Избыточно сентиментальная история о золотоискателях, усыновляющих «краснокожего карапуза», которого нарекают Счастьем. Впервые я прочел ее в Принстоне на семинаре «Литература американского Запада», и она меня нисколько не тронула. В отзыве (датированном 14 ноября 1992 года) я написал, что ценность в этом рассказе представляют лишь красочные имена персонажей: Коротыш, Кентукки, Чабан и т. п. Пару лет назад «Счастье Ревущего Стана» снова попалось мне на глаза, и я так над ним наплакался, что моя доверская бюджетка[15] раскисла. Сдается мне, что с возрастом я становлюсь мягче. И еще сдается, что моя поздняя реакция доказывает: каждая история предназначена для своего, строго определенного момента в жизни. Помни, Майя: на то, на что мы откликаемся в двадцать, мы вовсе не обязательно откликнемся в сорок, и наоборот. Это работает не только в литературе, но и в жизни.

В первые недели после ограбления дела магазина «Остров» идут в гору. Подъем небольшой, но с точки зрения статистики парадоксальный. Эй Джей объясняет его действием экономического фактора, который в узком кругу специалистов называют «любопытный обыватель».

Благонамеренный обыватель (БН-О) «невзначай» останавливается у кассы.

— Что-нибудь слышно о «Тамерлане»? [Перевод: Не возражаете, если ваша беда послужит мне развлечением?]

Эй Джей отвечает:

— Пока ничего. [Перевод: Жизнь по-прежнему беспросветна.]

БН-О:

— Рано или поздно найдется, я уверен. [Перевод: Поскольку меня эта проблема никак не затрагивает, мне ничего не стоит излучать оптимизм.] Есть у вас что-нибудь новенькое, чего я не читал?

Эй Джей:

— Да, кое-что появилось. [Перевод: Практически все. Вы здесь месяцами не появляетесь, а то и годами.]

БН-О:

— В «Нью-Йорк таймс бук ревью» была рецензия на одну книгу, кажется, в красной обложке. Не помните такую?

Эй Джей:

— Да, что-то знакомое. [Перевод: Это ровным счетом ни о чем не говорит. Автор, название, сюжет — по таким приметам искать гораздо легче. Сведения о том, что книга могла продаваться в красной обложке и что в «Нью-Йорк таймс бук ревью» написали на нее рецензию, помогают мне гораздо меньше, чем вы думаете.] Возможно, вы что-то еще о ней помните? [Ну же, хоть что-нибудь.]

Далее Эй Джей подводит БН-О к стеллажу с новинками, и тот или та уже не может уйти из магазина, не купив добротной книги в твердом переплете.

Как ни странно, смерть Ник оказала прямо противоположный эффект. Хотя Эй Джей открывал и закрывал «Остров» с безучастной пунктуальностью офицера СС, продажи в том квартале были худшими за всю историю существования магазина. Конечно, Эй Джею сочувствовали, но сочувствовали слишком глубоко. Ник была местной, своей. Людей тронуло, когда выпускница Принстона (и, шутка ли, отличница средней школы острова Элис!) вернулась в родной городок, чтобы вместе с мужем открыть книжный магазин. Приятно для разнообразия встречать молодежь, а не провожать ее в мегаполис. Когда Ник умерла, обнаружилось, что, кроме этой утраты, у жителей Элиса нет ничего общего с Эй Джеем. Они считали его виноватым? Отчасти. Почему он сам не повез того писателя домой? Они утешали друг друга и шепотом повторяли, что муж покойной всегда был немного странным и — они клялись, что расизм тут ни при чем — немного чужим; по парню сразу видно, что он нездешний. (Эй Джей родился в Нью-Джерси.) Мимо магазина они проходили с тяжелым вздохом, как мимо кладбища.

Эй Джей снимает деньги с их кредитных карточек и приходит к выводу, что потеря имущества интегрирует в общество, а смерть — изолирует от него. К декабрю продажи снижаются до обычного уровня. Интерес к ограблению иссякает.

В пятницу, за две недели до Рождества и за две минуты до закрытия магазина, Эй Джей гонит поганой метлой последних посетителей. Мужчина в пуховике мнется у полки с детективами, не решаясь разориться на последнего Алекса Кросса[16].

— Двадцать шесть долларов — как-то многовато. В интернете ведь можно дешевле купить?

Эй Джей говорит, что не знает, и просит мужчину уходить.

— С такими ценами вы не выдержите конкуренции. Давно пора их снизить, — говорит пуховик.

— Снизить цены? Снизить. Цены. Как-то не приходило в голову, — вежливо отзывается Эй Джей.

— Дерзите, молодой человек?

— Что вы, я вам благодарен. На ближайшем собрании акционеров «Острова» я обязательно выскажу ваше инновационное предложение. Я же понимаю, конкуренты не дремлют. Между нами говоря, в начале двухтысячных мы на время забыли о них. Я считал это ошибкой, но совет постановил: пускай соревнуются спортсмены-олимпийцы, детишки на конкурсах орфографии и производители зерновых. Однако сегодня я рад сообщить, что «Остров» снова в игре и дает решительный отпор конкурентам. Кстати, — добавляет Эй Джей, указывая на дверь, — магазин закрыт.

Не успевает ворчащий пуховик скрыться за дверью, как на пороге появляется старушка. Она постоянная покупательница, поэтому Эй Джей старается не показывать, что ему досадно заниматься ею в неурочное время.

— О, миссис Камбербэтч, — говорит он. — К сожалению, мы уже закрываемся.

— Мистер Фикри, не смотрите на меня, как Омар Шариф на Фатен Хамаму[17]. Я очень зла на вас.

Миссис Камбербэтч проталкивается мимо Эй Джея в торговый зал и бросает на прилавок толстую книгу в мягкой обложке.

— Вот книга, которую вы мне вчера посоветовали. Хуже я за все свои восемьдесят два года не читала. Так что будьте добры, верните мне мои деньги.

Эй Джей переводит взгляд с книги на старушку.

— Что вам не понравилось?

— Много чего, мистер Фикри. Начать с того, что рассказчиком выступает Смерть! Мне восемьдесят два года, и пятьсот пятьдесят две страницы, написанные Смертью, не доставляют мне ни малейшей радости. По-моему, советовать мне такую книгу было в высшей степени бестактно.

Эй Джей извиняется, но вины за собой не чувствует. Что за народ эти покупатели? Им не только книгу подавай, но и гарантию, что она им понравится. Эй Джей оформляет возврат. На корешке появился залом. Перепродать книгу не получится.

— Миссис Камбербэтч, — не может сдержаться Эй Джей, — похоже, что вы читали эту книгу. И на первых страницах не остановились.

— Вы еще спрашиваете! — вспыхивает старушка. — Конечно, читала. Всю ночь не могла от нее оторваться, так она меня разозлила. А мне на данном этапе жизни бессонные ночи ни к чему. И уж тем более лишними были ручьи слез, которые из меня выжал этот роман. Надеюсь, мистер Фикри, что впредь вы будете это учитывать.

— Разумеется, — говорит Эй Джей. — Мне очень жаль, миссис Камбербэтч. Большинству наших покупателей «Книжный вор» понравился.

Когда последние посетители уходят, Эй Джей переодевается в беговой костюм. Выходя из магазина через парадную дверь, он по новой привычке не запирает ее за собой.

На школьных и университетских стартах Эй Джей бегал кроссы. Дисциплину эту он выбрал главным образом потому, что его не тянуло ни к каким другим соревнованиям, кроме аналитического чтения. В те годы ему казалось, что бегать по пересеченной местности может любой дурак. Школьный учитель физкультуры поэтически называл его надежным середняком, подразумевая, что в любой группе он финиширует с результатом чуть выше среднего. Теперь же, после перерыва, Эй Джею приходится признать, что бегать кроссы дано не каждому. Он не в состоянии продержаться больше трех километров без остановки, и даже с остановками редко пробегает больше восьми. При этом спина, ноги и все тело болят. Хотя это скорее плюс. Если раньше он любил размышлять на бегу, то теперь боль отвлекает его от этого бесполезного занятия.

Под конец пробежки срывается снег. Чтобы не наследить в зале, Эй Джей останавливается у порога и снимает кроссовки. Он прислоняется к парадной двери, и та распахивается. Он знает, что не запирал ее, но, насколько ему помнится, открытой он ее тоже не оставлял. Щелкает выключатель. Все как будто на месте. Кассовый аппарат не выглядит раскуроченным. Наверное, дверь сквозняком открыло. Эй Джей выключает свет и уже почти доходит до лестницы, как вдруг раздается по-птичьему пронзительный крик. Крик повторяется, и на сей раз настойчивее.

Эй Джей снова включает свет, возвращается к двери и принимается ряд за рядом прочесывать магазин. Вот и последний отдел, обделенная вниманием детская и юношеская книга. На полу сидит ребенок. Сказка «Там, где живут чудовища»[18] (одна из немногих книжек с картинками, удостоенная чести попасть на полки «Острова») раскрыта у него на коленях. Крупный, думает Эй Джей. Не новорожденный. Эй Джей не может определить возраст, потому что ему никогда не приходилось иметь дела с маленькими детьми. С Ник у них не получилось, а в своей семье он был младшим ребенком. Девочка одета в розовую лыжную курточку. На голове у нее шапка тугих светло-каштановых кудряшек, глаза васильково-синие, а кожа на пару тонов светлее, чем у Эй Джея. Симпатичная малышка.

— Ты кто такая? — спрашивает Эй Джей у девочки.

Без всякой видимой причины та перестает плакать и расплывается в улыбке.

— Майя, — отвечает она.

С этим справились, думает Эй Джей.

— Сколько тебе лет? — спрашивает он.

Майя показывает два пальца.

— Два года?

Она улыбается и протягивает к нему руки.

— Где твоя мама?

Майя в слезы. Она продолжает тянуться к Эй Джею, и тот, не видя других вариантов, берет ее на руки. Девочка весит не меньше коробки с двумя дюжинами добротных томов — ощутимая нагрузка на спину. Малышка обнимает Эй Джея за шею, и он замечает, что она довольно приятно пахнет, чем-то вроде талька и детского масла. Это вам не какой-нибудь забитый и чумазый беспризорник. Девочка дружелюбна, хорошо одета и ждет — да что там, требует — внимания и ласки. Нет никаких сомнений, что с минуты на минуту за ней придут и все объяснят. Скажем, у папы заглохла машина. Или маму внезапно подкосило пищевое отравление. Но политику открытых дверей Эй Джей пересмотрит. Он совершенно упустил из виду, что незваные гости могут не только красть из магазина, но и подбрасывать в него что-то.

Эй Джея стискивают еще крепче. Глядя через плечо Майи, он замечает на полу куклу Элмо, к мохнатой красной груди которой булавкой приколота записка. Эй Джей опускает малышку на пол и берет Элмо. Ему никогда не нравился этот персонаж — слишком уж беспомощный и надоедливый.

— Элмо! — говорит Майя.

— Да, — подтверждает Эй Джей, — Элмо.

Он откалывает записку, отдает игрушку девочке и читает:

Владельцу этого магазина.

Это Майя. Ей двадцать пять месяцев. Она ОЧЕНЬ УМНАЯ, милая и добрая девочка. Для своего возраста она отлично разговаривает, и мне хочется, чтобы она полюбила книги. Я хочу, чтобы она росла среди них и среди людей, для которых подобные вещи имеют значение. Я очень люблю ее, но больше не могу о ней заботиться. В жизни отца для нее нет места, а у меня нет семьи, которая могла бы помочь. Я в отчаянии.

Искренне ваша,

Черт, думает Эй Джей.

Майя опять плачет.

Эй Джей берет ее на руки. Подгузник грязный. Эй Джей никогда в жизни не менял подгузники, хотя с упаковочной бумагой управляется неплохо. Когда Ник была жива, покупателям «Острова» на Рождество предлагали бесплатную подарочную упаковку. Эй Джей предполагает, что смена подгузников и упаковка подарков чем-то сходны. Он очень надеется, что сумку, которая лежит рядом с ребенком, оставили как раз на такой случай. К счастью, его надежды оправдываются. Эй Джей меняет подгузник на полу магазина, стараясь не пачкать ковер и поменьше смотреть на девочку. Майя наблюдает за ним, склонив голову набок, надув губы и наморщив нос.

— Прости, Майя. Мне эта процедура тоже радости не доставляет. Чем быстрее ты перестанешь пачкать штаны, тем быстрее мы с ней распрощаемся, — говорит Эй Джей.

— Прости, — отзывается Майя.

Тут же почувствовав себя сволочью, Эй Джей извиняется:

— Нет, это ты прости. Я в этом совершенно не разбираюсь. Я болван.

— Болван! — повторяет девочка и хихикает.

Эй Джей надевает кроссовки, берет девочку, сумку и записку и идет в полицейский участок.

Дежурит в этот вечер, конечно же, начальник полиции Ламбиазе. Не иначе, ему на роду написано появляться в самые важные моменты жизни Эй Джея. Эй Джей демонстрирует полицейскому ребенка.

— Кто-то оставил это в магазине, — шепчет он, боясь потревожить Майю, которая спит у него на руках.

Ламбиазе доедает пончик, но пытается скрыть этот факт, ибо клише его смущает. Дожевав, он выдает совершенно непрофессиональную реплику:

— О, вы ей нравитесь.

— Это не мой ребенок, — все так же шепотом сообщает Эй Джей.

— А чей же?

— Кого-то из покупателей, наверное.

Эй Джей выуживает из кармана записку и дает ее Ламбиазе.

— Ничего себе! — восклицает Ламбиазе. — Мать оставила ее вам!

Майя открывает глаза и улыбается Ламбиазе.

— А она симпатяга, да?

Ламбиазе склоняется над девочкой, и та хватает его за ус.

— Кто забрал мой ус? — вопрошает Ламбиазе нелепым сюсюкающим голосом. — Кто украл мой ус?

— Начальник полиции Ламбиазе, по-моему, вы недостаточно серьезно подходите к этому делу.

Ламбиазе прочищает горло и выпрямляется.

— Ладно. Что мы имеем? Пятница, девять вечера. Я подам запрос в Управление по делам семьи и детей, но, учитывая снег, выходные и расписание паромов, сомневаюсь, что кто-нибудь доберется сюда раньше понедельника. Попробуем вычислить мать или отца на случай, если кто-то ищет эту кроху.

— Майя, — говорит Майя.

— Тебя так зовут? — сюсюкает Ламбиазе. — Чудесное имя. — Ламбиазе снова откашливается. — Кому-то придется присмотреть за малышкой на выходных. Мы с ребятами можем по очереди нянчить ее тут, или…

— Не стоит, — говорит Эй Джей. — Все-таки полицейский участок не самое подходящее место для ребенка.

— Вы что-нибудь знаете об уходе за детьми? — спрашивает Ламбиазе.

— Это же только на выходные. Разберусь. Позвоню свояченице. А если она чего-то не знает, спрошу у «Гугла».

— Гугл, — повторяет девочка.

— Гугл! Сложное слово! Гм, — удивляется Ламбиазе. — Хорошо, зайду к вам в понедельник. Странная штука жизнь, верно? Один крадет у вас книгу, другой оставляет вам ребенка.

— Да уж, — соглашается Эй Джей.

По дороге домой Эй Джей выслушивает все переливы Майиного плача — от начальных нот, напоминающих новогоднюю дудку-язычок, до воя пожарной сирены. Эй Джей заключает, что девочка проголодалась, но вопрос, чем кормить двадцатипятимесячного ребенка, ставит его в тупик. Он оттягивает Майе губу, чтобы посмотреть, есть ли у нее зубы. Зубы имеются, и Майя пробует вцепиться ими в его палец. Эй Джей набирает в поисковике: «Чем кормить ребенка в двадцать пять месяцев?» — и получает ответ, что дети в таком возрасте обычно едят то же, что и родители. Только «Гугл» не учитывает, что большинство продуктов, которыми питается Эй Джей, отвратительны. Его холодильник забит всевозможными полуфабрикатами, многие из которых к тому же острые. Он звонит сестре жены, Исмей.

— Прости, что беспокою, — говорит он. — Исмей, ты, случайно, не подскажешь, чем кормят двадцатипятимесячных детей?

— Зачем тебе? — сдавленным голосом спрашивает Исмей.

Эй Джей объясняет, что ему в магазин подбросили ребенка, и Исмей, немного помолчав, обещает приехать.

— Уверена? — спрашивает Эй Джей. Исмей на седьмом месяце беременности, и он не хочет ее тревожить.

— Уверена. Молодец, что позвонил. Величайшего писателя всех времен и народов нет в городе, а у меня все равно последние пару недель бессонница.

Не проходит и получаса, как на пороге появляется Исмей с пакетом домашней стряпни: заготовкой салата, соевой лазаньей и половиной тертого пирога с яблоком.

— Больше ничего не успела, — оправдывается она.

— Да что ты, все отлично, — говорит Эй Джей. — Моя кухня — полное фиаско.

— Твоя кухня — это место преступления, — возражает она.

При виде Исмей девочка заходится плачем.

— По маме, наверное, скучает, — говорит Исмей. — Может, я напоминаю ей маму?

Эй Джей кивает, хотя на самом деле думает, что Майя боится его свояченицу. У худой и длинной Исмей светлые глаза, бледная кожа и рыжие волосы, которые после модной укладки торчат чертополохом. Все ее черты немного крупнее, а все жесты немного оживленнее, чем нужно. Беременность делает ее похожей на хорошенького Голлума. Даже ее голос может отталкивать девочку. Он звучит по-театральному четко, наполняя собой всю комнату. Эй Джей знает Исмей около пятнадцати лет и думает, что все это время она стареет, как подобает актрисе: от Джульетты к Офелии, от Гертруды к Гекате.

Исмей разогревает ужин.

— Покормить ее? — спрашивает Исмей.

Майя подозрительно на нее посматривает.

— Не надо, я сам, — говорит Эй Джей. Он поворачивается к Майе: — Умеешь пользоваться столовыми приборами?

Майя не отвечает.

— У тебя нет детского стула для кормления. Надо придумать что-то такое, чтобы она не перевернулась, — говорит Исмей.

Эй Джей устраивает Майю на полу. Он сооружает из гранок три стены и обкладывает бумажный форт подушками.

Первая ложка лазаньи не встречает сопротивления.

— Проще пареной репы, — говорит Эй Джей.

На второй ложке Майя в последний момент отворачивается, и подливка летит во все стороны: на Эй Джея, на подушки, на стены бумажного форта. Майя поворачивает к Эй Джею сияющее лицо, как будто только что сыграла с ним фантастически остроумную шутку.

— Надеюсь, ты не планировал это читать, — вздыхает Исмей.

После ужина они укладывают малышку спать на футоне в другой комнате.

— Почему ты просто не оставил ее в участке? — спрашивает Исмей.

— Как-то душа не лежала, — говорит Эй Джей.

— Ты ведь не думаешь ее удочерять?

Исмей поглаживает себя по животу.

— Конечно нет. Только присмотрю за ней до понедельника.

— Мать к тому времени может вернуться, передумать, — говорит Исмей.

Эй Джей дает ей почитать записку.

— Бедняга! — ахает Исмей.

— Согласен, но я бы не смог. Я бы не бросил своего ребенка в книжном магазине.

Исмей пожимает плечами.

— Видимо, у девочки были на то свои причины.

— Откуда ты знаешь, что она молодая? — спрашивает Эй Джей. — Может, это женщина средних лет у последней черты.

— Наверное, тон письма показался мне девичьим. И еще, пожалуй, почерк, — объясняет Исмей. Она запускает пальцы в свои короткие волосы. — Как ты вообще держишься?

— Все нормально, — говорит Эй Джей. Он ловит себя на том, что уже несколько часов не вспоминал ни о «Тамерлане», ни о жене.

Несмотря на просьбы Эй Джея не трогать посуду, Исмей перемывает тарелки.

— Я не оставлю ее у себя, — повторяет Эй Джей. — Живу один. Сбережений почти нет, и в магазине дела не бог весть как идут.

— Конечно, — соглашается Исмей. — С твоим образом жизни только детей растить. — Она вытирает и складывает посуду. — Но приучиться когда-никогда есть свежие овощи тебе все равно не помешает.

Исмей целует его в щеку. Как она похожа и одновременно не похожа на Ник, думает Эй Джей. Порой больнее всего от схожего (лицо, фигура), а порой от отличного (ум, сердце).

— Если еще понадобится моя помощь, дай знать, — говорит Исмей.

Хотя Ник была младшей из сестер, она всегда беспокоилась об Исмей и считала, что та первоклассно играет с жизнью в поддавки. Исмей поступила в колледж, потому что ей понравились фотографии в буклете; вышла замуж, потому что жених шикарно смотрелся в смокинге; и стала учительницей, потому что ее вдохновило кино о педагогах.

«Бедная Исмей, — говорила Ник. — Она всегда так жестоко разочаровывается».

Она хотела бы, чтобы я внимательней относился к ее сестре, думает Эй Джей.

— Как постановка? — спрашивает он.

Исмей улыбается и становится похожей на маленькую девочку.

— Честное слово, Эй Джей, я даже не предполагала, что ты знаешь о ее существовании.

— «Суровое испытание»[19], — говорит Эй Джей. — Дети бегают в магазин за текстом.

— Тогда понятно. Между нами, дурацкая пьеса. Но девочки по сценарию много кричат и визжат, и им это нравится. В отличие от меня. У меня на репетициях всегда в кармане дежурная пачка обезболивающего. Возможно, среди всего этого крика и визга дети что-то случайно узнают об американской истории. Но меня, конечно, привлекает не это, а обилие женских ролей — меньше слез, когда я вывешиваю списки. Хотя теперь, когда подходит время родов, «Испытание» начинает казаться слишком суровым.

Чувствуя себя в долгу перед Исмей, Эй Джей вызывается помочь.

— Может, я мог бы раскрасить вам декорации, распечатать программки или что-то в этом роде?

«Тебя прямо не узнать», — хочет сказать Исмей, но сдерживается. Своих мужа и зятя она считает одними из самых эгоцентричных и себялюбивых мужчин, каких ей только доводилось встречать. Если полдня с чужим ребенком так чудесно повлияли на Эй Джея, что же будет с Дэниелом, когда родится их малыш? Скромный жест зятя внушает ей надежду. Она поглаживает себя по животу. У нее там мальчик, для которого уже выбрали имя — и запасное на случай, если основное не подойдет.

На следующий день, когда выпавший снег начинает таять и превращаться в грязь, к узкой полоске земли возле маяка прибивает тело. В кармане покойной находят документы на имя Мариан Уоллес, и Ламбиазе быстро приходит к выводу, что труп и ребенок связаны.

У Мариан Уоллес никого нет на острове, и никто не знает, как она здесь оказалась, кого приезжала увидеть и зачем покончила с собой в ледяных водах залива Элис. Иными словами, никто не знает конкретной причины. Известно, что Мариан Уоллес темнокожая, что ей двадцать два года и что у нее была двадцатипятимесячная дочка. К этим фактам можно присовокупить послание, которое девушка написала Эй Джею. Получается неполная, но связная история. Правоохранители заключают, что Мариан обыкновенная самоубийца.

Ближе к концу праздников информации о ней становится больше. Мариан Уоллес училась в Гарварде и получала стипендию. Она была чемпионкой штата Массачусетс по плаванию и незаурядной писательницей. Родилась в Роксбери. Матери нет в живых — умерла от рака, когда Мариан было тринадцать. От той же болезни годом ранее скончалась ее бабушка по материнской линии. Отец наркоман. В старших классах она побывала на воспитании в нескольких семьях. Одна из приемных матерей вспоминает, что юная Мариан вечно что-нибудь читала. Никто не знает отца ее ребенка. Никто даже не помнит, чтобы она с кем-то встречалась. Ее отправили в академический отпуск, потому что она провалила все экзамены предыдущего семестра — напряженный график учебы стало невозможно совмещать с материнством. Поскольку она была умной и симпатичной, ее смерть воспринимают как трагедию. Поскольку она была бедной афроамериканкой, этой трагедии никто не удивляется.

В воскресенье вечером Ламбиазе заезжает в книжный магазин, чтобы проведать Майю и поделиться с Эй Джеем новостями. Когда-то он нянчил своих младших братьев и сестер и теперь предлагает посидеть с малышкой, чтобы Эй Джей мог заняться делами.

— Как-то неудобно, — смущается Эй Джей. — Вас ведь, наверное, где-то ждут.

Ламбиазе недавно развелся. Он был женат на своей первой школьной любви и не сразу понял, что она вовсе не такая милая, как ему казалось, и что ее даже нельзя назвать хорошим человеком. В перебранках она любила называть его тупым и жирным. А он, кстати, не тупой, хотя мало читает и путешествует. И не жирный. Просто он сложен как бульдог: мощная мускулистая шея, короткие ноги, широкий плоский нос. Крепкий бульдог, причем не английский, а именно американский.

Ламбиазе не скучает по жене, но ему в самом деле хочется, чтобы после работы его где-то ждали.

Он устраивается на полу и берет Майю на руки. После того как девочка засыпает, он рассказывает Эй Джею, что удалось узнать о ее матери.

— Не могу понять, как она вообще оказалась на острове Элис, — говорит Эй Джей. — Сюда ведь еще попробуй доберись. За все годы, что я здесь живу, родная мать всего раз приезжала меня навестить. Вы действительно считаете, что у нее не было знакомых на острове?

Ламбиазе ерзает на полу.

— Я думал об этом. Возможно, она сама не знала, куда едет. Села на первый попавшийся поезд, автобус и паром и оказалась у нас.

Эй Джей кивает из вежливости, но в случайные поступки он не верит. Как читатель он знает, что в любой истории должна быть логика. Если в первом акте появляется ружье, к третьему акту оно должно выстрелить.

— Может быть, она хотела провести последние часы жизни в каком-нибудь живописном месте, — добавляет Ламбиазе. — В понедельник за этим маленьким чудом приедет дама из Управления. Поскольку отец неизвестен, а у матери не было семьи, малышке придется подыскать приемных родителей.

Эй Джей считает выручку в кассе.

— Приемным детям приходится несладко, да?

— Всякое бывает, — признает Ламбиазе. — Но Майя маленькая, у нее, наверное, все сложится хорошо.

Эй Джей пересчитывает выручку в кассе.

— Говорите, ее мама тоже жила в приемных семьях?

Ламбиазе кивает.

— Видимо, она думала, что в книжном магазине у девочки будет больше шансов.

— Кто знает…

— Я не религиозный человек, Ламбиазе. И в судьбу не верю. Моя жена — вот она верила.

Майя просыпается и протягивает руки к Эй Джею. Он закрывает кассовый аппарат и забирает малышку у Ламбиазе. Полицейскому кажется, что девочка называет Эй Джея «папой».

— Уф, сколько раз просил ее, чтобы она меня так не называла, — комментирует Эй Джей. — Но она не слушает.

— Дети вечно выдумывают, — говорит Ламбиазе.

— Хотите стаканчик чего-нибудь?

— Почему бы и нет.

Эй Джей запирает главный вход магазина и поднимается на второй этаж. Устроив Майю на футоне, он выходит в большую комнату.

— Я не могу жить с маленьким ребенком, — решительно говорит Эй Джей. — Я две ночи не спал. Она террористка! Просыпается в какое-то невообразимое время. Похоже, ее день начинается в три сорок пять утра. Я живу один. У меня нет денег. Нельзя же растить ребенка на одних книгах.

— Это верно, — соглашается Ламбиазе.

— Я держусь из последних сил, — продолжает Эй Джей. — Она хуже щенка. А такому, как я, даже щенка нельзя заводить. Она не умеет ходить на горшок, и я не представляю, как ее приучить и что вообще в таких случаях делают. И потом, я никогда не любил детей. Майя мне нравится, но… Собеседник из нее, мягко говоря, неидеальный. Мы говорим либо об Элмо, которого я терпеть не могу, либо о Майе. Она эгоцентрична до невозможности.

— За маленькими детьми водится такой грех, — признает Ламбиазе. — Когда Майя выучит больше слов, с ней должно стать интереснее.

— И еще она требует читать одну и ту же книгу. Знаете какую? Самую дешевую картонку «Чудовище в конце этой книги».

Ламбиазе говорит, что не слышал про такую.

— Тогда поверьте на слово. Она отвратительно разбирается в книгах, — смеется Эй Джей.

Ламбиазе кивает и пьет вино.

— Никто не говорит, что вы должны ее оставить.

— Конечно, конечно. Но, как думаете, я мог бы повлиять на то, к каким людям попадет Майя? Она большая умница. Уже знает алфавит, и я даже научил ее говорить буквы по порядку. Нельзя, чтобы она досталась каким-нибудь остолопам, которые этого не ценят. Я уже говорил, что в судьбу не верю. Но я чувствую себя в ответе за эту кроху. Все-таки мать оставила ее на мое попечение.

— Эта женщина была не в себе, — возражает Ламбиазе. — Ей оставался час до самоубийства.

— Да, — хмурится Эй Джей. — Вы правы.

В соседней комнате раздается крик. Эй Джей извиняется.

— Посмотрю, как там Майя, — говорит он.

Выходные заканчиваются, и приходит пора купать Майю. Эй Джей с радостью перепоручил бы эту щекотливую процедуру штату Массачусетс, но ему не хочется, чтобы к приходу социального работника девочка напоминала мисс Хэвишэм[20] в миниатюре. Прежде чем определить протокол купания, Эй Джей вводит в «Гугл» несколько запросов: «Нормальная температура воды в ванне, два года»; «Как отцу купать двухлетнюю дочку и не быть извращенцем?»; «Какой должен быть уровень воды в ванне — маленький ребенок»; «Что делать, чтобы двухлетний ребенок случайно не утонул в ванне»; «Общие правила безопасного купания детей» и так далее.

Волосы Эй Джей моет шампунем на основе конопляного масла, которым раньше пользовалась Ник. Давным-давно раздав или выбросив остальные вещи жены, он так и не смог заставить себя избавиться от ее косметики в ванной.

Когда Эй Джей ополаскивает Майе голову, девочка начинает петь.

— Что ты поешь?

— Песню, — отвечает она.

— Какую?

— Ла-ла. Буя. Ла-ла.

Эй Джей смеется.

— Это какая-то тарабарщина, Майя.

Она брызгается.

— Мама? — чуть позже спрашивает она.

— Нет, я не твоя мама, — отвечает Эй Джей.

— Ушла, — говорит Майя.

— Да, — подтверждает Эй Джей. — И вряд ли вернется.

Майя обдумывает его слова и кивает.

— Ты пой.

— Может, не стоит?

— Пой, — повторяет девочка.

Ребенок лишился матери, думает Эй Джей, надо его хоть как-то утешить. Но гуглить детские песенки нет времени.

До знакомства с женой Эй Джей пел вторым тенором в группе «Ремарки», мужском акапельном коллективе Принстона. Когда на горизонте появилась Ник, «Ремаркам» пришлось посторониться. Эй Джея ждали на репетициях целый семестр и, не дождавшись, выгнали из группы. Он вспоминает последнее выступление «Ремарок», посвященное музыке восьмидесятых, и довольно четко воспроизводит программу того концерта. Начав с немецких «99 Luftballons», Эй Джей плавно переходит к хиту Билли Оушена «Get out of My Dreams, Get into My Car». Исполняя под занавес «Love in an Elevator», он почти не чувствует себя глупо.

Майя хлопает.

— Еще, — командует она, — еще.

— Исполнение на бис не предусмотрено.

Эй Джей вынимает ее из ванны и закутывает в полотенце, вытирая каждый розовый пальчик.

— Luftballon, — лопочет Майя, — Люфлю.

— Что?

— Люблю, — говорит она.

— Ты явно неравнодушна к пению а капелла.

Девочка кивает.

— Люблю тебя.

— Любишь меня? Ты меня даже не знаешь, — возражает Эй Джей. — Послушай, малышка, нельзя так легко разбрасываться любовью. — Он берет ее на руки. — Мы отлично справились, приятно провели вместе семьдесят два часа. Не знаю, как тебе, а мне они запомнятся надолго. Но некоторые люди всего лишь гости в твоей жизни.

Большие голубые глаза недоверчиво смотрят на Эй Джея.

— Люблю тебя, — повторяет Майя.

Эй Джей вытирает ей волосы и принюхивается, хорошо ли они пахнут.

— Я за тебя волнуюсь. Если будешь любить всех подряд, тебя обманут в лучших чувствах. В таком юном возрасте тебе, наверное, кажется, что мы давно знакомы. Но поверь, Майя, у тебя искаженное восприятие времени. Я старый, и очень скоро ты забудешь о моем существовании.

Молли Клок стучится на чердак.

— Женщина из соцслужбы ждет внизу. Можно позвать ее сюда?

Эй Джей кивает.

Он берет Майю на колени, и они ждут, пока гостья поднимется по скрипучим ступенькам.

— Не бойся, Майя. Эта леди найдет тебе хороший дом. Лучше, чем здесь. Нельзя же до старости спать на футоне. С людьми, которые всю жизнь мыкаются по чужим футонам, лучше дела не иметь.

Женщину из Управления по делам семьи и детей зовут Дженни. Эй Джей мысленно перебирает всех своих знакомых и не может вспомнить ни одной взрослой женщины по имени Дженни. Если бы Дженни была книгой, она лоснилась бы глянцем свежеотпечатанного тонкого переплета — ни одного загнутого уголка, ни единой подплывшей буковки, ни трещинки на корешке. Эй Джей предпочел бы более потрепанного социального работника. Он представляет аннотацию на обложке книги о ней: когда отважная девушка Дженни вырвалась из провинциального городка Фэрфилд, штат Коннектикут, и нашла в мегаполисе место социального работника, она понятия не имела, что ее ждет.

— Сегодня ваш первый рабочий день? — спрашивает Эй Джей.

— Нет, — отвечает Дженни, — у меня уже накопился кое-какой опыт. — Она улыбается Майе. — Какая ты красивая.

Майя прячет лицо в толстовку Эй Джея.

— Вижу, у вас сложились хорошие отношения. — Дженни делает пометку у себя в блокноте. — Значит, так. Я увожу Майю обратно в Бостон и заполняю за нее документы. Сама она, очевидно, с этим не справится, ха-ха. Там ее осмотрит семейный врач и психолог.

— На мой взгляд, она вполне здорова, — говорит Эй Джей.

— Хорошо, что вы обратили на это внимание. Врачи проверят, нет ли у нее задержек развития, болезней и других проблем, которые трудно разглядеть невооруженным глазом. После этого Майю передадут на воспитание в одну из одобренных нами семей и…

Эй Джей не дает ей договорить:

— Как семья получает статус одобренной? Это так же легко, как, скажем, получить в супермаркете торговый кредит?

— Ха-ха. Разумеется, нет. Наша процедура сложнее. Заполнение анкет, визиты на дом…

Эй Джей снова ее перебивает:

— Я хочу знать, Дженни, есть ли какая-то гарантия, что невинный ребенок не попадет к отъявленному психопату.

— Поймите, мистер Фикри, мы не отталкиваемся от предположения, что каждый человек, желающий взять на воспитание ребенка, — психопат. Но мы очень тщательно проверяем все наши семьи.

— Я переживаю, потому что… Майя очень умная, но при этом очень доверчивая девочка, — объясняет Эй Джей.

— Умная, но доверчивая. Емкая характеристика. Я запишу, — кивает Дженни. — Итак, определив Майю во временную, не психопатическую, — она улыбается Эй Джею, — семью, я снова берусь за дело. Я пытаюсь выяснить, не хочет ли кто-нибудь из дальних родственников девочки забрать ее себе. Если нет, я приступаю к поискам постоянного решения для Майи.

— Ищете того, кто ее удочерит.

— Именно. Вы все прекрасно понимаете, мистер Фикри.

Дженни не обязана все это объяснять, но ей нравится доносить до добрых самаритян вроде Эй Джея, что их время ценят.

— Кстати, огромное вам спасибо, — говорит она. — Побольше бы таких отзывчивых людей, как вы. — Она протягивает руки к Майе. — Готова, милая?

Эй Джей крепче прижимает Майю к груди. Он делает глубокий вдох. Неужели он решится? Да. Господи боже.

— Вы говорите, что Майю определят на временное попечение? А я не мог бы стать этим попечителем?

Дженни поджимает губы.

— Все наши приемные семьи проходят процедуру регистрации, мистер Фикри.

— Видите ли… Я знаю, так не принято, но мать девочки оставила мне вот эту записку. — Он передает записку Дженни. — Она хотела, чтобы ребенок остался у меня. Это было ее последнее желание. Я думаю, что правильно будет его исполнить. Зачем искать Майе какой-то временный дом, если ей отлично живется здесь? Я вчера кое-что нагуглил.

— Гугл, — повторяет Майя.

— Ей почему-то нравится это слово.

— Что же вы нагуглили? — спрашивает Дженни.

— Я не обязан отдавать девочку, если ее мать хотела, чтобы она осталась у меня, — объясняет Эй Джей.

— Папа, — как по заказу выдает малышка.

Дженни переводит взгляд с Эй Джея на Майю. Оба сверлят ее раздражающе решительными взглядами. Она вздыхает. Она ожидала, что все пройдет как по маслу, но увы.

Дженни снова вздыхает. Хотя она не первый день на службе, ее магистерский диплом по социальной работе дописан всего восемнадцать месяцев назад. То ли от недостатка опыта, то ли от избытка веры в людей ей хочется помочь этой парочке. Холостой мужчина, живущий на чердаке магазина, думает Дженни. Это же горы бумажной работы!

— Помогите мне, мистер Фикри. Скажите, что у вас есть педагогическое образование, опыт работы с детьми или что-то в этом духе.

— Э-э… Я писал кандидатскую по американской литературе, но потом забросил научную работу, чтобы открыть этот магазин. Моей темой был Эдгар Аллан По. В «Падении дома Ашеров» подробно расписано, как не надо обращаться с детьми.

— Неплохо, — говорит Дженни, подразумевая «неплохо было бы услышать нечто более обнадеживающее». — Уверены, что справитесь? В ребенка нужно вкладывать огромное количество времени, денег и сил.

— Нет, — говорит Эй Джей. — Не уверен. Но я думаю, что со мной у Майи ничуть не меньше шансов, чем с другими. Работа в магазине не мешает мне за ней присматривать, и, по-моему, мы нравимся друг другу.

— Люблю тебя, — говорит Майя.

— Она все время это повторяет, — говорит Эй Джей. — Я объяснял ей, как опасно раздаривать любовь тем, кто еще не успел ее заслужить. Сдается мне, что это тлетворное влияние Элмо. Он же всех любит, понимаете?

— Да, я знаю, кто такой Элмо, — говорит Дженни. Ей хочется плакать. Она утонет в бумажной работе. И это только по оформлению временного попечительства. Об удочерении даже думать страшно. А если потом кому-нибудь из Управления захочется узнать, как дела у Майи с Эй Джеем, двухчасовую дорогу до острова Элис придется проделывать ей, Дженни. — Ладно, ребята, мне нужно позвонить шефу.

В детстве Дженни Бернштейн, любимая дочка благополучных родителей из Медфорда, штат Массачусетс, обожала истории про сирот вроде «Ани из Зеленых Мезонинов» и «Маленькой принцессы». С недавних пор у нее закрадываются подозрения, что выбор стези социального работника стал роковым следствием передозировки подобных книг. В целом профессия не оправдала романтических ожиданий, которые сложились у Дженни под влиянием детских повестей. Вчера одна из ее бывших сокурсниц обнаружила, что шестнадцатилетнего подростка так «закормили» в приемной семье, что он стал весить двадцать килограмм. Соседи думали, что мальчику шесть лет. «Мне по-прежнему хочется верить в счастливые развязки, — сказала сокурсница. — Но как тут поверишь?» Дженни улыбается Майе. Повезло малышке, думает она.

В этом году жителям острова Элис есть что обсудить на рождественских каникулах: вдовец и владелец книжного магазина Эй Джей Фикри взял на воспитание брошенного ребенка. Такой лакомой новостью островитян не баловали уже давно — наверное, со времен кражи «Тамерлана». И больше всего они смакуют характер мистера Фикри. Местные всегда считали Эй Джея бессердечным снобом, и у них не укладывается в голове, что такой человек удочерил маленькую девочку просто потому, что ее оставили у него в магазине. Цветочница рассказывает, как однажды забыла в книжном солнечные очки и, вернувшись меньше чем через сутки, обнаружила, что Эй Джей их выбросил. «Он сказал, что у него книжный магазин, а не бюро находок. Видите, какая участь постигла хорошенький винтажный “рей-бен”, — вздыхает цветочница. — А что же будет с живым человеком? Страшно подумать!» Кроме того, от Эй Джея долгие годы добивались, чтобы он участвовал в жизни города: выступил спонсором футбольной команды, поддержал распродажу выпечки, разместил рекламу в школьном ежегоднике. Фикри всегда отказывался — и не всегда вежливо.

Приходится заключить, что после кражи «Тамерлана» Эй Джей подобрел.

Матери Элиса боятся, что за девочкой будут плохо ухаживать. Куда уж одинокому мужчине разобраться в хитростях воспитания детей! Они считают своим долгом как можно чаще заходить в магазин, чтобы делиться с Эй Джеем советами и полезными мелочами: старой детской мебелью, одеждой, одеялами, игрушками. К удивлению обеспокоенных мамочек, Майя выглядит ухоженным, счастливым и уравновешенным ребенком. Только за порогом магазина они позволяют себе посудачить о том, как трагична история девочки.

Эй Джей не возражает против таких визитов. Советы он по большей части игнорирует. Подарки принимает, но после ухода женщин подвергает все, что они оставили, нещадному отбору и дезинфекции. Зная о пересудах за дверью, он решает не обращать на них внимания. На кассе у него всегда стоит бутылка антисептика и табличка с надписью: «ДОСТУП К РЕБЕНКУ ТОЛЬКО ПОСЛЕ ДЕЗИНФЕКЦИИ». Женская болтовня не всегда бывает пустой. Эй Джей черпает из нее полезные сведения о приучении к горшку (помогает подкуп), прорезывании зубов (хитрые манипуляции с лотками для льда) и прививках (против ветрянки можно не делать). В то же время знания «Гугла» об уходе за детьми оказываются обширными, но не слишком глубокими.

Многие из женщин, заглядывающих в магазин проведать Майю, покупают книги и журналы. Эй Джей начинает планировать новые поступления с оглядкой на то, какую литературу им интересно обсуждать. Первое время живой интерес вызывают истории о современных не в меру энергичных женщинах, которым не повезло с мужьями. Читательницам нравится, когда героиня заводит любовника — хотя это вовсе не означает, что за ними тоже водится грешок (или что они готовы в нем признаться). Изюминка в том, чтобы осудить неверных жен. Если мать бросила ребенка, это уже перебор, зато мужу, попавшему в страшную аварию, обычно рады (еще лучше, если он умирает, а она находит новую любовь). Мейв Бинчи пользуется популярностью, пока Марджин, в прошлой жизни работавшая инвестиционным банкиром, не выдвигает претензию, что ирландская романистка пишет чересчур шаблонно.

— Сколько можно читать о женщине, которая слишком рано вышла замуж за красивого подлеца и прозябает в глухом ирландском городишке?

Эй Джея призывают расширить ассортимент.

— Нашему книжному клубу необходимо разнообразие, — говорит Марджин.

— У нас есть книжный клуб? — удивляется Эй Джей.

— А разве нет? — спрашивает Марджин. — Вы ведь не думаете, что все эти советы по уходу за ребенком давались вам бесплатно?

В апреле «Парижская жена». В июне «Верная жена». В августе «Американская жена». В сентябре «Жена путешественника во времени». В декабре у Эй Джея заканчиваются приличные книги с «женой» в названии. Дамы читают «Заложников».

— Не помешало бы добавить книжек с картинками, — говорит Пенелопа, которая всегда выглядит изможденной. — Детям тоже нужно что-то читать, пока они здесь.

Женщины приводят в магазин своих малышей, чтобы Майе было с кем играть, поэтому предложение Пенелопы кажется вполне разумным. Не говоря о том, что Эй Джею самому осточертело «Чудовище в конце этой книги». До сих пор книжки с картинками не вызывали у него ни малейшего интереса, но теперь он решает стать по ним специалистом. Он хочет, чтобы Майя читала умные книжки с картинками, если таковые существуют. И по возможности современные. А еще лучше феминистические. Чтобы никаких принцесс. Оказывается, такие пишут. Проходит не так много времени, и он уже говорит Майе:

— В плане литературной формы книге с картинками свойственна утонченность короткого рассказа. Понимаешь, о чем я?

Майя с серьезным видом кивает и переворачивает страницу.

— Поразительно, насколько талантливы некоторые из этих авторов, — говорит Эй Джей. — Честно говоря, я даже подумать не мог.

Майя тычет пальцем в книгу. Они читают «Горошек», историю горохового зернышка, которому нужно съесть все конфеты, чтобы получить на десерт овощи.

— Это называется ирония, Майя, — объясняет Эй Джей.

— Ворона, — говорит девочка, — кар-кар.

— Ирония, — повторяет он.

Майя склоняет голову набок, и Эй Джей решает поговорить с ней об иронии в другой раз.

Начальник полиции Ламбиазе часто бывает в магазине и, чтобы оправдать свои визиты, покупает книги. А раз уж деньги заплачены, он эти книги читает. Вначале он берет бюджетки в мягкой обложке — Джеффри Дивера и Джеймса Паттерсона (или того, кто пишет за Джеймса Паттерсона), — но потом Эй Джей повышает его до более серьезных коммерческих изданий Ю Несбё и Элмора Леонарда. Ламбиазе в восторге от обоих писателей, и Эй Джей переводит его на следующую ступень, предлагая Уолтера Мосли, а затем Кормака Маккарти. Последняя рекомендация Эй Джея — роман Кейт Аткинсон «Преступления прошлого».

Ламбиазе не терпится поделиться впечатлениями.

— Поначалу не шло, — с порога сообщает он, — но потом распробовал. — Он наваливается на стойку кассы. — Понимаешь, книга-то о детективе. Но как-то медленно все разворачивается, и многое остается неясным. А потом я подумал: в жизни так и есть, так мы и работаем.

— Есть продолжение, — говорит Эй Джей.

Ламбиазе кивает.

— Не уверен, что я до такого дозрел. Иногда хочется, чтобы клубок распутывался, злодеи получали по заслугам, хорошие парни были на коне. Может, посмотрим, что еще есть у Элмора Леонарда? Слушай, Эй Джей, я тут подумал, почему бы нам с тобой не организовать книжный клуб для офицеров полиции? Копы, которых я знаю, тоже могут заинтересоваться детективами, а я как шеф заставлю их покупать книги здесь. Можно не ограничиваться копами, а приглашать всех энтузиастов охраны правопорядка.

Ламбиазе выдавливает на руки каплю антисептика и наклоняется к Майе.

— Привет, красавица. Что у нас новенького?

— Удочерение, — говорит она.

— Какое длинное слово! — Ламбиазе переводит взгляд на Эй Джея. — Это правда? Вас можно поздравить?

Процедура длилась обычное для таких случаев количество времени и завершилась в сентябре в канун третьего дня рождения Майи. Основные аргументы против кандидатуры Эй Джея включали отсутствие у него водительских прав (он не мог их получить из-за приступов) и, разумеется, тот факт, что он одинокий мужчина, у которого никогда не было ни ребенка, ни собаки, ни даже комнатного растения. Но в итоге образование Эй Джея, его тесные связи с общественностью (то есть книжный магазин) и записка матери, желавшей, чтобы Майя осталась у него, перевесили.

— Ура моим любимым книжникам! — восклицает Ламбиазе.

Он подбрасывает Майю под потолок, ловит и опускает на пол. Перегнувшись через кассу, он трясет Эй Джею руку.

— Нет, надо тебя обнять, старик. Новость того стоит, — говорит коп и заходит к Эй Джею за стойку.

— Обмоем это дело, — предлагает Эй Джей.

Он берет Майю на руки, и они все вместе поднимаются на чердак. Эй Джей укладывает Майю спать (что занимает целую вечность, ибо, кроме хитроумных гигиенических процедур, ритуал включает чтение двух книжек с картинками), а Ламбиазе тем временем открывает бутылку.

— На очереди крестины? — спрашивает Ламбиазе.

— Я не христианин, и верующим меня тоже трудно назвать, — говорит Эй Джей. — Так что нет.

Ламбиазе размышляет о сказанном, потягивая вино.

— Меня не просили вставлять свои пять копеек, но девочке все-таки надо устроить праздник. Она ведь теперь Майя Фикри, верно?

Эй Джей кивает.

— Люди должны об этом знать. Кроме того, ей полагается дать второе имя. И еще я думаю, что правильно будет сделать меня ее крестным, — говорит Ламбиазе.

— Что это будет означать на практике?

— Скажем, девочке двенадцать, и ее ловят в аптеке при попытке карманной кражи. Я, скорее всего, воспользуюсь служебным положением, чтобы замять дело.

— Майя никогда такого не сделает.

— Все родители так думают, — говорит Ламбиазе. — Одним словом, я буду тебя подстраховывать, Эй Джей. Людям нужна страховка. — Ламбиазе допивает вино. — Я бы помог тебе с крестинами.

— И как, по-твоему, проходят крестины без крещения? — спрашивает Эй Джей.

— Да как обычно. Проведем их прямо в магазине. Покупаешь Майе новое платье в «Филинз бейсмент». Если что, зовешь на помощь Исмей. Уверен, она не откажет. Еду берешь в «Костко». Эти их большие маффины, например. Моя сестра говорит, что там в каждом по тысяче калорий. И полуфабрикатов. Хороших. Креветок в кокосовой стружке. Большую головку стилтона. И раз уж эти крестины не будут христианскими…

— Прошу заметить, что нехристианскими они тоже не будут, — перебивает его Эй Джей.

— Конечно. Я только хотел сказать, что можно купить спиртного. И пригласить свояка со свояченицей, дамочек, с которыми ты зависаешь, и всех остальных, кто интересуется судьбой малышки. А это, по большому счету, весь город. Если решишь сделать меня крестным, я выступлю, скажу что-нибудь хорошее. Молиться не буду, мы ведь уже договорились, что это не твое. Просто пожелаю девочке удачи на пути, который мы зовем жизнью. А ты поблагодаришь всех за то, что пришли. Поднимем тост за Майю, и все разойдутся по домам счастливыми.

— То есть это что-то вроде книжной вечеринки.

— Ага.

Ламбиазе в жизни не бывал на книжных вечеринках.

— Ненавижу книжные вечеринки, — говорит Эй Джей.

— Но ведь у тебя книжный магазин, — удивляется Ламбиазе.

— Это проблема, — признает Эй Джей.

Майины крестины без крещения проходят за неделю до Хэллоуина. Если бы не пара-тройка детей, явившихся в костюмах ведьмочек и зомби, торжество вполне могло бы сойти как за обычные крестины, так и за книжную вечеринку. Глядя на Майю в нарядном розовом платьице, Эй Джей ощущает смутно знакомое и почти невыносимое волнение. Ему хочется громко хохотать и утюжить кулаками стену. В голове то ли хмель, то ли шум. Безумие. Сначала он думает, что это счастье, но потом ставит себе другой диагноз: любовь. Чертова любовь, думает он. Не было печали. Любовь бесцеремонно нарушила его планы спиться и пустить прахом бизнес. Главная неприятность в том, что цепляет одно, а плевать уже не получается ни на что другое.

Нет, главная неприятность в том, что ему даже начал нравиться Элмо. На складном столике с угощением компанию креветкам составляют одноразовые тарелки с Элмо, в поисках которых Эй Джей радостно оббегал все близлежащие магазины. На другом конце зала, в отделе бестселлеров, Ламбиазе произносит речь, сплошь состоящую из клише. Спасает лишь то, что полицейский сыплет ими искренне и по делу: вместо того чтобы утонуть в кувшине молока, Эй Джей взбил масло; Майя оказалась лучом света в темном царстве; не забываем о политике закрытых дверей и открытых окон, которую планомерно проводит Всевышний, и так далее. Ламбиазе улыбается ему, и он в ответ с улыбкой поднимает бокал. А потом не признающий Бога Эй Джей закрывает глаза и всем недоверчивым сердцем говорит кому-то, высшей силе, спасибо.

Исмей, которой досталась роль крестной матери, хватает Эй Джея за руку.

— Прости, что так рано ухожу, но мне нехорошо, — говорит она.

— От речи Ламбиазе? — спрашивает Эй Джей.

— Думаю, от простуды. Я домой.

Эй Джей кивает.

— Перезвонишь потом?

Эй Джею перезванивает Дэниел.

— Исмей в больнице, — ровным голосом сообщает он. — Опять выкидыш.

Второй за последний год, пятый общим счетом.

— Как она? — спрашивает Эй Джей.

— Потеряла много крови и устала. Но она у нас крепкая лошадка.

— Конечно.

— Это сейчас очень некстати, но, увы, — говорит Дэниел, — мне нужно успеть на утренний самолет до Лос-Анджелеса. Киношники гудят.

У Дэниела киношники всегда гудят, но никто из них, как видно, не трогается с места.

— Ты бы не мог заехать за Исмей? Проследить, чтобы она благополучно выписалась?

Ламбиазе отвозит Эй Джея и Майю в больницу. Эй Джей оставляет Майю с Ламбиазе в приемной, а сам идет в палату к Исмей.

У нее красные глаза и бледная кожа.

— Прости, — говорит она, завидев Эй Джея.

— За что, Исмей?

— Я это заслужила.

— Глупости, не говорит так.

— Дэниел свинья, что вытащил тебя сюда, — говорит Исмей.

— Мне нетрудно, — отвечает Эй Джей.

— Он мне изменяет. Знаешь? Он постоянно мне изменяет.

Эй Джей ничего не говорит, но он знает. Похождения Дэниела ни для кого не секрет.

— Конечно, знаешь, — хрипло выдыхает Исмей. — Все знают.

Эй Джей молчит.

— Знать-то знаешь, но говорить не хочешь. Мужская солидарность, да?

Эй Джей смотрит на нее. Под больничной рубашкой прорисовываются острые углы плеч, но живот все еще слегка округлый.

— Я ужасно выгляжу, — говорит Исмей. — Ты об этом думаешь?

— Нет, я заметил, что ты отпускаешь волосы. Тебе идет.

— Ты милый.

С этими словами Исмей садится на постели и пытается поцеловать Эй Джея в губы.

Эй Джей отстраняется.

— Врач говорит, если ты хочешь домой, тебя выпишут прямо сейчас.

— Когда моя сестра вышла за тебя, я думала, что она идиотка. Но теперь я вижу, что ты не так уж плох. Удочерил Майю. Не поленился сюда приехать. Очень важно, чтобы к тебе приезжали, Эй Джей. Пожалуй, переночую здесь, — решает она, закрывая тему Эй Джея. — Дома сейчас никого, мне там будет слишком одиноко. То, о чем я говорила, правда. Ник была хорошей. А я плохая. И муж у меня плохой. Плохим людям не стоит удивляться, когда им воздают по заслугам, но, боже мой, как мы ненавидим одиночество.