорит Эй Джей. — Тебе было бы невыгодно переезжать на Элис. В этом все дело.

— Да, невыгодно, — соглашается Амелия. Мерцающим розовым ногтем она рисует у него на груди сердечко.

— Какой это оттенок? — спрашивает Эй Джей.

— «Розовые очки».

На пароме дают сигнал, и Амелия поднимается на борт.

Этой весной, дожидаясь автобусного рейса «Грейхаунд», Эй Джей говорит Амелии:

— Три месяца в году на Элис вообще невозможно попасть.

— В Афганистан и то легче добираться, — отзывается Амелия. — К слову, автобусная остановка — отличное место для такого разговора.

— Я стараюсь не думать об этом до последнего.

— Стратегия!

— Я так понимаю, она тебе не нравится. — Он берет ее за руки. Руки у нее крупноватые, но очень красивой формы. Как у пианистки или скульпторши. — У тебя руки художницы.

Амелия закатывает глаза.

— И ум торгового агента.

Ее ногти накрашены ярким пурпурным лаком.

— Какой цвет на этот раз? — спрашивает Эй Джей.

— «Дорожный блюз». Кстати, пока не забыла, ты не против, если я накрашу Майе ногти? Она каждый раз меня просит.

Этой весной Амелия ведет Майю в магазин косметики и разрешает взять любой лак на свой вкус.

— А как ты выбираешь?

— Иногда прислушиваюсь к тому, как я себя чувствую, — говорит Амелия. — Иногда думаю, как бы я хотела себя чувствовать.

Майя изучает ряды стеклянных пузырьков. Она выбирает красный, но потом ставит его обратно и снимает с полки радужно-серебристый лак.

— О, симпатично. А теперь самое интересное. У каждого цвета есть название, — говорит Амелия. — Переверни пузырек.

Майя переворачивает.

— Это же как название книги! «Жемчужный рассвет», — читает она. — А твой?

Амелия выбрала бледно-голубой.

— «Думай о хорошем».

В это воскресенье вместе с Эй Джеем на причал приходит Майя. Она обеими руками держится за Амелию и просит, чтобы та не уезжала.

— Самой не хочется, — говорит Амелия.

— Тогда почему уезжаешь? — спрашивает Майя.

— Потому что я здесь не живу.

— Почему ты здесь не живешь?

— Потому что моя работа в другом месте.

— Ты могла бы работать в магазине.

— Сомневаюсь. Твой папа, наверное, меня убил бы. И потом, я люблю свою работу.

Она смотрит на Эй Джея, но тот что-то внимательно изучает у себя в телефоне. Раздается гудок.

— Говори Эми «до свидания», — подсказывает Эй Джей.

Уже с парома Амелия кричит:

— Я не могу уехать из Провиденса. Ты не можешь уехать с Элиса. Это тупик.

— Да, — соглашается Эй Джей. — Как сегодня называется твой лак?

— «Думай о хорошем».

— Название с намеком?

— Нет.

Этой весной мать говорит Амелии:

— Ты сама себя обманываешь, Эми. Тебе тридцать шесть, и ты не молодеешь. Если ты хочешь детей, нельзя больше тратить время на отношения, которые заканчиваются ничем.

— Ты обманываешь Майю, — говорит Эй Джею Исмей, — если пускаешь эту Амелию в свою жизнь, не планируя с ней серьезных отношений.

— Нет таких женщин, ради которых стоит менять образ жизни, — утверждает Дэниел.

Июньское тепло заставляет Эй Джея и Амелию забыть об этих и других возражениях. Когда приходит пора презентовать осенний каталог, Амелия остается в городе на две недели. Она носит шорты из полосатой жатки и шлепанцы с маргаритками.

— Мы, наверное, будем редко видеться этим летом, — говорит она. — Сейчас начнутся командировки, а в августе у меня гостит мама.

— Я могу тебя навещать, — предлагает Эй Джей.

— До приезда мамы я буду перекати-полем, — говорит Амелия, — а к маминому характеру надо привыкнуть.

Эй Джей мажет солнцезащитным кремом ее сильную мягкую спину и приходит к выводу, что не может без нее жить. Он решает, что придумает ей повод приехать в город.

Не успевает Амелия переступить порог своего дома в Провиденсе, как Эй Джей уже звонит ей по «Скайпу».

— Я тут подумал, почему бы не пригласить Леона Фридмана на автограф-сессию? И лучше всего в августе, пока курортники в городе.

— Ты ненавидишь курортников, — говорит Амелия. Эй Джей при ней не раз возмущался летними гостями острова Элис: родителями, которые приходят к нему в магазин прямиком от мороженщика и разрешают маленьким детям бегать по залу, трогая все подряд руками; участниками театрального фестиваля, которые не в меру громко смеются; сезонными рабочими с юга, которые думают, что поход на пляж раз в неделю заменяет им все гигиенические процедуры.

— Неправда, — говорит Эй Джей. — Я люблю на них жаловаться, но при этом продаю им довольно много книг. К тому же Ник говорила, что, вопреки расхожему мнению, писателей лучше всего приглашать в августе. Людей к тому времени настолько заедает скука, что они в поисках развлечений готовы на все, даже ходить на авторские чтения.

— Авторские чтения, — повторяет Амелия. — То еще развлечение!

— С «Настоящей кровью», конечно, не сравнить.

Амелия не слушает.

— Вообще-то, мне нравятся чтения.

Когда она только начинала работать в книгоиздании, парень потащил ее в культурный центр «92-я стрит Y» на платный авторский вечер Элис МакДермотт. Амелия думала, что ей не нравится «Очаровашка Билли», но, понаблюдав, как МакДермотт читает отрывки из этого романа — как писательница жестикулирует, на каких словах делает ударение, — она поняла, что совершенно его не понимала. Когда встреча закончилась и они с парнем спустились в метро, тот извинился: «Прости, если я испортил тебе вечер». Через неделю Амелия с ним порвала. Какой же молодой она была, думает Амелия, и как непомерно высоко задирала планку.

— Хорошо, — говорит она Эй Джею. — Я свяжу тебя с агентом.

— Ты ведь тоже будешь?

— Попытаюсь. В августе ко мне приезжает мама, поэтому…

— Бери ее с собой! — выпаливает Эй Джей. — Давно хочу познакомиться с твоей матерью.

— Ты так говоришь, потому что еще с ней не знаком.

— Амелия, любимая, ты должна приехать. Я приглашаю Леона Фридмана ради тебя.

— Не припомню, чтобы я просила о встрече с Леоном Фридманом, — говорит Амелия. Но прелесть видеозвонка в том, что Эй Джей видит, как она улыбается.

В понедельник Эй Джей с самого утра звонит агенту, которому «Найтли» поручило вести дела Леона Фридмана. Как это обычно бывает, агентом оказывается двадцатишестилетняя девушка, совсем недавно получившая работу в издательстве. Ей приходится гуглить Леона Фридмана, чтобы понять, о какой книге идет речь.

— Круто! Первая заявка на «Увядший цвет».

— У нас в магазине книга пользуется спросом. Продано солидное количество экземпляров, — говорит Эй Джей.

— Возможно, до вас еще никто не проводил мероприятий с Леоном Фридманом. Вообще никто. Надо проверить. — Девушка ненадолго умолкает. — Давайте я узнаю у его редактора, насколько реально пригласить его на встречу. Я с ним не знакома, но, судя по фотографиям, он мужчина… зрелый. Можно, я вам перезвоню чуть позже?

— Если зрелость не помешает Фридману путешествовать, я хотел бы назначить встречу на последнюю декаду августа, чтобы мы захватили конец курортного сезона. Так он продаст больше книг.

Через неделю агент сообщает, что Леон Фридман еще не умер и в августе у него найдется время посетить «Остров».

Эй Джей сто лет не принимал у себя писателей. Он просто-напросто не умеет проводить такие мероприятия. Последние авторские чтения устраивались в магазине еще при жизни Ник, и организатором всегда была она. Эй Джей пытается вспомнить, что она делала.

Он заказывает книги, вешает в магазине плакаты с морщинистым лицом Леона Фридмана, размещает рекламные посты в социальных сетях и просит друзей и сотрудников делать то же самое. Но его не покидает ощущение, что можно сделать больше. У Ник всегда была изюминка, и Эй Джей пытается ее придумать. Писатель СТАРЫЙ, роман — коммерчески провальный. За что тут зацепиться? Сделать акцент на романтичности книги, умолчав о том, насколько она удручающая? Эй Джей решает позвонить Ламбиазе. Ламбиазе предлагает замороженные креветки из «Костко», и Эй Джей понимает, что это его дежурный совет устроителю вечеринок.

— Слушай, — говорит Ламбиазе, — если ты теперь проводишь встречи с писателями, я бы с удовольствием сходил на Джеффри Дивера. В полицейском участке Элиса его очень любят.

Дальше Эй Джей звонит Дэниелу, который авторитетно заявляет:

— Залог хорошей книжной вечеринки — выпивка. Остальное от лукавого.

— Дай трубку Исмей, — просит Эй Джей.

— Это, конечно, не образец высокого стиля, но как насчет вечеринки в саду? — предлагает Исмей. — «Увядший цвет», цветы, понимаешь?

— Да, — говорит Эй Джей.

— Все приходят в шляпах с цветами. Писатель выбирает лучшую. Так и атмосфера будет веселей, и у мамочек, которых ты знаешь, будет стимул появиться — хотя бы для того, чтобы сфотографировать друг друга в нелепых шляпах.

Эй Джей обдумывает ее слова.

— Звучит ужасно.

— Мое дело предложить.

— Но похоже, что именно такой ужас нам и нужен.

— Комплимент принят. Амелия будет?

— Очень на это надеюсь, — говорит Эй Джей. — Я провожу эту чертову вечеринку ради нее.

В июле Эй Джей с Майей идут в единственный на острове Элис приличный магазин ювелирных украшений. Эй Джей показывает на винтажное кольцо с квадратным камнем в простой оправе.

— Слишком скромное, — говорит Майя. Она предлагает желтый бриллиант величиной с отель «Риц», который стоит примерно столько же, сколько первое издание «Тамерлана» в идеальном состоянии.

В итоге они останавливаются на кольце в стиле 1960-х с бриллиантом посередине и оправой в виде лепестков.

— Похоже на маргаритку, — говорит Майя. — Эми любит цветы и веселые штуки.

Кольцо кажется Эй Джею аляповатым, но он знает, что Майя права: Амелия выбрала бы именно его, и оно ее порадует. В крайнем случае подойдет к ее шлепанцам.

На обратном пути Эй Джей предупреждает Майю, что Амелия может отказать.

— Она все равно останется нашим другом, — говорит он, — даже если скажет «нет».

Майя кивает, потом еще кивает.

— Зачем ей говорить «нет»?

— Ну… Причин сколько угодно. Твой папа не самый завидный жених.

Майя смеется.

— Глупости.

— И еще мы живем в таком месте, куда трудно добраться, а Эми нужно много ездить по работе.

— Ты сделаешь ей предложение на книжной вечеринке? — спрашивает Майя.

Эй Джей качает головой.

— Нет, не хочу ставить ее в неловкое положение.

— Почему это должно поставить ее в неловкое положение?

— Ну, мне не хочется, чтобы она почувствовала себя загнанной в угол и сказала «да» только потому, что на нее все смотрят.

Когда Эй Джею было девять, отец повел его на «Джайентс». В перерыве женщине, которая сидела рядом с ними, сделали предложение по медиакубу. «Да», — сказала женщина, глядя в объектив, но уже в начале третьего периода громко разрыдалась. С тех пор Эй Джей не любит смотреть американский футбол.

— Пожалуй, мне самому было бы неловко.

— После вечеринки?

— Возможно, если хватит духу. — Он смотрит на Майю. — Кстати, ты не против?

Она кивает, а потом снимает очки и вытирает их о футболку.

— Папа, я рассказала ей про зеленые фигуры.

— Что именно?

— Что они мне даже не нравятся и что ту поездку в Род-Айленд, скорее всего, затеяли ради нее.

— Зачем ты ей это сказала?

— Пару месяцев назад она говорила, что ты «человек, которого порой трудно читать».

— Боюсь, она права.

В жизни писатели часто оказываются не такими, как на фотографиях, но при виде Леона Фридмана Эй Джей понимает, что тот совсем не похож на свое фото. Глянцевый Леон Фридман стройный, гладковыбритый, с длинным носом. Настоящий Леон Фридман представляет собой нечто среднее между старым Эрнестом Хемингуэем и Санта-Клаусом из торгового центра: большой красный нос, густая окладистая борода и блестящие глазки. В жизни он выглядит на десять лет моложе, чем на фото. Наверное, лишний вес и борода дали такой эффект, думает Эй Джей.

— Леон Фридман. Выдающийся романист, — представляется Фридман, заключая Эй Джея в медвежьи объятия. — Рад нашему знакомству. Вы ведь Эй Джей, верно? Девчушка из «Найтли» говорит, что вам нравится моя книга. Уж простите за нескромность, но у вас хороший вкус.

— Интересно, что вы относите книгу к романам, — говорит Эй Джей. — По-вашему, это именно роман, а не мемуары?

— О, на эту тему можно спорить до второго пришествия. Скажите лучше, не найдется ли у вас чего-нибудь выпить? Со стаканчиком красненького мне такие мероприятия даются легче.

Исмей приготовила чай и канапе, но не алкоголь. Встречу назначили на воскресенье, 14:00, и она решила, что выпивка будет неуместной. Эй Джей идет за вином на чердак.

Когда он возвращается, на руках у Леона Фридмана сидит Майя.

— Мне нравится «Увядший цвет», — говорит девочка, — но, по-моему, я не отношусь к его целевой аудитории.

— Ох-хо-хо, это очень интересное замечание, малышка, — отзывается Леон Фридман.

— Я часто их делаю. Кроме вас, я знакома только с одним писателем, Дэниелом Пэришем. Вы его знаете?

— Не уверен.

Майя вздыхает.

— С вами труднее говорить, чем с Дэниелом Пэришем. Какая ваша любимая книга?

— Даже не знаю, есть ли у меня такая. Скажи-ка лучше, какой подарок ты хочешь на Рождество?

— Рождество? — переспрашивает Майя. — До него же больше четырех месяцев.

Эй Джей забирает у Леона Фридмана дочку и дает ему взамен бокал вина.

— Премного благодарен, — говорит Фридман.

— Не возражаете, если до чтений мы возьмем у вас несколько автографов для магазина?

Эй Джей уводит Фридмана в конец зала, ставит перед ним коробку книг и дает ему ручку. Фридман заносит ручку над обложкой, намереваясь расписаться прямо на ней, но Эй Джей успевает его остановить.

— Прошу прощения, но обычно мы просим авторов расписываться на титульном листе.

— Извините, — говорит Фридман, — я в этом деле новичок.

— Ничего страшного.

— Может быть, обсудим, какая у меня роль в этом шоу?

— Да-да, — говорит Эй Джей. — Я представлю вас, а потом вы могли бы сказать пару слов о книге, о том, что вас на нее вдохновило, и все такое. Наверное, не помешает немного почитать вслух, пообщаться с аудиторией в режиме «вопрос — ответ», если останется время. А еще мы проводим тематический конкурс шляп и почтем за честь, если вы выберете победительницу.

— Звучит шикарно, — говорит Фридман. — Фридман. Ф-Р-И-Д-М-А-Н, — повторяет он, подписывая книги. — Недолго и забыть про эту «А».

— В самом деле? — спрашивает Эй Джей.

— Вместо нее должно быть «е», разве нет?

Писатели — эксцентричные люди, поэтому Эй Джей решает не обращать внимания.

— Я вижу, вы любите детей, — говорит он.

— Да… На Рождество я часто играю Санту в местном «Мейсисе»[28].

— Правда? Никогда бы не подумал.

— Почему? У меня здорово получается.

— Нет, я… — Эй Джей на секунду умолкает, пытаясь решить, не обидят ли его слова Фридмана. — Я удивился, потому что вы еврей.

— Вот оно что.

— В книге вы заостряете на этом внимание. Несоблюдающий еврей. Это же так называется?

— Называйте как хотите, — говорит Фридман. — А чего-нибудь покрепче вина у вас не найдется?

К публике Фридман выходит изрядно подвыпившим, поэтому Эй Джей не особенно удивляется тому, что писатель коверкает некоторые имена собственные и фразы на иностранных языках: Чаппакуа, après moi le déluge[29], «Хадасса», лехаим, хала и так далее. Не все писатели любят читать вслух. На вопросы Фридман отвечает лаконично.

Вопрос:

— Что вы чувствовали, когда умерла ваша жена?

Ответ:

— Мне было плохо. Очень плохо.

Вопрос:

— Какая ваша любимая книга?

Ответ:

— Библия. Или «Вторники с Морри»[30]. Скорее все-таки Библия.

Вопрос:

— Вы выглядите моложе, чем на фото.

Ответ:

— О, спасибо!

Вопрос:

— Каково это — работать в газете?

Ответ:

— Руки вечно в грязи.

Выбор лучшей шляпки и автограф-сессия проходят легче. Эй Джею удается привлечь солидное количество читателей, и хвост очереди, в которую те выстраиваются за подписью Фридмана, теряется где-то за дверью.

— Надо было поставить загородки, как у нас в «Мейсисе», — комментирует писатель.

— В моей работе они редко бывают нужны, — отзывается Эй Джей.

Амелия с матерью подходят за автографами последними.

— Очень рада вас видеть, — улыбается Амелия. — Если бы не ваша книга, мы с моим другом, наверное, не были бы сейчас вместе.

Эй Джей нащупывает в кармане кольцо. Подходящий момент? Нет, слишком футбольный.

— Дай-ка я тебя обниму, милая, — говорит Фридман. Амелия наклоняется над столом, и Эй Джею кажется, что старик заглядывает в ее вырез.

— Это сила художественного вымысла, — говорит Фридман.

Амелия обводит его взглядом.

— Пожалуй. — Она делает паузу. — Только это не вымысел, верно? Это было на самом деле.

— Да, моя хорошая, конечно, — подтверждает Фридман.

— Наверное, — вмешивается Эй Джей, — мистер Фридман хотел сказать, что это сила художественного слова.

Мать Амелии, маленькая как кузнечик и хищная как богомол, выскакивает из засады:

— Думаю, мистер Фридман пытается сказать, что отношения, построенные на любви к книге, редко приводят к чему-то хорошему. — Она протягивает мистеру Фридману руку. — Маргарет Ломан. Несколько лет назад я тоже потеряла супруга. Моя дочь Амелия уговорила меня почитать вашу книгу в нашем клубе «Чарльстонские вдовы». Все сочли ее восхитительной.

— О, как мило. Как… — Фридман лучезарно улыбается миссис Ломан. — Как…

— Что? — спрашивает миссис Ломан.

Фридман откашливается и вытирает пот с носа и лба. Раскрасневшийся, он еще больше напоминает Санта-Клауса. Он открывает рот, как будто собирается что-то сказать, но вместо слов пускает фонтан на пачку только что подписанных книг и бежевые лодочки «Феррагамо» на ногах у матери Амелии.

— Кажется, последняя рюмка была лишней, — говорит Фридман и громко отрыгивает.

— Очевидно, — соглашается миссис Ломан.

— Мам, пойдем к Эй Джею, его дом наверху.

Амелия кивает в сторону лестницы.

— Он живет на чердаке магазина? — переспрашивает миссис Ломан. — Ты не упоминала об этой интересной дета…

Тут миссис Ломан поскальзывается на быстро растекающейся луже рвоты. Она удерживает равновесие, но шляпу, получившую похвальный отзыв жюри, спасти не успевает.

Фридман поворачивается к Эй Джею:

— Прошу прощения. Видимо, я хватил лишнего. Сигарета и свежий воздух иногда помогают. Если кто-то проведет меня на улицу…

Эй Джей выводит Фридмана через заднюю дверь.

— Что случилось? — спрашивает Майя. Еще утром, выяснив, что с Фридманом разговаривать неинтересно, девочка вернулась к «Похитителю молний» и только теперь отвлеклась от приключений Перси Джексона. Она подходит к столу, видит лужу, и ее тоже рвет.

Амелия бросается к ней.

— С тобой все в порядке?

— Я не ожидала увидеть это здесь, — объясняет Майя.

Тем временем в боковой улочке рядом с магазином снова рвет Леона Фридмана.

— Думаете, это пищевое отравление? — спрашивает Эй Джей.

Фридман не отвечает.

— Возможно, вас укачало на пароме? Сказалось волнение? Или жара? — Эй Джей не понимает, зачем он так много говорит. — Мистер Фридман, вам принести какой-нибудь еды?

— Зажигалка есть? — хрипит Фридман. — Оставил свою в сумке.

Эй Джей мчится в магазин. Сумки Фридмана нигде нет.

— МНЕ НУЖНА ЗАЖИГАЛКА! — вопит он, человек, почти никогда не повышающий голоса. — Серьезно, неужели никто из моих сотрудников не может раздобыть зажигалку?

Но в магазине пусто. Только девочка на кассе, занятая подсчетом выручки, да пара участников автограф-сессии, не успевших еще разойтись по домам. Стильно одетая женщина возраста Амелии открывает свою вместительную кожаную сумку.

— Возможно, у меня найдется.

Наблюдая, как женщина роется в сумке, больше напоминающей чемодан, Эй Джей тихо закипает. Вот почему авторов нельзя пускать в магазины, думает он. Женщина так ничего и не находит.

— Увы, — говорит она. — Я бросила курить после того, как мой отец умер от эмфиземы, но мне казалось, что зажигалку я не выбрасывала.

— Ничего страшного. Сбегаю наверх.

— Что-то не так с писателем? — спрашивает женщина.

— Как обычно, — говорит Эй Джей, взбегая по лестнице.

На чердаке нет никого, кроме Майи. У девочки блестят глаза.

— Меня вырвало, папа.

— Бедняжка. — Найдя зажигалку в столе, Эй Джей с грохотом захлопывает ящик. — Где Амелия?

— Хочешь сделать ей предложение?

— Нет, милая. Не сейчас. Я должен отнести алкоголику зажигалку.

Майя переваривает информацию.

— Можно с тобой? — спрашивает она.

Эй Джей прячет зажигалку в карман и, чтобы не терять времени, сгребает Майю в охапку, забывая, что она уже слишком тяжелая.

Они спускаются по лестнице, пересекают торговый зал и выходят на улицу, где Эй Джей оставил Фридмана. Голову Фридмана ореолом окружает дым. Между пальцами он лениво держит трубку.

— Я не смог найти вашу сумку, — разводит руками Эй Джей.

— Оказывается, она была со мной, — говорит Фридман.

— Что это за трубка? — спрашивает Майя. — Я никогда такой не видела.

В первую секунду Эй Джею хочется закрыть Майе глаза, но потом ему становится смешно. Неужели Фридман заявился со всем этим добром на борт самолета? Эй Джей поворачивается к дочке:

— Помнишь, Майя, мы с тобой в прошлом году читали «Алису в стране чудес?»

— Где Фридман? — спрашивает Амелия.

— Отрубился на заднем сидении джипа Исмей, — отвечает Эй Джей.

— Бедная Исмей.

— Ей не привыкать. Она уже много лет работает личным помощником Дэниела Пэриша. — Эй Джей строит гримасу. — По-хорошему, мне надо ехать с ними.

Планировалось, что Исмей отвезет Фридмана на паром, а потом в аэропорт, но Эй Джей не может так поступить со свояченицей.

Амелия целует его.

— Вот и поезжай. А я присмотрю за Майей и наведу здесь порядок, — говорит она.

— Спасибо. Хотя получается черт-те что, — говорит Эй Джей. — Это же твой последний вечер в городе.

— Зато будет что вспомнить. Спасибо за встречу с Фридманом, пускай даже он оказался немного не таким, как я представляла.

— Самую малость. — Он целует Амелию, потом вдруг хмурится. — Я надеялся, что день пройдет более романтично.

— Не переживай. Что может быть романтичнее озабоченного старого пьянчуги, который заглядывает тебе в блузку?

— Он не просто пьянчуга…

Эй Джей показывает пантомиму с трубкой.

— Может быть, у него рак или что-то такое? — говорит Амелия.

— Может быть…

— По крайней мере, он дождался окончания вечеринки.

— А мне кажется, что она от этого только проиграла, — говорит Эй Джей.

Исмей жмет гудок.

— Это по мою душу, — вздыхает Эй Джей. — Тебе обязательно ночевать в гостинице с мамой?

— Нет, необязательно. Я взрослая женщина, Эй Джей, — отвечает Амелия. — Просто мы завтра рано утром уезжаем в Провиденс.

— Видимо, я произвел не самое лучшее впечатление, — говорит Эй Джей.

— С мамой по-другому не бывает. Я бы не переживала по этому поводу.

— Дождись меня, если получится.

Исмей опять сигналит, и Эй Джей бежит к машине.

Амелия приступает к уборке. Она начинает со рвоты, а Майе поручает более безобидный мусор вроде цветочных лепестков и пластиковых стаканчиков. В заднем ряду сидит женщина, у которой не оказалось зажигалки. Она одета в длинное шелковое платье и серую фетровую шляпу с мягкими полями. На первый взгляд может показаться, что ее вещи куплены в комиссионном магазине, но Амелия, которая действительно одевается в комиссионках, понимает, что они дорогие.

— Вы приходили на встречу? — спрашивает Амелия.

— Да, — говорит женщина.

— Какие впечатления?

— Маэстро был в ударе.

— Это точно. — Амелия выжимает губку в ведро. — Не могу сказать, что он оправдал мои ожидания.

— А чего вы ждали?

— Наверное, я представляла его более интеллигентным. Хотя нет, это снобизм. Скорее, более мудрым.

Женщина кивает.

— Да, этого ему недостает.

— Вероятно, я ждала слишком многого. Я работаю у его издателя. Читаю и продаю огромное количество книг. Но его мемуары нравились мне больше всех.

— Чем они вас так задели? — спрашивает женщина.

— Я… — Амелия смотрит на женщину. У нее добрые глаза. Амелию часто обманывали добрые глаза. — Незадолго до выхода этой книги я потеряла отца, и что-то в ее тоне, видимо, напоминало мне о нем. И еще в ней было столько правдивого, настоящего.

Амелия начинает подметать.

— Я вам не мешаю? — спрашивает женщина.

— Нет-нет, сидите спокойно.

— Мне неловко наблюдать за вами и ничего не делать.

— Я люблю подметать, а вы слишком хорошо одеты, чтобы подряжаться в помощницы.

Амелия широкими, ритмичными движениями метет веником по полу.

— Издатели всегда убирают после книжных вечеринок? — спрашивает женщина.

— Нет, — смеется Амелия. — Я встречаюсь с владельцем этого магазина и помогаю ему сегодня.

Женщина кивает.

— Должно быть, он большой фанат книги, если столько лет спустя решил пригласить сюда Леона Фридмана.

— Да. — Амелия переходит на шепот. — На самом деле он сделал это ради меня. Это была первая книга, которая понравилась нам обоим.

— Как мило. Что-то вроде ресторана, где у вас было первое свидание, или песни, под которую вы впервые танцевали.

— Именно.

— Может быть, он планирует сделать вам предложение? — говорит женщина.

— У меня тоже мелькала такая мысль.

Амелия высыпает содержимое совка в мусорку.

— Как вы думаете, почему книга не продалась? — немного помолчав, спрашивает женщина.

— «Увядший цвет»? Ну… потому что всегда есть конкуренты. И даже если книга хорошая, одного этого бывает недостаточно.

— Похоже, тут нелегко пробиться.

— А вы пишете книгу?

— Пыталась однажды.

Амелия внимательнее присматривается к женщине. Ее длинные каштановые волосы филигранно подстрижены и выпрямлены, а сумка, вероятно, стоит дороже, чем машина Амелии. Амелия протягивает руку:

— Амелия Ломан.

— Леонора Феррис.

— Леонора. Как Леон, — раздается тонкий голосок Майи. Девочка выпила молочный коктейль и пришла в себя. — Я Майя Фикри.

— Вы местная? — спрашивает у Леоноры Амелия.

— Нет, я не живу на острове. Приехала на чтения.

Леонора встает. Амелия складывает ее стул и убирает его к стене.

— Должно быть, вы тоже очень любите эту книгу, — замечает Амелия. — Как человек, у которого здесь живет парень, я не понаслышке знаю, что добираться сюда непросто.

— Да, непросто, — соглашается Леонора, вешая сумку на локоть.

Внезапно Амелию осеняет. Она поворачивается к Леоноре и говорит:

— Никто не путешествует без цели. Тот, кто заблудился, хочет блуждать.

— Вы цитируете «Увядший цвет», — произносит Леонора после долгой паузы. — Это и впрямь ваша любимая книга.

— Да, — говорит Амелия. — «В молодости я не чувствовал себя молодым». Как-то так. Не помните окончания цитаты?

— Нет, — отвечает Леонора.

— Писатели не помнят всего, что пишут, — продолжает Амелия. — Разве все упомнишь?

— Приятно было с вами познакомиться.

Леонора поворачивается к выходу. Амелия кладет ей руку на плечо.

— Это вы, верно? — спрашивает Амелия. — Вы Леон Фридман.

Леонора качает головой.

— Не совсем.

— Что это значит?

— Давным-давно одна девушка написала роман и попыталась его продать, но покупателей не нашлось. Роман был о старике, который потерял жену; в нем не было ни сверхъестественных существ, ни высокой идеи, и поэтому девушка решила, что легче переименовать книгу и сказать, что это мемуары.

— Но… но… так нельзя.

— Можно. История выдуманная, но чувства настоящие.

— Кто же сегодня раздавал автографы?

— Я нашла его через контору по найму актеров. Он обычно играет Санту.

Амелия качает головой.

— Не понимаю. Зачем приезжать на чтения? К чему эти хлопоты и затраты? Этот риск?

— Книга все равно провалилась. А писателю иногда хочется убедиться… увидеть своими глазами, что его труд кому-то нужен.

Амелия смотрит на Леонору.

— Я чувствую себя немного одураченной, — говорит она наконец. — Знаете, а вы хорошо пишете.

— Знаю, — говорит Леонора.

Когда Леонора Феррис исчезает за поворотом, Амелия возвращается в магазин.

— Очень странный сегодня день, — говорит ей Майя.

— Согласна.

— Что это была за женщина, Эми? — спрашивает Майя.

— Долго рассказывать, — говорит Амелия.

Майя корчит гримасу.

— Она дальняя родственница мистера Фридмана, — говорит Амелия.

Уложив Майю спать, она остается наедине с бокалом вина и вопросом, рассказывать Эй Джею о Леоноре Феррис или нет. Что, если эта новость отобьет ему охоту проводить авторские встречи? Кроме того, Амелия боится выставить себя в глупом свете и подорвать свою профессиональную репутацию: получается, что она продала Эй Джею фальшивку. А может, Леонора Феррис права? Может, не так уж важно, правда написана в книге или не совсем правда? Амелии вспоминаются лекции по теории литературы, которые она слушала на втором курсе. «Что правдиво? — спрашивал преподаватель. — Мемуары? Но ведь они всего лишь интерпретации». Амелия вечно засыпала на этом семинаре, что выглядело некрасиво, потому что на него ходило всего девять человек. Однако память о нем сохранилась до сих пор.

Эй Джей возвращается чуть позже десяти.

— Как съездили? — спрашивает Амелия.

— Нам повезло, что Фридман почти всю дорогу был в отключке. Последние двадцать минут я отмывал заднее сиденье, — докладывает Эй Джей.

— Что же, я с нетерпением жду следующих чтений в вашем магазине, мистер Фикри, — говорит Амелия.

— Все было настолько ужасно?

— Нет. Вообще-то, я думаю, что публика отлично провела время. А магазин продал много книг. — Амелия собирается уходить. Если не уйти сейчас, она не справится с искушением и расскажет Эй Джею о Леоноре Феррис. — Пора возвращаться в гостиницу. Завтра рано вставать.

— Нет, постой. Побудь еще минутку.

Эй Джей нащупывает в кармане бархатную коробочку. Нельзя, чтобы лето закончилось, а он так и не сделал Амелии предложение. Будь что будет. Еще немного, и он упустит момент.

Эй Джей выхватывает коробочку из кармана и со словами «Не зевай!» бросает ее Амелии.

— Что? — спрашивает она, оборачиваясь. Коробочка с кольцом попадает ей прямо в лоб. — Ай. Какого черта, Эй Джей?

— Я хотел тебя задержать. Думал, ты поймаешь. Прости.

Он подходит к Амелии и целует ее в голову.

— Бросил высоковато.

— Ты выше меня. Иногда мне трудно оценить, насколько.

Амелия поднимает коробочку с пола и открывает ее.

— Это тебе, — говорит Эй Джей. — Это… — Он опускается на одно колено, зажимает в ладонях руку Амелии и старается отделаться от ощущения, что он актер на сцене. — Давай поженимся, — почти мученическим голосом предлагает он. — Я знаю, что я бедный отец-одиночка, застрявший на богом забытом острове и занятый делом, которое с каждым годом приносит все меньше денег. Я знаю, что твоя мать меня ненавидит и что авторские встречи я провожу из рук вон плохо.

— Какое необычное предложение, — говорит Амелия. — Давай перейдем к плюсам, Эй Джей.

— Я уверен в одном: мы справимся… Непременно справимся, клянусь. Когда я читаю книгу, мне хочется, чтобы ты тоже ее читала. Мне нужно знать, что ты о ней думаешь. Я хочу, чтобы ты была моей. Могу обещать тебе книги, разговоры и свое сердце, Эми.

Амелия знает, что он говорит правду. Учитывая обстоятельства, которые он перечислил, завидным женихом его не назовешь. Поездки будут адом. Да и сам Эй Джей вспыльчивый и несговорчивый. Он думает, что всегда прав. Возможно, он действительно всегда прав.

Но один раз он ошибся. Непогрешимый Эй Джей не разглядел в Леоне Фридмане самозванца. Амелия не понимает почему, но для нее это сейчас важно. Возможно, это приоткрывает какую-то мальчишескую, наивную сторону его характера. Она склоняет голову набок. Я не скажу тебе об этом, потому что люблю тебя. Как писал Леон Фридман (Леонора Феррис?), «брак не бывает счастливым, если хотя бы один из супругов не умеет хранить секреты».

Амелия хмурится, и Эй Джей думает, что она скажет «нет».

— Хорошего человека найти нелегко, — произносит она наконец.

— Ты о рассказе О’Коннор? Из той книги, что лежит у тебя на столе? Он чересчур мрачный для такого момента.

— Нет, я о тебе. Я искала целую вечность. А всего-то надо было проехать на двух поездах и одном пароме.

— Поезда можно пропустить, если ты на машине, — говорит Эй Джей.

— Что ты знаешь о машинах? — вздыхает Амелия.

Следующей осенью, когда листья становятся желтыми, Эй Джей и Амелия становятся мужем и женой.

Мать Ламбиазе, которую офицер приводит в качестве своей дамы, говорит сыну:

— Свадьба — это всегда чудесно, но особенно приятно наблюдать, когда семьей становятся два взрослых человека. Не находишь?

Матери Ламбиазе хочется, чтобы ее сын когда-нибудь снова женился.

— Понимаю, о чем ты, ма. Такие не выбирают наобум, — говорит Ламбиазе. — Он знает, что она неидеальна. Она знает, что он тоже далек от идеала. Они понимают, что идеальных людей не бывает.

Майя решает нести кольца, потому что кольца важнее цветов.

— Если потеряешь цветок, можно взять другой, — рассуждает Майя. — А если потеряешь кольцо, всем будет грустно. Тот, у кого кольцо, главнее.

— Ты говоришь как Голлум, — замечает Эй Джей.

— Кто такой Голлум? — интересуется Майя.

— Один зануда, который нравится твоему папе, — объясняет Амелия.

Перед церемонией Амелия вручает Майе подарок: коробочку наклеек с текстом «ЭТА КНИГА ПРИНАДЛЕЖИТ МАЙЕ ТАМЕРЛАН ФИКРИ». У Майи как раз такой период в жизни, когда нравится подписывать вещи своим именем.

— Я рада, что мы с тобой породнимся, — говорит Амелия. — Ты мне очень нравишься, Майя.

Майя сосредоточенно вклеивает первый экслибрис в «Удивительные приключения Октавиана Ничтожного», которые сейчас читает.

— Ага, — говорит она. — Ой, подожди. — Она вынимает из кармана бутылочку золотого лака для ногтей. — Это тебе.

— У меня нет такого цвета, — говорит Амелия. — Спасибо!

— Знаю. Поэтому и выбрала его.

Эми переворачивает пузырек и читает на дне: «Золотого человека найти нелегко».

Эй Джей предлагает позвать на свадьбу Леона Фридмана, но Амелия его не поддерживает. Вместо этого они выбирают отрывок из «Увядшего цвета» и просят университетскую подругу Амелии прочесть его на церемонии.

«Из тайной боязни, что нас невозможно любить, мы отталкиваем людей, оставляя вокруг себя вакуум, — говорится в отрывке, — но этот вакуум как раз и рождает мысль, что любить нас невозможно. Однажды, никто не знает когда, вы будете ехать по дороге. И однажды, никто не знает когда, на этой дороге вам встретится он или она. Вас полюбят, потому что впервые в жизни вы не будете одиноки. Вы решите, что одиночество не для вас».

Другие университетские друзья невесты не узнают женщину, которая читает отрывок, но это никого особенно не удивляет. Вассар — не самый крупный колледж, но он не настолько мал, чтобы там все друг друга знали. А Амелия всегда умела находить самых разных по статусу друзей.