Две пары напиваются вместе и обсуждают, что можно и что нельзя назвать любовью.

Меня давно занимает вопрос, почему гораздо легче писать о том, что ненавидишь, или терпеть не можешь, или считаешь ущербным, чем о том, что любишь*. Это мой любимый короткий рассказ, Майя, но я ума не приложу, как объяснить тебе почему.

(А вы с Амелией мои любимые люди.)

* Того, что пишут в интернете, это, конечно, тоже во многом касается.

— Лот номер 2200. Встречайте книгу, которая попала на наш аукцион в последнюю минуту. Редкая удача для знатоков — «Тамерлан и другие стихотворения» Эдгара Аллана По. Издана, когда По был восемнадцатилетним юношей и подписывался Бостонцем. В то время напечатали всего пятьдесят копий. «Тамерлан» станет жемчужиной любой серьезной букинистической коллекции. У нашего экземпляра имеются небольшие потертости на корешке и следы цветных карандашей на обложке. Эти повреждения ни в коем случае не испортят красоты и не умалят редкости книги, которую невозможно переоценить. Стартовая цена двадцать тысяч долларов.

«Тамерлана» покупают за семьдесят две тысячи долларов, что ненамного, но все-таки превышает отправную цену. После вычета налогов и комиссий у Эй Джея остается достаточно денег, чтобы оплатить операцию и первый курс лучевой терапии.

Даже получив от «Кристис» чек, Эй Джей сомневается, стоит ли ложиться в больницу. Его не оставляет мысль, что деньги лучше потратить на обучение Майи.

— Нет, — говорит Майя. — Я умная. Получу стипендию. Напишу самое грустное в мире сочинение о том, как мать-одиночка бросила меня в книжном магазине, а у моего приемного отца обнаружили редчайшую форму рака мозга. Но посмотрите на меня. Я полноценный член общества. Такое всегда прокатывает, пап.

— Слишком примитивно для тебя, мой книжный червячок, — смеется Эй Джей, глядя на монстра, которого породил.

— У меня тоже есть деньги, — подхватывает жена.

Одним словом, женщины Эй Джея хотят, чтобы он жил, и он записывается на операцию.

— Пока я здесь сидела, мне стало очевидно, что «Увядший цвет» — полная ерунда, — с горечью говорит Амелия. Она встает и подходит к окну. — Поднять занавески или пусть будут опущенными? Если поднять, получим каплю солнца и прелестный вид на детскую больницу напротив. А с опущенными ты сможешь любоваться мертвенной бледностью моего лица при свете люминесцентных ламп. Выбирай.

— Поднять, — говорит Эй Джей. — Я хочу запомнить тебя самой красивой.

— Помнишь, Фридман писал, что больничную палату описать невозможно? Мол, палату, в которой лежит любимый человек, слишком больно описывать? Как мы могли находить эту ересь поэтичной? Мне стыдно за нас. Теперь я всем сердцем поддерживаю людей, которые отказывались читать «Увядший цвет». Я благодарна автору обложки, который нарисовал цветы и ступни. И знаешь почему? Больничную палату описать легче легкого. Она серая. Картины в ней самые худшие, какие только можно найти. Даже в «Холидей Инн» такие не берут. И воняет, словно кто-то пытается замаскировать запах мочи.

— Ты же любила этот роман, Эми.

Она до сих пор не рассказала ему о Леоне Фридмане.

— Но я не хотела в сорок лет становиться участницей какой-то дурацкой пьесы по его мотивам.

— Думаешь, мне правда стоит ложиться на эту операцию?

Амелия закатывает глаза.

— Да. Во-первых, она начинается через двадцать минут, поэтому получить свои деньги обратно мы уже вряд ли сможем. Во-вторых, тебе побрили голову, и ты выглядишь как террорист. Какой теперь смысл отступать? — говорит Амелия.

— Но отдавать столько денег за два года, которые, скорее всего, будут паршивыми… Разумно ли это? — спрашивает он Амелию.

— Да, — отвечает она, беря его за руку.

— Я помню женщину, которая рассказывала мне о важности общих интересов. Я помню женщину, которая порвала с настоящим американским героем, потому что тот не умел поддерживать разговор. Мы тоже от этого не застрахованы, — говорит Эй Джей.

— У нас абсолютно другая ситуация, — возражает Амелия. В следующую секунду у нее вырывается: — ТВОЮ МАТЬ!

Эй Джей думает, что произошла какая-то катастрофа, потому что Амелия никогда не ругается.

— Что такое?

— Вообще-то, я очень люблю твой мозг.

Эй Джей улыбается, и Амелия тихонько всхлипывает.

— О, довольно слез. Мне не нужна твоя жалость.

— Я не о тебе плачу. О себе. Знаешь, сколько я тебя искала? Сколько у меня было отвратительных свиданий? Я не могу, — она задыхается, — не могу вернуться на Match.com. Не могу, и все.

— Большая Птица всегда смотрит вперед.

— Большая Птица. Какого лешего? Переходить на прозвища после стольких лет!

— Ты встретишь кого-нибудь. Я встретил.

— Да ну тебя к черту. Ты мне нравишься. Я к тебе привыкла. Ты мой единственный, сволочь ты эдакая. Другого не будет.

Эй Джей целует ее. Она опускает руку под его больничный халат и сжимает между ногами.

— Я обожаю заниматься с тобой любовью, — говорит Амелия. — Если после операции ты станешь овощем, можно я все равно будут заниматься с тобой любовью? — спрашивает она.

— Конечно, — отвечает Эй Джей.

— И я не упаду в твоих глазах?

— Нет. — Он умолкает. — Не уверен, что мне нравится, какой оборот принимает наш разговор, — добавляет он после паузы.

— Ты позвал меня на свидание только на пятый год знакомства.

— Да.

— Ты был ужасно груб со мной в день нашей встречи.

— Не отрицаю.

— Я такая невезучая. Каким чудом я найду кого-то еще?

— Похоже, мой мозг тебя больше не интересует.

— Твоему мозгу конец. Мы оба это знаем. Но как же я?

— Бедная Эми.

— Да. Меня стоило пожалеть, еще когда я была женой книготорговца. А скоро я вообще стану вдовой.

Она целует каждую точечку на его больной голове.

— Я люблю этот мозг. Я люблю этот мозг! Это очень хороший мозг.

— Я тоже, — говорит Эй Джей.

За ним приходят медики.

— Я люблю тебя, — говорит Амелия, беспомощно пожимая плечами. — Хотелось бы сказать на прощание что-то более умное, но это все, что я знаю.

Когда он приходит в себя, слова как будто на месте. Он не сразу находит их, но они есть.

Кровь.

Обезболивающее.

Рвота.

Ведро.

Геморрой.

Диарея.

Вода.

Пластыри.

Подгузник.

Лед.

После операции его переводят в изолированное крыло больницы на месячный курс лучевой терапии. Его иммунная система настолько подорвана облучением, что к нему не пускают посетителей. Таким одиноким он в жизни себя не чувствовал, даже после гибели Ник. Ему хочется напиться, но его облученному желудку это не под силу. Такой была его жизнь до Майи и до Амелии. Человек не остров. По крайней мере, человеку очень тяжело быть островом.

Когда Эй Джея не рвет и когда он не впадает в беспокойную полудрему, он тянется за электронной книгой, которую на последнее Рождество подарила ему мать. (По мнению медсестер, электронные книги гигиеничнее бумажных. «Они должны писать это на коробке», — язвит Эй Джей.) Он обнаруживает, что не может дочитать роман до конца и не уснуть. Короткие рассказы лучше. Они всегда ему больше нравились. Читая, Эй Джей ловит себя на мысли, что хочет составить для Майи новый список рассказов. Она станет писательницей, он уверен. Эй Джей не писатель, но у него есть мысли по поводу этой профессии, и он хочет поделиться ими с дочкой. «Не спорю, Майя, романы по-своему хороши, но самое изысканное порождение мира прозы — это короткий рассказ. Если тебе покорится короткий рассказ, тебе покорится весь мир, — мелькает в голове у Эй Джея, перед тем как он проваливается в сон. — Надо это записать». Он пытается нащупать ручку, но рядом с туалетным бачком, к которому он привалился, ее нет.

По окончании курса лучевой терапии онколог обнаруживает, что опухоль не выросла, но и не уменьшилась. Он дает Эй Джею год.

— Речь и все остальное, вероятно, будет ухудшаться, — говорит врач тоном, который кажется Эй Джею неуместно бодрым. Неважно, Эй Джей рад, что возвращается домой.