Трофимов после отъезда Тихонова в ГДР времени даром не терял. Он чувствовал, что где-то на краешке сознания таится воспоминание о событиях двенадцатилетней давности. Но Николай тогда еще учился в Высшей школе КГБ, и в силу определенных обстоятельств это прошло мимо, не отпечатавшись в памяти.

В ПГУ Трофимову никаких архивных материалов не выдали. Просто не смог получить доступ. Тогда он решил действовать иначе и попытаться раздобыть информацию через Центральный архив КГБ. Ему дали допуск к особой папке за 1975 год, в которой содержались материалы, направляемые в ЦК КПСС. На полутора страницах информация была сжата по максимуму, причем по всем направлениям работы КГБ.

Не составило труда вычленить из текста то, что Трофимов искал. Он несколько раз перечитал запись:

«В результате вывода агента-предателя из-за границы на территорию СССР Артюшин скончался от сердечного приступа».

Исполнители в таких справках обычно не упоминались, и нельзя было знать наверняка — та ли эта операция, в которой участвовали Крылов и Маслова.

Трофимова не удовлетворила эта обрывочная информацию. И прежде чем пытаться запрашивать дело предателя Артюшина, он решил просмотреть газеты за тот период — советские и американские. Знание английского позволяло ему сделать это без привлечения кого бы то ни было. Он и сам толком не смог бы объяснить, почему возникло такое желание. Что могло быть такого в газетах, в открытом доступе о гибели «агента-двурушника» (так и в официальных документах Комитета называли предателей)?

Николай отправился в научную библиотеку Дипломатической академии МИД СССР, в отдел зарубежной периодики. Милая женщина в бордовом костюмчике с шелковым бантом на шее выложила перед оторопевшим Трофимовым кипы пришитых к дощечке бечевкой подшивок.

— Здесь «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост» за тысяча девятьсот семьдесят пятый год.

Начав, естественно, с январских выпусков, Трофимов до одури просматривал статьи, выискивая хоть какие-то упоминания, намеки на работу ЦРУ или ключевые слова — Австрия, Чехословакия. У Николая разболелась голова, время шло к вечеру, вот-вот его турнут из библиотеки…

Про себя он ругал упрямую Маслову. «Вздорная баба, что ей стоило сказать два слова, я же не прошу ее раскрывать невероятные секреты. Просто намекнула бы, в каком направлении копать. Тогда и без нее обошлись бы».

Чем тоньше оставалась подшивка, тем меньше надежд было на успех. Вот уже декабрьские номера…

«Семьдесят пятый… — повторял про себя Трофимов. — Семьдесят пятый. А если событие, которое я ищу, случилось накануне Нового года, то сообщения в прессе могли появиться и в январе, и даже в феврале».

— Простите, — подступился он к библиотекарше, — как вас зовут?

Она уже достала сумочку, торопливо подкрашивала губы, перед тем как ехать домой. В зале настольная лампа горела только на столе, за которым сидел Трофимов, верхние люстры уже погасили.

— Тамара Даниловна, — зыркнув на него поверх зеркальца, процедила она.

— Тамара Даниловна, — Николай, преодолевая головную боль, включил обаяние, — вы можете спасти мне жизнь? Это не займет у вас много времени. Две подшивки! Мне только за январь семьдесят шестого глянуть.

— А завтра? — чуть смягчилась она.

— Завтра может быть поздно, — он умоляюще сложил руки, в глубине души понимая, что гоняется за радужными мыльными пузырями, какие дочка недавно пускала с балкона, выдувая их посредством пластмассовой трубки от шариковой ручки и воды, размешанной с шампунем. Пузыри пахли розами, потому что Лена взяла болгарский шампунь. Воображаемые пузыри, за которыми охотился Николай, пахли отнюдь не розами, а предстоящими головомойками от руководства за проволочки и бездействие.

Он кинулся к газетам, как к источнику живительной влаги в пустыне. И нашел. «Исчезновение двойного агента ЦРУ-КГБ в Австрии Николаса Щедрова». В статье говорилось, что Щедров с женой был в Вене, отдыхали. Щедрова выкрали, и судьба его неизвестна. Американцы видели во всем этом руку КГБ. И снова, как обычно в подобных ситуациях, обвиняли СССР в нарушении прав человека.

В советской прессе на эти выпады никак не реагировали. Хотя американцы писали, что посол Советского Союза в США Добрынин в курсе дела и даже министр иностранных дел Андрей Громыко.

Николай побарабанил пальцами по столу, прикидывая, что можно выдавить из этой туманной информации.

«Кто же этот Щедров? Тот же человек, что упоминался в особой папке? Там Артюшин, тут Щедров. А описывается та же ситуация. Почему американцы открыто называют его двойным агентом? Значит, они его разоблачили? Или перевербовали, зная, что он наш агент? И тогда Щедров — предатель».

Трофимов выписал в блокнот важные места из статьи. Раскланялся с Тамарой Даниловной и помчался домой, в метро прикидывая, кого из ветеранов разведки можно растормошить на воспоминания. Придется коньяк купить. Главное, угадать того, кто может хоть что-то знать, а то получится не в коня корм.

Николай как в воду глядел, собираясь искать знающего ветерана, ведь получить допуск к делу разработки Артюшина ему так и не удалось…

— Щедров? — переспросил Игорь Николаевич. Он с удовольствием откликнулся на просьбу Трофимова и пригласил его к себе домой.

Они сидели в гостиной в низких креслах, вокруг носился веселый фокстерьер, который уже щелкнул зубами по брюкам Николая в коридоре и теперь примеривался, как бы попробовать гостя на вкус. Лукавая морда чемоданчиком курчавого фокса не могла никого обмануть: миленький терьер вцеплялся молча и намертво что в лису, что в подозрительного посетителя.

— Он у меня натаскан на контрразведку, — пошутил Игорь Николаевич, — чтобы не подкрадывались, черти. Теддик, фу! Его в честь Рузвельта назвали — Теодором.

— Так что насчет Щедрова, Игорь Николаевич? Выручайте. Хотя бы общие сведения.

— А частностей я и не знаю, — Пашутин нарезал лимончик на тарелке. — Скажи спасибо, что ты меня застал — завтра уезжаю в санаторий с супругой. — Он разлил коньяк по рюмкам и, видя нетерпеливый взгляд Николая, сказал: — Насчет Щедрова слышал кое-что. Скандал был еще в пятьдесят девятом. Если я не ошибаюсь, Щедровым он стал уже в Америке. А тогда был Николаем Артюшиным — каптри[12], командиром эсминца «Сокрушительный».

— Так он моряк? Перебежчик, что ли? — Николай скривился, откусив лимонную корочку.

— Вот-вот. Влюбился в полячку и решил дать деру. Впрочем, может, бабу ему и подсунули. Но я слышал, любовь вспыхнула необыкновенная. Короче, «и страсть Морозова схватила своей мозолистой рукой»[13]. — Статный, с черными почти без седины волосами, с красным лицом апоплексического типа, Пашутин даже в домашних тапочках и слегка мятых брюках производил впечатление матерого полковника, коим и являлся, пусть и был уже на пенсии. Голова ясная, мысли стремительны, едва поспевай улавливать связь одного с другим. — Драпанул он в Швецию со своей пылкой полячкой, Евой, кажется. Благо корабль его стоял около Польши. Не одного Адама эти Евы довели до цугундера, — вздохнул Пашутин. — Ну а там, сам понимаешь, вцепилась в него стокгольмская церэушная резидентура. Перевезли в Мюнхен, затем уже в Штаты.

— Убежища попросил? И, конечно, по политическим мотивам?

— А как же! И выдал им все за милую душу. Сам понимаешь, все-таки командир эсминца, знал он, разумеется, немало. Молодой еще, года тридцать три ему было, что ли… Пристроили его янки в РУМО[14]. Ну а нашим, само собой, не давала покоя фигура успешно действующего в Штатах перебежчика. Живой и на свободе. У нас военная коллегия Верховного суда приговорила его к расстрелу.

— Вряд ли хотел вернуться, — предположил Трофимов.

— У него здесь жена, сын… Но и в самом деле, не дурак, не рвался сюда. А наши решили, что можно к нему подойти. Уж не знаю, какие к тому были предпосылки… — Пашутин состроил скептическую гримасу.

Николай за годы службы успел понять, что у разведчиков есть особенность: все, что делали не они сами — вербовка, выход на контакт, работа с агентом, это топорно, безосновательно и неподготовленно. Ну наверное, не только разведчикам это свойственно.

— Послали к нему одного с письмом от родных… Майора. — Пашутин крякнул. — А тот возьми и к церэушникам на поклон. Дескать, в Москве я недооцененный, возьмите меня к себе, Христа ради, а я вам скажу тайну, что меня послали перевербовывать вашего Артюшина-Щедрова. Как тебе такой расклад?

Трофимов поморщился. Он силился понять, каким боком тут Крылов. Но не хотел расспрашивать, чтобы не навести Пашутина на мысль о генерале.

— Ну «завербовал» он Артюшина. Взял у него покаянное письмо на Родину. Смеялись, наверное, церэушники… Майор вернулся домой, потому что его отозвали. В общем, стали с Артюшиным работать. Он сливал потихоньку информацию и по РУМО, и по ЦРУ. Вроде правдивые сведения, но такие, знаешь, не судьбоносные для американцев. Ничего экстремального. Осторожненькие.

— А как он обосновывал согласие на нас работать? Игры с ЦРУ слишком большой риск.

— Ну, во-первых, он не боялся — контакт-то был ложный с его стороны. А во-вторых, для наших он обосновывал согласие сотрудничать желанием вернуться на Родину, искупить вину. Давай еще по одной. — Пашутин налил коньяку гостю и себе. — Ему пообещали, что не расстреляют. В крайнем случае, отсидит. Валандались с ним года два, пока тот, кто был с ним на связи, не начал понимать, что Артюшин водит нас за нос. Предатель, он и есть предатель. Решили его выкрасть, но это еще спустя несколько лет.

— Каким макаром его выманили в Вену?

— Подробностей не знаю. Вроде посулили ценную для церэушников встречу Артюшина с нашим нелегалом, причем работающим в Штатах. Приехал Артюшин туда с женой и в сопровождении двоих сотрудников ЦРУ. Вот тут и начались странности. Местная резидентура ЦРУ его не вела. Только эти двое. С их стороны все было как-то без энтузиазма, что ли.

— Готовили свои встречные меры? Заподозрили неладное?

— Думаю, да. Поняли, что дольше водить наших за нос не получится. А Щедров — ценный кадр. Если он уж к нам попадет, то расскажет гораздо больше, чем содержалось в этих липовых материалах, переданных с помощью тайниковой связи. Зачем он американцам в такой ситуации живой? — Пашутин задумчиво пожевал лимон, не набив оскомину. Предложил дольку вставшему на задние лапы Теодору.

Пес долго задумчиво нюхал лимон, фыркал после каждого вдоха. Потом с укором взглянул на хозяина, отошел от него и устроился в ногах Трофимова, уложив голову на его ступню. То ли хотел продемонстрировать протест против лимонного угощения, то ли показывал, что, несмотря на неуважение, он все же присмотрит за сомнительным визитером. Трофимов опасался двигаться. Пес утробно рычал, если Николай чуть шевелил ногой.

— Вы хотите сказать, что они привезли его как барашка на заклание? Но каким образом они могли пронюхать о планах КГБ? И когда именно состоится захват и похищение? Необходимо же было подгадать, с учетом срока действия яда, и дать его Артюшину не раньше, не позже, чтобы он скончался на руках у наших сотрудников. Что-то тут не состыковывается.

— Не знаю. У них, по-видимому, все срослось. Предполагаю, что тот майор, переметнувшийся к ним, сообщил о планах ПГУ. Да и они не болваны же, чтобы не понимать, для чего такая «выездная сессия». Не могли не понимать. Сколько веревочка ни вейся… Рано или поздно русские поймут, что их водят за нос и решат выкрасть шпиона. Самое лучшее — похищение. Убрать его на месте — потерять ценный источник информации. То, что он заговорит на Родине и будет делать это взахлеб, понимали и в ЦРУ, и в КГБ. В тот момент мы не знали о предательстве майора.

— А как узнали? — заинтересовался Трофимов.

— Из американских газет. Что ты удивляешься? Они избавились от Артюшина, отыграв его карту по полной. И решили нас щелкнуть по носу, продемонстрировав еще одного предателя в наших рядах. Вот, мол, какие мы всесильные, а вы теперь мечитесь и думайте, кто у вас очередной крот. Да и увязанный с Артюшиным тот майор, наверное, больше не вызывал у них особого доверия… Правда, до выхода газет в Москве их генконсул делал запрос в МИД о пропаже без вести гражданина США в Вене после встречи с двумя советскими официальными лицами. Ну ему и ответили, что в Вене Щедров-Артюшин обратился в советское посольство с просьбой вернуться на Родину. И вернулся. Они, разумеется, не уточняли, что вернулся он в виде трупа.

— А чем кончилось с тем майором?

— Кончилось, — кивнул Пашутин. — Он умер не так давно. По нему начали разработку сразу же после выхода статьи в Америке. Но, кроме газеты, не было никаких доказательств.

«Да, это мне знакомо, — едва не вырвалось у Трофимова. — Но в нашем случае Крылов живет и здравствует».

— И кто вывозил Артюшина?

— Тут я пас, — развел руками Игорь Николаевич. — Чего не знаю, того не знаю. Работала группа, как всегда в таких случаях. О составе не в курсе, а и знал бы, не сказал. Сам понимаешь. А что вдруг такой интерес?

— Да так, — Трофимов пригладил шевелюру, — решаю одну задачку. Со всеми известными, а ответа найти не могу. Пока… — он поднял указательный палец, что сопроводилось рыком из-под журнального столика, куда перебрался тезка американского президента.

— Артюшин на том свете, там же майор, значит, кто-то из группы, — задумчиво пробормотал Пашутин. — Так по ком звонит колокол? Уж не за Крылова ли вы взялись?

Николай промолчал, с неподдельным интересом рассматривая прожилки на лимонной дольке.

— Давно пора, — расценил молчание как согласие Игорь Николаевич. — Я бы им тоже занялся.

— А говорили, что не знаете состав группы, — улыбнулся Трофимов.

— Не знаю. Почему ты вообще ко мне обратился с этим? Я осведомлен на уровне сплетен, газетных публикаций. Ну и с учетом моего опыта, умения анализировать… В чем проблема?

— Есть человек, непосредственный участник событий. Но не желает говорить. А хотелось бы узнать подробности той поездки.

— Этот человек случайно не Маслова?

Они оба несколько минут сверлили друг друга взглядами. Трофимов предположил, что Пашутин не входил в ту самую группу, но, вероятно, так или иначе был причастен к спецмероприятию. Однако не зря ему порекомендовали обратиться насчет Щедрова именно к Игорю Пашутину.

— Нина мне позвонила, сказала, что отшила одного товарища, который настойчиво интересовался делом двенадцатилетней давности. А на следующий день позвонил ты. Я сложил один и один. Я же говорю, выводы делать умею.

— Мне нужно, чтобы она описала, что там было, — наклонил голову и смотрел исподлобья Трофимов. — Я же не прошу ее сделать это под запись. Сказанное ею никуда дальше меня не пойдет.

— Почему не поднимете их рапорты?

— Не все писалось в рапорте, — схитрил Трофимов, не желая рассказывать, что их глубокая конспирация не позволяет им запрашивать дела Крылова. — Атмосферу в казенных бумагах не передашь. Только на словах. Я готов встретиться там, где Нина Васильевна укажет и где она будет чувствовать себя комфортно. Я сделаю все, как она велит.

— Значит, на меня ты возлагаешь посредническую миссию? Что же, если речь идет о том, чтобы свалить Крылова, я — за. Многие у нас считали и считают его предателем. Он не диссидентствующий чекист, это нонсенс! Он предатель под личиной диссидента. В нашей службе не бывает диссидентов. Если уж идут в госбезопасность, то принимают и систему в целом, закрывая глаза на перегибы (а в какой профессии не бывает негативных сторон?), и понимают госбезопасность как патриотизм в высшей степени его проявления, пусть и назовет это кто-то фанатизмом. Нельзя нырнуть в озеро и при этом оказаться на поверхности. Окунешься весь, целиком. Ты не сможешь и не должен отстраняться, смотреть на все со стороны. Улучшать систему можно только извне, а узнать досконально — только изнутри. Очередной парадокс! Мы винтики, а винтик в системе должен работать. И точка. И нечего тут разводить сантименты… — Он перевел дух после возмущенной тирады. — Я поговорю с Ниной. Но легкой жизни не обещаю. Она женщина ушлая. Ее на мякине не проведешь.

— Да я не собираюсь ее обманывать. Но вы уж попросите, чтобы она мне все как на духу…

— Это как пойдет. Однако она дамочка крутая.

— А как, вы сказали, фамилия того майора-предателя?

— Я не говорил, — усмехнулся уловке Пашутин, — но могу сказать, поскольку он все равно помер. Кочетков.

* * *

На шкафу стояло странноватое чучело совы — пыльное и вообще неуместное в кабинете врача-реаниматолога. Худощавая хозяйка кабинета в накрахмаленном белом медицинском халате и в докторской белой шапочке была уже немолодой, но красивой, по-прибалтийскому, холодному типу — бледная, скуластая с яркими голубыми глазами. Из-под медицинской шапочки выглядывал хвостик тусклых, светлых, с проседью волос.

Николай увидел ее впервые. До этого она отшила его по телефону, едва он произнес фамилию Щедров. Теперь, после одобрительной отмашки Пашутина, на очередной телефонный звонок от Трофимова Нина Васильевна откликнулась более доброжелательно и согласилась встретиться. На своих условиях. И хоть Трофимов с надеждой предложил ей сходить в ресторан, она настаивала на том, чтобы он пришел к ней на работу в госпиталь вечером, так как она дежурила сутки. Причем вечером — это в девять часов…

Когда он, постучавшись, зашел, то первое, что увидел, — пыльное чучело птицы на шкафу и на окне сухоцветы в хрустальной вазе. Николай опешил от обстановки, напоминающей склеп.

— Ваше удостоверение, — попросила она таким тоном, что Трофимов понял, не подчинись он ей, тут же ему укажут на дверь. Не слишком-то хотелось оставаться в этом склепе в компании с мегерой, но выхода не было.

Однако требование документов оказалось только прелюдией к основному действу. Маслова с профессиональным вниманием изучила удостоверение.

— Все-таки контрразведка, — сказала она. — Ну-ну, — голос у нее звучал с легкой хрипотцой.

Маслова встала, подошла к окну, посмотрела вниз на улицу, где уже зажглись фонари, опустила металлические жалюзи. Затем прошла мимо Трофимова, стоящего неподалеку от двери, и повернула ключ в замке. Ему стало не по себе от ее странных, молчаливых действий.

«Вот Пашутин, старый черт! — подумал Николай, отирая пот со лба. — Вот подсюропил!»

— А теперь раздевайтесь, — велела она так буднично, словно он пришел к ней на медицинский осмотр.

— В каком смысле? — дрогнувшим голосом уточнил Трофимов. — Вы отдаете себе отчет?..

— Вполне! Я хочу проверить, нет ли на вас прослушивающих устройств.

— Я безо всего. Мы же условились… — Он отступил на шаг от настойчивой женщины.

— Или разоблачайтесь, или разговора не получится. — Маслова протянула ему удостоверение, видя его сомнения. — Уходите!

— Черт с вами! — разозлился Трофимов и начал расстегивать пиджак. Мысленно порадовался, что в госпитале уже нет никого, кроме дежурных врачей, да и дверь заперта. Но больше всего радовало, что не взял с собой диктофон, как собирался.

Он остался в одних семейных трусах, пока Маслова сосредоточенно прощупывала швы на его одежде.

— Одевайтесь! — также в приказном порядке велела она и пошла к маленькому столику у окна с электрочайником, чашками и вазочкой с печеньем на гжельском подносе. — Чаю хотите? — довольно мирно предложила она.

— После всего этого вы обязаны будете выйти за меня замуж, — пробубнил Трофимов, отвернувшись и застегивая пуговицы на рубашке задрожавшими руками. — Давайте свой чай, если вы туда ничего не насыпали.

— Не верите, заваривайте сами, — она повела рукой в сторону столика.

— Нет уж, давайте вы, сделайте одолжение, — махнул рукой Николай. Без приглашения сел на пфыкнувший пухлый кожаный диван. Какие уж тут церемонии, когда он только что перед ней почти что голышом стоял?!

— Вас интересовал Щедров? Или…

— Или… — согласился Трофимов. — Я не стану брать с вас обещаний о неразглашении сути нашей беседы, но если судить по предпринятым вами мерам безопасности, вы и сами не заинтересованы, чтобы кто-нибудь узнал даже о факте нашей с вами встречи, а я уж не говорю о содержании разговора.

— Все-таки детализируйте ваш интерес, — нетерпеливо попросила она, достала сигареты из кармана халата и закурила.

В кабинете горели только два бра над диваном да настольная зеленая лампа на столе. Дым при таком рассеянном желто-зеленом интимном освещении стал слоиться и создавать атмосферу еще большего сюрреализма вкупе с пыльной совой на шкафу.

— Как прошло похищение и почему Артюшин умер?

Она усмехнулась, выпуская дым через нос.

— Вы считаете, я вправе раскрывать детали спецоперации? Или у вас есть полномочия? Это же неофициальный допрос? — Заметив, как покачал головой Трофимов, как бы отвечая на все вопросы разом, она помолчала и добавила: — Или вы считаете, что кто-то понял толком, что произошло там на самом деле? — теперь и она покачала головой. — Вряд ли.

Маслова сняла шапочку и халат. Повесила его на плечики на дверцу платяного шкафа. Осталась в клетчатой коричневой юбке и зеленой блузке. Без врачебной униформы она выглядела свежее и моложе, чем показалась Николаю с первого взгляда.

— Кто-то, я думаю, все очень хорошо понял, — для затравки сказал Николай.

— Кого вы имеете в виду? Церэушников, или Кочеткова, или…

— Расскажите, что там произошло. — Трофимов принял у нее из рук чашку с чаем.

Маслова села на стул перед майором, боком к спинке, положив на нее локоть с дымящейся сигаретой в руке.

— Что рассказывать? Мы провалили операцию. Я до сих пор корю себя, что не настояла на проведении реанимационных мероприятий сразу же, как только почувствовала неладное.

— Ваша помощь могла ему реально помочь?

— Вы намекаете на то, что он был уже отравлен ЦРУ? — Она усмехнулась и, вспомнив о сигарете, затянулась несколько раз. — Вскрытие проводили уже в Москве. Я присутствовала. Ничего не нашли, кроме сердечной недостаточности вследствие передозировки наркотика. Хлороформ, знаете ли, очень токсичный препарат. Он вызывает обратимый паралич всех жизненных функций. Никто не мог сказать, какое воздействие он окажет на Артюшина, ведь мы не проводили его обследование перед применением. Но предполагали, что он перенесет препарат нормально, поскольку моряк, человек проходивший множество медкомиссий. Вряд ли у него были сердечно-сосудистые патологии, являющиеся противопоказанием к применению хлороформа. Врачебные военные комиссии его же не выбраковали… Да и не старый он был, около пятидесяти. Совершили две предварительные встречи с ним в Вене. Наш человек выяснил его вес под благовидным предлогом. Дозы я рассчитала. — Маслова пожала плечами. — Он мог тихо и мирно почти до самой Праги пребывать в состоянии опьянения и расслабленности, быть без сознания.

Она встала, прошлась по кабинету, раздавила сигарету в пепельнице, стоящей на полке шкафа.

— Бывает, в некоторых случаях начинаются судороги. Но он не просто дергался, он приходил в себя. Я думаю, тут два варианта — либо он и в самом деле уже был отравлен неизвестным нам ядом, который, вступив во взаимодействие с хлороформом, ослабил его воздействие, либо это какая-то индивидуальная невосприимчивость к препарату. Но и на этот случай было оговорено с Центром применение дополнительной дозы. Особенно если кто-то предполагал, что мы используем именно хлороформ, Артюшину можно было дать и не яд даже, а какой-нибудь сердечный препарат, бета-блокатор, вызвать нарушение ритма сердечных сокращений, а хлороформ провоцирует именно проблемы с ритмом и последовательностью сокращений. Наложившись одно на другое, это могло вызвать острую сердечную недостаточность.

— Действие хлороформа ведь довольно скоротечно? Вы объясните, я в этом вопросе полный профан.

— Нам необходима была хирургическая стадия наркоза. Я не присутствовала на первом этапе спецоперации. Ребятам приказали доставить Артюшина до границы из Вены. Поэтому они дали ему приличную дозу, миновав стадии аналгезии и возбуждения. Я настаивала на моем присутствии при его захвате, ведь за здоровье объекта, в конечном счете, отвечала именно я. Но мне не позволили. А самое опасное при вхождении в хлороформный наркоз то, что на стадии возбуждения у человека порой возникает кашель и даже рвота. Находясь в бессознательном состоянии, он может захлебнуться рвотными массами. Нужно контролировать его показатели. С ним в тот момент были его связной Кочетков и еще двое наших офицеров.

— Кочетков? — переспросил Трофимов.

— Да. Вы предполагаете, что Кочетков мог на этом этапе незаметно ввести яд? — Маслова закурила снова. — Я думала об этом. Я много чего передумала и тогда, и за эти годы. И пришла к выводу, что такое маловероятно. Если бы инъекция… При вскрытии мы осматривали кожные покровы самым тщательным образом, вскрытие проводил очень опытный человек. Нет, след бы остался. А ничего другого Кочетков сделать не смог бы, находясь в одной машине с Артюшиным и еще двумя своими коллегами. Распылить что-то… Но он бы и сам вдохнул пары. Я опасалась, что они и с хлороформом-то напортачат.

— А что вы вообще думаете о Кочеткове? — Николай пока избегал прямых вопросов о Крылове, надеясь, что Маслова сама подступит к этой теме.

— Я его почти не знаю. Мы только проделали вместе путь до Праги в обнимку с трупом, оттуда я вылетела с цинком в Москву. А вот если кто и был виноват, так это Крылов.

— В чем же?

— Он не подпускал меня к объекту, чтобы осмотреть. И кроме того, сначала Кочетков добавил дозу хлороформа, поскольку еще на выезде из Вены Артюшин начал приходить в себя. А затем и сам Крылов, уже когда они подсадили нас в машину. Оперативники, видимо, не дали ему надышаться первой дозой через специальную салфетку, и получилось, что Артюшин оказался всего лишь в анелгизирующей стадии — это им обеспечило около пяти минут полубессознательного, расслабленного состояния. Добавленная доза тоже не оказалась достаточной, и Артюшин снова отключился ненадолго. А третья порция могла стать фатальной. Мы знали, что они уже дважды использовали хлороформ. Кочетков сказал об этом. Крылов удерживал салфетку на лице Артюшина довольно долго. В принципе, не нарушая инструкций по использованию препарата, однако с учетом первых двух доз… Необходимо было контролировать его пульс, давление, но Артюшина уложили в тайник в машине, чтобы пересечь границу. Торопились. Но все же могли остановиться и проверить его состояние. Крылов не позволил, так как он возглавлял группу и за все отвечал. Никто не стал и спорить. Он обматерил меня, когда я пыталась возражать. Сказал, что ничего с Артюшиным не случится.

— У вас сложилось впечатление, что он делал это намеренно или от излишней самоуверенности?

— Самоуверенности ему не занимать. Он считал себя всемогущим и знающим больше, чем все мы вместе взятые. Уже одно это обрекало операцию на провал. И все же тут было нечто большее, чем просто самоуверенность. Доказательств у меня нет, лишь подозрения. Кстати, он за эту проваленную операцию получил орден Красного Знамени. Вы же понимаете, где он и где я. Что я бы стала кому-то говорить, доказывать? Меня и так понизили тогда в должности, и за мной шел шлейф слухов, что я провалила какое-то дело государственной важности.

— Но вы же его все-таки привезли.

Она рассмеялась и пояснила:

— Слабое утешение. Радиоприемник, у которого сломан звук, выбрасывают. Мы привезли такой сломанный радиоприемник.

— Вы не могли бы постараться вспомнить детально, кто что делал, что говорил и до начала операции, и после.

— Вас ведь Крылов интересует? Не пугайтесь. Это понятно и так. Кочетков умер, Артюшин тоже. Остаемся из непосредственных участников мы четверо. Где те двое офицеров, я не знаю. Крылова вдруг с должности начальника управления «К» услали в Ленинград. А он-то метил в зампреды КГБ СССР как минимум, — не без злорадства добавила она. — Значит, по его душу работаете.

* * *

Церковь Вотивкирхе в Вене, напоминавшая храм Святого семейства в Барселоне, находилась неподалеку от «Бристоля» — отеля шикарного, довольно старого, еще конца девятнадцатого века, расположенного во внутреннем городе Вены.

Артюшин, испытывая легкое волнение, шел по улице Марии Терезии к Вотивкирхе. Все дни пребывания в Австрии он все же ощущал радость. Кто когда-то мог подумать, что он, обычный кавторанг, пусть и командир эсминца, окажется между двух спецслужб, самых могущественных в мире, — ЦРУ и КГБ?

Позади училище, казармы, болтание в море месяцами, страшные дни и недели, когда его как ваньку-встаньку валяли от психологов к следователям ЦРУ и обратно, по дороге пропуская через полиграф. Сожаление оставалось только об оставленной в Союзе семье, и в большей степени о сыне. Когда вышедший на контакт майор Кочетков показал ему письмо от сына и жены, в душе шевельнулась раздражающая тоска, которую Артюшину почти удалось подавить за шестнадцать лет, прошедших с той ночи, когда он решился на побег. И вот все всколыхнулось вновь, вызвав щемящую боль в сердце.

На самом деле он не собирался возвращаться в СССР, не хотел сидеть в тюрьме, да к тому же не верил в то, что его и вовсе не расстреляют. Чем дальше от Родины он удалялся, чем больше усиливалось влияние пропаганды по поводу злой и неумолимой русской машины КГБ и власти, перемалывающей всех и вся, тем страшнее ему становилось. Он уверился в том, что из него выжмут, как из лимона, всю информацию о РУМО и ЦРУ, где он являлся консультантом. А затем выбросят, в лучшем случае сохранив жизнь.

Уже две встречи прошли в Вене со связным. Тем самым, который «перевербовал» его в Штатах. Удивляло, что американцы довольно сдержанны. Когда проходили первые контакты в США, они буквально кружили вокруг, как пчелы над арбузом. Обеспечивали и слуховой, и видеоконтроль. А теперь с ним приехали в Австрию только двое. Они скрытно провожали его на первые два контакта, а сегодня отпустили одного.

Планировавшаяся встреча с нелегалом требовала особых условий конспирации, чтобы не вспугнуть. В отеле в их номере ждет его она — молодая красивая женщина. Она умеет устраиваться уютно. И сейчас, наверное, включила торшер, уселась в кресло в круге света и читает. Плед накинула на плечи. А в номере поставили маленькую елочку к Рождеству. Тут постояльцев ценят, чтобы приезжали снова и снова. Артюшин с усмешкой вспомнил тараканьи бега в общаге, когда молодым офицером он только пришел на флот, бессемейный, бесквартирный. И эти вечные слипшиеся макароны в алюминиевой кастрюльке, унылые, как и все его существование тогда.

Чуть подмораживало, и Артюшин кутался в шарф. За час до выхода на контакт он посидел в баре со своим куратором из ЦРУ по линии безопасности. Тот дал ему последние инструкции и угостил кофе с коньяком. Говорил, что, как только окончат дела здесь, в Вене, вернутся в Штаты.

Ложка коньяка, добавленная в кофе, уже растворилась в крови и нисколько не грела. Артюшина слегка познабливало. Он отнес это к волнению.

Увидев издалека фигуру Ника — связного из КГБ, Артюшин чуть прибавил шаг. Связной стоял на фоне готовящейся к рождественской службе церкви, подсвеченной теплым желтоватым светом по контуру. На дороге перед Вотивкирхе на подмороженном асфальте сияла отраженная церковь.

— Добрый вечер, — сказал благодушно настроенный Артюшин. — Вечерок сегодня прохладный. Где вы запланировали встречу? Надеюсь, в помещении?

— Да-да, разумеется, — кивнул Ник и по-приятельски взял его под локоть. — Пройдемте до машины, она за углом. За вами нет хвоста?

— Нет, спокойно все. Я проверялся, — соврал Артюшин, прикидывая, как долго может продлиться встреча со связным и с нелегальным советским разведчиком из Америки. Ему хотелось побыстрее вернуться в «Бристоль», в их с Евой номер…

За углом стояла черная довольно вместительная машина. В полутьме салона Артюшин различил шофера и еще один силуэт на заднем сиденье. Это несколько отличалось от его ожиданий, хотя, как и предполагали в ЦРУ, встреча, скорее всего, состоится не в обозначенном месте, а наверняка на конспиративной квартире.

— Садитесь сзади, — попросил Ник. — По дороге мы подхватим одного человека, он сядет впереди. Нам придется потесниться.

Таким образом Артюшин оказался зажатым между связным и незнакомцем. Через куртку соседа слева чувствовалось его крепкое телосложение.

— Далеко ехать? — спросил Артюшин, поздоровавшись по-английски с водителем и пассажиром.

— Нет, минут через пятнадцать будем на месте, — весело, как показалось Артюшину, ответил шофер.

Пассажир чуть повернулся к окну, словно вглядывался в темную улицу. Он незаметно вынул из кармана темно-оранжевую ампулу, завернул ее в салфетку и, раздавив, тут же прижал салфетку к лицу Артюшина.

Попытки сопротивления они пресекали вдвоем. Водитель поглядывал в зеркало заднего вида и ехал довольно быстро.

— Тише, тише, — по-русски сказал Ник то ли агенту, то ли водителю.

Несколько секунд Артюшин продолжал сопротивляться. Перед глазами маячила голова водителя с плоским коротко стриженным затылком, затем возникло пятно света, круглое, как от торшера, и фигура женщины, застывшей в кресле…

В перелеске было довольно холодно. Местами лежал снег. Несколько раз на неделе принималась оттепель и разводила слякоть. На проталинах ботинки проскальзывали, как на мягком сливочном масле.

Мысли о еде сводили судорогами желудок. Свежий воздух нагонял аппетит, но много с собой не брали — по бутерброду на каждого и немного воды. Последний раз группа — двое мужчин и женщина — ели рано утром, когда выехали из Бржецлава. Их подвезли на машине максимально близко к точке рандеву с группой захвата. Границу они перешли пешком. Теперь им оставалось только одно — ждать.

Здесь неподалеку проходит заброшенная дорога, соединявшая когда-то два селения по разные стороны границы. Ею давно никто не пользовался. О ней помнили, наверное, лишь старики и шпионы. И пограничного поста тут не было. Впрочем, на дороге иногда встречались пограничники. Но группа, маскирующаяся под туристов, не приближалась к дороге, перемещалась по лесу. На случай задержания существовала легенда — гуляли, не заметили, как перешли границу, ведь нет никаких опознавательных знаков в лесу.

Нина, единственная женщина в группе, оделась довольно тепло — спортивные брюки, ботинки, свитер с высоким воротом и куртка, но все равно уже сильно продрогла. Костер развести они бы не осмелились.

У старшего группы были компас и рюкзак, в котором лежали туристические вещи на случай задержания патрулем — котелок, спички, тренога для подвешивания котелка над костром. Из общей картины турпохода выделялся разве что небольшой кожаный саквояж с реанимационными средствами у Нины. С ним она не расставалась. Это зона ее ответственности — здоровье объекта. В саквояже препараты стимулирующие сердечную деятельность — ведь после воздействия хлороформа в основном осложнения бывают на сердце и на дыхательную систему.

Между собой почти не переговаривались. Односложными предложениями, если только о маршруте и времени предстоящего ожидания. Стало темнеть, и группа пробралась к дороге, к старому покосившемуся столбу с указателем на Бржецлав.

Ждали недолго. Из темноты показался свет автомобильных фар. Он то слепил прятавшихся на обочине, то скользил по дорожному полотну — машина подскакивала на неровностях старой дороги.

— Пригнитесь, — велел Крылов. — Это могут быть пограничники.

Предполагалось, что группа захвата сама остановится напротив столба с указателем. Однако машина проехала мимо. Обескураженный Крылов проводил ее взглядом. Разглядеть, что за машина, а уж тем более, кто внутри, не представлялось возможным.

— Что за… — выругался Крылов.

— Они? — предположил оперативник, от холода спрятав нос в поднятый ворот куртки. — Не заметили столб? Или не они?

— Будем ждать. Никаких вариантов. — Крылов прошелся по обочине и, подсветив фонариком, взглянул на часы. — Ждем час и уходим.

Не могли они превышать лимит времени. Есть опасность погони, если церэушники встрепенутся, да и долго держать под хлороформным наркозом объект нельзя. И пограничникам может приспичить посетить этот приграничный квадрат.

Прождали они примерно полчаса. Нину уже охватило отчаяние, усугубленное пронизывающим холодом, опустившимся вместе с ночью на австрийский лес, и голодом. «Сейчас бы горячего чаю», — подумала она мечтательно, ежась, и вдруг услышала шум мотора. Но звук отчего-то шел с противоположной стороны. Наконец показался свет фар, теперь, в сгустившейся темноте, еще более яркий. Но машина действительно ехала со стороны Чехословакии.

— Погранцы? — спросил оперативник. Он пристально вглядывался в подъезжавшую машину. — Слушайте, а ведь это похоже наши. Та самая машина, она возвращается.

Машина остановилась около столба так, что он находился в полосе света ее фар. Открылась дверца водителя. Если бы здесь оказались посторонние, они могли подумать, что шофер вышел по нужде. Но водитель огляделся и свистнул. Затаившиеся в кустах на обочине быстро выбрались. Крылов накинулся на водителя:

— Где вас носило? Почему проехали мимо?! — Начальник управления внешней контрразведки генерал-майор Крылов, участвовавший в операции, считал, наверное, личным оскорблением работать с такими разгильдяями. — Все в машину! Маслова — рядом с водилой!

— Олег Данилыч, мне надо осмотреть его… — начала было Нина.

— Никаких осмотров! Чего ему сделается? Мы уже выбиваемся из графика. Он дышит? — спросил Крылов у Кочеткова. А когда тот кивнул, рявкнул: — Живо все в машину!

— А этого куда? — Кочетков поднял безвольные руки Артюшина, скованные наручниками. Отпустил, и они упали ему на колени. Хлороформ вызывал галлюцинации, бред, и вряд ли Артюшин что-то осознавал.

— На пол пока, под ноги. Приглядим за ним до границы.

Трое мужчин сели сзади. Тело положили на полик перед собой, благо позволяли габариты машины. Минут через двадцать Артюшин начал делать непроизвольные судорожные движения.

Водитель стал притормаживать, почувствовав это, поскольку Артюшин бился довольно сильно в спинки передних кресел.

— Не останавливаться! — прикрикнул Крылов. Достал из кармана еще одну ампулу с хлороформом.

— Мне надо его осмотреть, — снова повторила Нина, злясь на себя, что заладила одно и то же и говорит испуганно, а не настойчиво.

— Отставить! — Крылов приложил смоченную в хлороформе салфетку к лицу Артюшина. — Перед границей переложим его в тайник. Тогда и посмотришь.

Нина подумала, что судороги Артюшина больше похожи на эклампсию[15], развивающуюся как побочный эффект от хлороформа. И если это так, то дальше объект впадет в кому. И не факт, что его удастся вывести из нее или что мозг сохранит свои функции.

Когда машина остановилась, не доезжая границы, тело перегрузили в багажник, под коврик и фанерный щит, где был ящик, довольно вместительный. Только тогда Крылов подозвал Нину и сообщил безапелляционно:

— У тебя две минуты.

Она тут же достала из саквояжа фонарик и шприц-тюбик с адреналином. Приподняв веко Артюшина, Нина увидела закатившееся вверх глазное яблоко. На губах уже подсохла пена. Кожные покровы были синюшными, мужчина заметно стал отечным, лицо бледным. Это, очевидно, говорило о тонической фазе эклампсического приступа. В клонической следующей фазе он станет дышать, и цианоз уменьшится, но затем последует кома.

Нина вдруг отчетливо поняла, что они не довезут Артюшина живым даже до ближайшего чешского населенного пункта. Она попросила Кочеткова подсветить ей фонариком, поискала вену у Артюшина, но в том состоянии, в каком он находился, попасть в вену было практически невозможно. К тому же у него развилась гиповолемия[16]. Миллиграмм адреналина Маслова воткнула куда-то, понимая бессмысленность своих действий. «Возможно, у него ко всему прочему и внутреннее кровотечение, — поняла она. — Но это скорее характерно для проглатывания хлороформа, а не от вдыхания паров».

Если бы Крылов позволил ей осмотреть мужчину еще там, на дороге, около столба с указателем, ситуация могла бы сейчас быть не столь критичной. Вообще ее поразило то, с какой скоростью развивались осложнения именно сейчас, уже спустя часа два, а то и больше после того, как Артюшин вдохнул первую дозу хлороформа. Понятно, что дозу увеличивали, но все же реакция на препарат должна была начаться раньше.

— Ему нужна экстренная помощь, — попыталась действовать Нина. — Его надо вытащить и положить на землю.

— Он жив? — спросил раздраженно Крылов, поглядывая на часы, опять воспользовавшись фонариком.

— Пока да, — неохотно признала Нина.

— Значит, начнете реанимационные действия, когда пересечем границу.

Маслова чувствовала, что Крылов непреклонен, да и толком не понимала, как тут, в кромешной темноте, на дороге можно что-то сделать. Она сдалась.

Пустой в этот час таможенный пункт миновали без задержек и проволочек, и через полчаса их машина остановилась на обочине. Открыли багажник и тайник. Артюшин был мертв. Маслова констатировала смерть, и все же оперативники по ее настоянию вытащили Артюшина на дорогу, она вколола ему адреналин прямо в сердце и пыталась делать непрямой массаж сердца… Но чем больше она старалась, тем яснее понимала, что перед ней лежит труп и мертв он уже как минимум минут пятнадцать.

Дальше все происходило для нее как в тумане от усталости и стресса. Кочетков и водитель погрузили мертвого Артюшина обратно. И машина помчалась по темным дорогам в сторону Праги. Там ждал самолет, но с живым Артюшиным… Вместо этого в спешном порядке раздобыли цинковый гроб, и самолет уже взлетел с грузом двести на борту.

У Нины сложилось четкое ощущение, что Крылов во время спецоперации действовал по какому-то одному ему известному плану. Оперативники и врач ему просто-напросто мешали, а с другой стороны, были необходимы, чтобы стать свидетелями. Маслова силилась понять, свидетелем чего именно ей уготовал быть Крылов.

Артюшин, игравший одновременно с ЦРУ и КГБ в запутанные игры, при столкновении этих двух спецслужб попал словно в чудовищные жернова. Его перемололо в мгновение ока, а труп его, выпотрошенный на тщательном вскрытии в Москве, как особо секретное тело, захоронили под чужой фамилией.

…— Еще чаю? — спросила Маслова, поднимаясь со стула.

— Нет, спасибо. — Трофимов с трудом преодолел гипнотическую монотонность голоса Масловой, каким она рассказывала о той давней ночи на австро-чехословацкой границе. — А что вскрытие?

— Сердечная недостаточность — основная причина, — сухо ответила она. — Однако и внутреннее кровотечение, и отек мозга, как я и подозревала, существовали. Но это ведь как интерпретировать… — Маслова пожала плечами. — Все эти симптомы подходят под отравление хлороформом, под ту самую пресловутую индивидуальную непереносимость, которая встречается крайне редко, но встречается. Хотя хлороформ вообще средство неоднозначное. Многим от него плохо. Последствия наркоза — рвота, как правило.

— А почему в заключении не указывались остальные признаки отравления?

— Указывались, но есть понятие — основная причина. Он умер именно из-за отказавшего сердца, а не из-за кровотечения и отека мозга. Все это могло развиваться параллельно, и уже сложно определить первоисточник, первый камешек, покатившийся с горы, после которого сошла лавина.

— Вы считаете, это мог быть яд?

— Яд? — с улыбкой переспросила она и кивнула: — Хлороформ и есть яд. Все симптомы укладываются в картину отравления хлороформом. Но, вы знаете, их слишком много. Симптомов. Такое ощущение, что их специально утрированно продемонстрировали на одном человеке как пример негативного воздействия хлороформа. Вроде и придраться не к чему… И все же.

— Наверное, вы неправильно поняли, — вкрадчиво пояснил Трофимов. — Я имел в виду еще один яд. Если предположить, что Артюшин был отравлен за несколько часов до получения дозы хлороформа.

— Есть официальное заключение, — в тоне Масловой снова проявилась сдержанность. — Врач, проводивший аутопсию, — авторитетный специалист, и у меня нет оснований оспаривать его выводы. — Она чуть смягчилась, заметив обиженное выражение лица Николая. — Конечно, существуют яды, не оставляющие следов, быстроразлагающиеся. Растительного происхождения. Но в таком случае надо точно знать, какой препарат был применен, чтобы понимать, по изменению каких параметров его выявлять. В тот момент, когда проводились исследования, все делалось довольно тщательно, но, когда известно о применении хлороформа и картина на вскрытии подпадает под воздействие хлороформа, кто станет выискивать дополнительные причины и проблемы для всех? При том, что известно, кто возглавлял группу. Вы понимаете, о чем я?

— Он пытался оказывать влияние на показания участников спецоперации?

— Нет, — твердо ответила Маслова. — Он выглядел раздраженным, когда мы привезли труп в Прагу. Сильно покраснел, я даже настояла на том, чтобы померить ему артериальное давление. У меня были опасения, что я привезу в Москву два трупа. Я дала ему таблетку. После вскрытия я как-то по-другому переосмыслила происходившее. Улеглись волнения, связанные непосредственно с проведением спецоперации, остался осадок. Такие нервы, которые продемонстрировал тогда Крылов, могли быть связаны с другим. — Она заметила, что Трофимов открыл было рот, чтобы задать очередной вопрос. — Всё, Николай, давайте на этом закончим. Ощущения и догадки, как говорится, к делу не пришьешь. А мне надо сделать обход. Я все-таки на дежурстве.

Озадаченный и разочарованный Трофимов вышел из госпиталя. Вдохнул ночной свежий воздух, поежился и заспешил к метро, недоумевая, зачем Маслова вообще согласилась на разговор, если не пошла до конца в изложении своих подозрений? И хочется, и колется — так можно было охарактеризовать ее поведение. Крылов не снят с должности, напротив, вернулся в Москву. И в то же время заявляется к ней оперативник с вопросами о давней спецоперации, возглавлявшейся Крыловым. Что это? Проверка для назначения его на новую должность? Или…

* * *

Мальчишка лет девяти, увидев воздушный красный шарик, застрявший в ветвях почти у самой вершины дерева, с удивительным оптимизмом несколько раз толкнул толстый ствол вяза, наверное, рассчитывая, что он легко раскачается, как тонкая березка или рябина. Дерево, конечно, не шелохнулось. Мальчишка толкнул его еще пару раз. Вздохнув и поглядев на недосягаемый шарик, пошел к своему подъезду.

Тихонов увидел эту сценку, приближаясь к подъезду своего дома, и подумал, что, если бы и удалось стрясти шарик, он, воздушный, улетел бы к серым московским тучам. По ассоциации разработка Крылова напоминала такое же безуспешное расталкивание баобаба. И даже если они сдвинут дело с мертвой точки, процентов восемьдесят за то, что Крылов усвистит от них, как воздушный шарик.

Тихонов с удивлением увидел открытое окно в своей квартире. Розовый с белым тюль выметало сквозняком то наружу, то втягивало обратно, словно дом дышал через открытый оконный проем.

В квартире встретил Лешка, как ловкая обезьянка влезший сначала на руки, а потом оказавшийся верхом на шее отца. В дорожном портфеле для сына оказались гостинцы из ГДР — домашние туфельки, красные с синим, с вышивкой, ботинки из мягкой кожи и пистолет, как инопланетный бластер, — в прозрачном корпусе пистолета при нажатии курка вращались с десяток разноцветных шестеренок. Даже словно бы искры вылетали, или так казалось. Тихонов перед отъездом успел поменять максимально разрешенные для соцстран сто шестьдесят рублей на гэдээровские марки. Даже у Трофимова пришлось немного занять до зарплаты.

Жене Сергей купил розовую кофту с поясом и для будущего ребенка два комбинезона.

— Почему желтый и красный? — удивилась Надя, разложив на колене комбинезончики и любуясь ими. — А вдруг мальчик будет?

— Я-то девочку жду, — отозвался рассеянно Сергей.

Мысли его все еще не вернулись к дому и семье. Он прикидывал, как пройдет очередной контакт с Кондратюком. Когда они встречались последний раз в «Арагви», Анатолий Павлович предложил прийти к нему домой. Это уже продвижение. Кондратюк назвал свой адрес, и Сергей тщательно записал, хотя не только прекрасно знал его, но и успел побывать там. Завтра вечером Тихонову предстояло посетить Кракена и познакомиться с его супругой.

* * *

В кабинете на Лубянке сидел в кресле Тихонова розовый кот. Сергей даже потряс головой, когда увидел это явление. Тем более он точно помнил, что накануне не пил, разве что немного шампанского в буфете театра. Надя купила билеты на гастролирующий в Москве ивано-франковский театр. Пришлось идти, хоть он и мечтал поваляться на диване после сидения в кресле самолета. Но Надежда — человек настойчивый. Ее мама приехала с дачи, чтобы посидеть с Лешкой, заснувшим в новых тапочках и с пистолетом в обнимку.

А теперь — розовый кот. С поблескивающей шерстью, круглыми зелеными пластмассовыми глазами, ростом сантиметров девяносто, сидящий в кресле, как человек, да еще и обладающий внушительным хвостом-трубой.

Трофимов печатал на машинке и не обратил внимания на галлюциногенные подозрения напарника. Но, заметив друга, расхохотался:

— Ну у тебя и физиономия! Видел бы ты себя со стороны. Это кот для Ленки, — он имел в виду свою восьмилетнюю дочь. — Она давно просит. Между прочим, пятнадцать рублей стоит.

— Дешевле живого купить, — прокомментировал Тихонов, начавший обретать дар речи. — А я думал, это какой-то издевательский намек.

— Был еще серый, полохматее, — задумчиво сказал Николай про кота. — Но розовый как-то необычнее.

— Да уж! Меня чуть Кондратий не посетил. Брысь, розовый. — Сергей пересадил плюшевое животное на диван, стоящий около Ивана Ивановича. — А ты знаешь, о чем попросил меня Анатолий Палыч? Белой финской краски достать. Чего ты смеешься? Можно было бы веселиться, если бы не это. Почитай. — Тихонов протянул ему папку с добытыми в ГДР материалами. — Изучи! Это любопытно. У тебя, как я вижу по довольному выражению лица, тоже есть новости?

— Ну не все коту масленица, — они переглянулись, одновременно посмотрели на розового кота, поблескивающего из глубины комнаты зелеными пластмассовыми глазами, и рассмеялись. — Вот! — Трофимов тоже протянул папку. — Одна элегантная комбинация, пара встреч — и вуаля. — Он решил умолчать о деликатных деталях этой комбинации, когда вздорная Маслова заставила его раздеться.

Почитав о приключениях Кракена в Германии, Трофимов разочарованно почесал затылок:

— И с этим мы пойдем к руководству? Нам сегодня надо отчитаться по первым результатам. Все шатко. Кондратюк вроде связан с немецкой разведкой. А может, и нет. То, что он путался с этим самым Ланге, а тот в свою очередь работал на Гелена, не связывает напрямую Кондратюка ни с ГеленОргом, ни уж тем более с BND. Скажешь, нет?

— Как посмотреть, — был не столь пессимистичен Тихонов. — Кракен умотал из Лейпцига тогда, когда возникла опасность остаться в той части Германии, которая будет подконтрольна Советскому Союзу. Думаешь, так просто было продраться через зоны ответственности Франции и Англии?.. Американцы Анатолия Палыча приняли, не опасаясь его прошлого, да еще и отправили в Америку. А там, о чудо, он без труда поступил в университет, а затем и в научно-исследовательскую контору, которая подведомственна минобороны. Карьера головокружительная для пацана, угнанного немцами, как он расписывал в анкетах, передаваемых через Крылова.

— Не пойму, зачем он так настойчиво тебе говорил, что ушел с немцами сам, добровольно? — Трофимов расслабил узел галстука и уставился в привезенные Тихоновым документы. — После этих его слов мы и стали копать в направлении Львова, Лейпцига и этого таинственного немца, с которым путался мальчишка еще на Украине. Своими откровениями он вскрыл связь с немецкой разведкой. Она, конечно, очевидна, хоть мы имеем только косвенные свидетельства. А главное, зная о его связи с Организацией Гелена, мы понимаем, что и ЦРУ все время маячило за его спиной.

— В то время еще не было ЦРУ, его создали чуть позже. Но да, связь есть. А сказал он мне, либо уже утратив бдительность, хватку, либо настолько хочет вернуться в агентурную работу, что набивает себе цену. Дескать, я не так прост, как вы думаете, и способен на многое. Но это все догадки… — вздохнул Тихонов. — Крылов — вот что нас должно занимать. Эта история с Артюшиным… Знаешь, какая крамольная мысль пришла мне в голову? А если предположить, что Кочетков не был предателем?

Тихонов взял карандаш и начал рисовать какие-то одному ему понятные схемы на листке бумаги.

— О попытке перевербовки Артюшина им мог сообщить, допустим, Крылов. — Сергей написал в одном из кружочков схемы «Крылов», в другом — «ЦРУ» и соединил их стрелкой.

— Чтобы прикрыть своего агента Крылова, церэушники подставили Кочеткова. Ведь о его «предательстве» стало известно сразу после провала операции по вывозу на Родину Артюшина. Не слишком ли расточительно было со стороны американцев сдать действующего в ПГУ крота? Расточительно, — сам себе ответил Тихонов, — если только они не прикрывали более солидную фигуру в том же ПГУ.

— Ну-ну, — оживился Трофимов. — Если так, то Крылову было необходимо, чтобы в операции участвовал Кочетков — фигура прикрытия. Мы ведь так и подумали, что именно Кочетков сдал ЦРУ время и место проведения спецмероприятия. А что, если Артюшин к тому же знал о существовании высокопоставленного агента в КГБ? Убрали его, чтобы не вякнул лишнего? Вот только как они его отравили? Разве существует яд такого пролонгированного действия? Такой, чтобы, выпив его, протянуть ноги спустя несколько часов в багажнике.

— Достаточно было подсыпать ему препарат, который в сочетании с хлороформом приведет к коллапсу. ЦРУ не могли просто сорвать операцию, вывести из-под удара Артюшина или укокошить его до передачи чекистам — это подпортило бы Крылову карьерный рост. А так он орден очередной на китель повесил, ведь, так или иначе, привез предателя, пусть и мертвого. Как говорится, собаке — собачья смерть. Кто пожалеет предателя? Почему переборщили с хлороформом? Объясняется это просто — был риск провала всей группы на границе. Кто важнее для государства? Предатель — отработанный материал, шлак? Или генерал КГБ?

— А что тогда думаешь по поводу смерти Кочеткова?

— Сложно сказать. Знал, что под колпаком, не выдержал прессинга. Или Крылов избавился от него по рекомендации ЦРУ. Тот же яд, что дали Артюшину, — и вот тебе острая сердечная недостаточность.

Они посмотрели друг на друга, словно продолжали разговор мысленно.

— Чересчур, по-моему. Хотя… Если предположить, что Кочетков стал подозревать Крылова, то да, такой расклад возможен. Но скорее всего, он про Крылова не знал и не догадывался. Ему хватало своих проблем, чтобы еще и анализировать прошедшую спецоперацию. Ведь Крылова не обвиняли ни в чем. Фактов не было.

— Как и сейчас, — Трофимов поджал губы и после паузы добавил: — Крылов уже приехал из Ленинграда. Большую часть времени провел там с любовницей. Выезжали за город в Лисий Нос, купались в Финском заливе.

Тихонов усмехнулся, представив себе, как парни из наружки прятались за валунами на берегу, пока генерал загорал и купался.

От руководства Николай и Сергей вернулись подавленными. Конечно, их изыскания не вызвали восторга, как они и опасались. Добытая ими информация только раззадорила аппетит у начальства — очевидно, что Крылова надо припереть к стенке, но каким образом? Крылов, как никто другой, знал, как строится их работа. Чем грозит ему любой прокол, он тоже догадывался и избегал опасностей, как умелый лоцман, знающий расположение рифов в своей бухте.

Мастер политической разведки Крылов общался с высокопоставленными чиновниками, многие к нему прислушивались. Он мог дать совет, направить принятие тех или иных решений в нужное ЦРУ русло… Ему не надо выдавать агентов КГБ за границей — этот путь приведет крота к разоблачению. Ему достаточно информировать Центр о политической обстановке, внутрипартийных связях, сплетнях, компромате на того или иного чиновника, замешанного в дурных связях, возможности подхода к нему американских разведчиков с целью вербовки. А дальше пусть работают другие, и Крылов чист перед коллегами. Мавр сделал свое дело без ущерба для карьеры. Наоборот, те, чьей вербовке он способствовал, могут его продвигать по службе, даже если он будет привозить мертвых агентов ЦРУ, хотя мог бы доставить живыми.

Зампред, перед которым Тихонов и Трофимов отчитывались, долго молча слушал, прежде чем выдать оперативникам из главного калибра:

— Мало! Это крохи! Вяло работаете. Хотя вам предоставлены все возможности и полномочия.

— Иван Алексеевич, — робко возразил Тихонов, — к архивным делам по Крылову нет доступа.

— И не будет! — отрезал зампред. — Думать забудьте! Пока не добудете железных доказательств его вины. Вы и так взбаламутили вокруг себя слишком много. Эта Маслова… Наверное, излишне. Она тогда в своем рапорте ни словом не обмолвилась о подозрениях. Да и фактов у нее как и тогда не было, так и сейчас не прибавилось. Что ответит нам Крылов на эти подозрения? Посмеется. И будет прав. Надо крутить Кондратюка. — Иван Алексеевич провел ладонью по своему кругловатому лицу. — Вплоть до крайних мер. Ваши изыскания в Германии и Львове подтверждают нашу версию. Кракен — человек ЦРУ, а возможно, если копнуть глубже, он оставался верен немецкой разведке, которой, судя по всему, и был завербован. Вы получите санкции на спецмероприятия по Кондратюку. Сейчас главное втереться к нему в доверие, быть как можно ближе. Сегодня идете с ним на контакт?

— Он пригласил к себе домой. Группа технического обеспечения через час выйдет на место.

— А краску финскую достали? — с улыбкой спросил генерал. — Ты с Кондратюком поаккуратнее, помягче, как ты умеешь.

Тихонова слегка удивили эти слова зампреда. Генерал наслышан об его оперативных качествах? Ну что недоумевать, ведь перед тем как выбрать оперативников для нынешней разработки, конечно, перебрали не одну кандидатуру, изучая плюсы и минусы.

— Не провоцируй. Твоя задача не разузнать что-то, а стать доверенным лицом, — наставлял генерал. — И вообще, мобилизуйтесь! Если в ближайшие несколько месяцев не появится существенный результат, дело сдадут в архив. Все наши усилия будут напрасны. А ведь по всему выходит, что он… — Иван Алексеевич махнул рукой от досады.

* * *

В черном пластиковом дипломате побулькивала бутылка вина, коробка конфет «Олень» источала аромат шоколада даже за пределы дипломата. Сергей выглядел как человек, собравшийся на романтическое свидание, — с букетом красных гвоздик в шуршащем целлофане. Картину предстоящего свидания немного портила объемная банка краски в хозяйственной сумке. Тихонов взял такси до дома Кондратюка. Подъезжать на рафике группы технического обеспечения он не стал, хотя старший группы ему и предложил это в нарушение конспирации.

Во дворе все так же прыгали девчонки, теперь уже, правда, не по расчерченным на асфальте квадратам, а через резиночку.

Озадаченный предстоящим разговором, Тихонов совсем забыл о своем старом знакомом — золотистом спаниеле. Зато спаниель его хорошо помнил. Когда Анатолий Павлович отпер дверь и впустил гостя, пес зарычал и, поджав хвост, прижался задом к стене.

— Здравствуйте, Сергей Степаныч. Рад, чрезвычайно рад. У меня, конечно, не «Арагви»… Но от души. Фу, Джими! — цыкнул он на собаку. — Вы не обращайте внимания, он вообще-то ласковый. Не знаю, что на него нашло. Никогда так себя не вел.

— Это, наверное, из-за кота. — «Розового», — мысленно добавил Тихонов, вспомнив розового кота в их с Трофимовым кабинете. — У меня дома кот. Вот ваш Джими и учуял. Я к вам не с пустыми руками. — Он протянул хозяйственную сумку с банкой краски.

Кондратюк заглянул в сумку и радостно всплеснул руками, засуетился, позвал жену, чтобы она приняла конфеты и цветы и познакомилась с гостем.

Юми, маленькая японочка, едва доходившая мужу макушкой до груди, совсем не подходила ему. Как часто бывает в долгом браке, муж и жена становятся похожими, словно брат и сестра, перенимая мимику друг друга, привычки и жесты. У Анатолия и Юми этого не произошло. Наверное, потому, что последние несколько лет Кондратюк провел в местах не столь отдаленных.

Она улыбалась, чуть кланялась и повторяла с акцентом:

— Здравствуйте. Здравствуйте, добро пожаловать…

— Проходите в гостиную, Сергей Степаныч. — Кондратюк показал на распашную дверь со стеклянными матовыми вставками. — Присаживайтесь. — Анатолий Павлович и сам плюхнулся в кресло, обитое зеленой тканью. — Курите, — он протянул руку к шкафу и достал оттуда пепельницу и две рюмки. — Вижу, что маетесь без сигарет. Как же вы меня выручили с краской! Видите? — Он обвел рукой стены. — Привыкли мы по-американски красить. А тут ведь ничего не достанешь. Краска на вес золота, тем более белая. А мы добавим в нее немного красной или зеленой, и будет очень нежный тон, пастельный.

— Да, пожалуй, это лучше, чем обои, — кивнул Тихонов, снимая пиджак. — У вас здесь уютно.

— А вы знаете, я все думал, вот бы такой человек, как вы, стал нашим наследником… — Он засмеялся. — Я бы вас усыновил. Ведь по возрасту я вам гожусь в отцы. А детей у меня нет. — Кондратюк посерьезнел. — У нас с женой квартира — это все наше достояние. Хорошо бы такой серьезный молодой человек, как вы, помогал нам, старикам, а мы уж в долгу не остались бы. Не сочтите за наглость с моей стороны…

— Ну что вы. — Тихонов представил себе, как навострили уши оперативники в рафике около дома. Кондратюк в завуалированной форме взятку предлагает? «Что ответить? — подумал Сергей. — Еще, чего доброго, дело пришьют». — Я с удовольствием и так вам помогу. Давайте не будем материальной стороной вопроса обременять наше общение. Это неуместно.

— Простите бога ради! — встрепенулся Кондратюк, спохватившись из-за двусмысленности предложения. — Сколько лет здесь живу и все равно каждый раз забываю, что уже не в Штатах. — Он снова всплеснул руками. — Давайте разольем по рюмкам ваше замечательное вино и выпьем. И за здоровье, и за то, чтобы вы приходили ко мне еще много раз.

Они выпили.

— Я считаю, что вам необходимо задействовать мои способности. Вот в ИМЭМО меня, очевидно, недопоняли. В тот период Иноземцев, директор института, напринимал опальных полковников. Правда, от Кулиша затем довольно быстро избавились. Такие там не задерживались. Как и я…

— Это не тот полковник, который засветился по делу Некрича, написавшего антисталинскую книгу? — уточнил Тихонов, поддерживая разговор, а сам думал, как бы подвести беседу ближе к делу, ближе к Крылову.

— Да-да. Некрич потом эмигрировал. А вот Кулиш сцепился с Прониным. В тот момент как раз начали налаживаться отношения СССР с ФРГ, а Кулиш недовоевал в армии и был настроен на разговор с Западом с позиции силы. Пронин, напротив, хотел мирных дипломатических переговоров в диалоге с американцами. В итоге Кулиш уволился.

— Вы это к чему? — улыбнулся Тихонов дружелюбно.

— Я во многом приверженец тех же идей. Нельзя с ними мирно! Они тайно руководят всем миром, а во многом и открыто. Американцы, — пояснил он, заметив недоумевающий взгляд собеседника. — Можно организовать какое-нибудь мероприятие, чтобы утереть нос местной резидентуре. Их можно провести вокруг пальца вот так, — Кондратюк щелкнул пальцами, как испанский танцор.

— А какую спецслужбу вы считаете действительно сильной? — проявил заинтересованность Сергей, встав на скользкий путь провокации, от которого его предостерегал зампред.

— Честно? — нисколько не напрягся Анатолий Павлович. — MI6. Англичане всегда хорошо работали.

— ЦРУ?

— Профаны! — отмахнулся Кондратюк довольно искренне.

«Что за этим стоит?» — подумал Тихонов и тут же вдогонку спросил:

— А BND?

Кондратюк замешкался. Это можно было принять за простое недопонимание, но Сергей увидел на лице Анатолия Павловича не просто замешательство, а испуг. Кратковременный, еле заметный.

— Чья это служба? — уточнил он.

— ФРГ, — охотно пояснил Сергей, сделав вид, что не заметил заминки.

— Не знаю. Этих не знаю. Когда я был в Германии, у них, по-моему, уже ничего не работало. Советские войска разнесли их в пух и прах.

— Ну я бы не говорил так категорично, — решил слегка спровоцировать его Тихонов. — У немцев довольно-таки сильная разведка была. А затем с помощью американцев они восстановились. Только влияние на них ЦРУ так и осталось.

— Я не сталкивался, по счастью, ни с теми, ни с другими. ФБР — да. Они курировали нашу научно-исследовательскую контору из-за секретности научных разработок. ФБР начали меня подозревать и охотиться за мной. Они преследовали так настойчиво, что я опасался, что меня прирежут где-нибудь в подворотне. И спишут на происки русских, на КГБ, убирающий своих бывших сограждан, или на негра-наркомана… В общем, у них существуют свои приемчики разбираться с неугодными им людьми. А меня стали подозревать. Уж не знаю, откуда пошла утечка про меня. Может, даже из СССР. Тут у вас, наверное, кто-то стучал.

— Мне про ту вашу историю мало что известно, — пожал плечами Тихонов. — Наверное, и в самом деле произошла утечка. Это, к сожалению, бывает.

А сам подумал, что Кондратюк, видимо, пытается скрыть причину своего отъезда из Штатов, вернее, побега. По той скудной справке, которую получили Трофимов с Тихоновым, Кракен передавал в Центр панические сообщения, что за ним охотится ФБР. Это могло произойти оттого, что американцы пронюхали о более чем тесном взаимодействии Кондратюка со своими прежними хозяевами из BND. И дело тут не только во взаимодействии — об этом они не могли не знать изначально, заполучив Кондратюка в свои руки от немцев, а в том, что он зарвался и, по-видимому, начал действовать в ущерб безопасности США.

— Как же вы при таком плотном контроле со стороны ФБР вышли на наших? Что, так рвались на Родину? — с иронией спросил Тихонов, явно подразумевая, что Кондратюку пришлось здесь несладко, с учетом отсидки в колонии за то, что в Америке считалось рядовым делом, — обмен валюты.

— И рвался, и хотел. Забросал покаянными письмами посольство в США. Таясь, конечно. Но в результате — я здесь.

— Выпьем за это, — начал соскакивать с темы Тихонов. Разлив вино по рюмкам, он подумал, что есть еще один человек, которого он хотел бы расспросить в связи с расследованием по Крылову, — резидент ПГУ КГБ СССР в Америке. — Мы еще с вами что-нибудь предпримем. — Сергей понимал, что Кракена, авантюриста по складу натуры, надо подпитывать надеждами на сотрудничество, иначе он угаснет и нарушится контакт, который надо укреплять по настоянию зампреда.

Юми накормила их луковым супом с гренками и венгерской дефицитной уткой, за которой наверняка отстояла приличную очередь. Японка больше молчала или говорила односложно.

Разговаривали за столом на общие темы — про обычаи народов, о разных национальных блюдах. В общем, поддерживали светскую беседу. Прощаясь, Анатолий Павлович пообещал пригласить дорогого Сергея Степановича после того, как они обновят краску на стенах, однако Тихонов предположил, что они встретятся раньше, если подвернется дело для бывшего американца.

Когда Сергей вышел из подъезда и закурил, остановившись на мгновение, то увидел, как рафик «Латвия» с зашторенными окнами медленно выезжает со двора. Провожая его взглядом, Тихонов вдруг подумал: «А ведь если моя теория верна и американцы не поделили Кондратюка с BND, заподозрили его в работе на немцев, наносящей ущерб вопреки договоренностям между спецслужбами, то понятно, почему Крылов не стал падать на амбразуры за Кракена, попавшего в тюрьму. Но на встречу в Лефортово пришел. Их переглядывания там, в камере для допросов, могли означать негласную договоренность: «Ты молчишь обо мне, я — о тебе». Тогда возникает вопрос: является ли Кондратюк нелегалом и чьим именно — американским или западногерманским? Или он, поссорившись с американцами, бежал из Штатов и утратил связь с немцами? Наши помогли ему с побегом или он выбирался из США самостоятельно? Или опять же немцы спасали своего агента? Больше вопросов, чем ответов».

* * *

Договоренность о встрече с бывшим резидентом в Америке привела Тихонова в его квартирку рядом с Филевским парком. Встречу устроил лично зампред, через надежного человека уточнив, что Макаров никогда не питал к Крылову теплых чувств.

Хоть и назначили Сергею прийти сюда к определенному часу, хозяина не оказалось дома, что вызвало раздражение. Дверь открыла его жена Мария Викторовна и предложила подождать Владимира Ивановича в его кабинете. У Сергея квартира была поменьше и пожиже в смысле обстановки.

«Эти пегэушники вечно пытаются продемонстрировать свое мифическое превосходство, — подумал Тихонов. — А надо было всего-навсего быть дома, если пригласил».

Несклонный завидовать, Сергей все же испытал это чувство, глядя на книжные полки в кабинете, забитые книгами. Полки буквально раздулись. Книги не только стояли в ряд, но и лежали поверх рядов. И альбомы по искусству, и словари на нижних полках, и очень много на английском. Запах тут сосредоточился как в библиотеке — чуть пылью и старым клеем переплетов. Тихонов, книгочей со стажем, не мог спокойно видеть книги в таком количестве и такие редкие. Он бы не отказался от подобного кабинета с библиотекой. Теперь, с рождением второго ребенка, свободное пространство в его квартире значительно поуменьшится. Правда, Сергея это радовало.

Не удержавшись, он встал с кресла, куда его усадила хозяйка, и стал прохаживаться вдоль полок, разглядывая корешки книг, но не осмеливаясь брать в руки.

— Любите книги? — раздался неожиданно молодой голос за спиной Тихонова.

Сергей уже настроился на встречу с пожилым ветераном, смирившись с тем, что вся нынешняя разработка — это общение с людьми в возрасте. Однако перед ним стоял подтянутый мужчина в спортивном синем костюме. Его года ему дать было невозможно.

— Простите великодушно, — он приложил руку к груди. — Не рассчитал время. Погода располагает к пробежкам по парку. Подождете еще пару минут, я переоденусь.

Тихонов кивнул, испытывая к бывшему резиденту непреодолимую симпатию. Он подумал, что Макаров нарочно задержался, чтобы дать оперативнику время освоиться и осмотреться в квартире. Стройный, со светлыми волнистыми волосами и открытым взглядом серых глаз, с загаром и румянцем на скулах, проглядывающим даже через загар. Красавчик. Рубаха-парень. Такой и расположит к себе, и произведет впечатление в зависимости от ситуации — недотепы или очень начитанного человека, и профессиональную принадлежность не прочтешь по его внешности. И даже возраст Макарова сложно определить. Хотя, как предполагал Тихонов, Владимиру Ивановичу около семидесяти.

— Вот и я.

Он возник в дверном проеме в джинсах и футболке. Выглядел так, словно и душ успел принять. Свежий, с влажными причесанными волосами, с улыбкой скорее авансовой, чем искренней. Взглянув на него, Сергей испытал новый приступ легкой зависти, которую подавил, подумав: «Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет».

— Чайку? — по-свойски предложил Макаров. Когда он улыбался, у него появлялись продольные морщины на щеках, что немного старило его, но добавляло еще больше обаяния. — «А Маша чаю, чаю наливает», — продекламировал он слова известной песни. — Машунь! Налей-ка нам чаю с Сергеем Степанычем! — крикнул он в темноту коридора. — Присаживайтесь, — он показал Тихонову на кресло, тот все еще стоял у книжного стеллажа. — Честно сказать, я толком не понял, что, собственно, требуется, но меня попросили ответить на все ваши вопросы. Я к вашим услугам. Хотите курить?

Тихонов удивленно приподнял бровь.

— Вы все время трогаете нагрудный карман рубашки и приподнимаете пачку «Явы», — улыбнулся Владимир Иванович. Он потянулся к письменному столу и взял оттуда бронзовую пепельницу в форме раковины-жемчужницы. — Если не можете терпеть, курите.

Сергей сердито запихнул сигаретную пачку поглубже в карман и промолчал, подумав, что Макаров его зачем-то провоцирует. Наверное, хочет узнать больше, чем может и должен сказать Тихонов. «Э, нет, — подумал Сергей, — мы эти штучки тоже знаем». Он улыбнулся самой обаятельной улыбкой из возможных и заговорил елейным голосом:

— Владимир Иваныч, меня интересует довольно давнее время. Пятьдесят девятый год.

— Так-так. — Макаров перестал улыбаться, нахмурился, что-то прикидывая, и как-то сразу стал заметен его возраст. Он наверняка догадался, о чем идет речь, ведь Сергей назвал тот год, когда под руководством Макарова завербовали Кондратюка. На тот момент это посчитали большим успехом. Еще бы! Химик из объединения минобороны Соединенных Штатов, готовый выложить секреты твердого ракетного топлива. Но Владимир Иванович профессионально не подал виду, дожидаясь конкретики от собеседника. — Почти тридцать лет прошло. А что именно вас интересует?

Зашла жена в кабинет с жостовским подносом в руках, заставленным чашками во главе с чайником. Миловидная женщина с высоко зачесанными подкрашенными в пшеничный цвет волосами. Она не молодилась и выглядела на свой возраст. Макаров встал, перехватил у нее поднос и поставил его на круглый шахматный столик, расположенный между креслами.

— Спасибо, — сказал Владимир Иванович жене, и его подчеркнуто вежливые отношения с супругой показались Сергею весьма натянутыми.

Ранние браки у чекистов приводили нередко к отчуждению. Тихонов побаивался, что такое могло случиться и с ним, но чем дольше жил с Надей, тем больше убеждался, что счастливо избежал участи большинства.

Макаров разлил чай по чашкам и терпеливо ожидал пояснений Тихонова. Сергей отпил чая, мучаясь от желания закурить, и подумал: «У этого черта слова лишнего не вытянешь».

— Кондратюк, — наконец произнес он. — Вы ведь помните такого?

— Еще бы не помнить, — с недовольством выдохнул Макаров так, словно до последнего надеялся, что речь все же пойдет не об этом. — Я тогда работал завхозом в посольстве…

— Кем? — Тихонов решил, что ослышался.

— Завхозом, — улыбнулся Владимир Иванович. — Тогда резидент не имел легальной должности. Работали очень законспирировано. Говорю же, почти тридцать лет прошло… Сейчас все по-другому.

— Так что Кондратюк? — настаивал Сергей.

— А что Кондратюк?

Тихонова уже подмывало встать и уйти, когда, помолчав, Макаров все же начал говорить:

— Сначала он подбрасывал письма. Не помню, сколько, но, кажется, два их точно было. Содержание… — Макаров нахмурился, вспоминая. — Ну имя-отчество, год рождения, место работы — химическая лаборатория… Писал, что был угнан немцами во время войны, сидел в концлагере. Когда пришли американцы, его освободили. Многим они предлагали уехать на Запад, запугивали репрессиями, ожидающими их в СССР. Кондратюк тоже поддался. Молодой, слабохарактерный, струсивший. Он жаловался, каялся, в общем, не письмо, а сопли и слезы. Однако и деловая сторона в письме была — предложение искупить вину перед Родиной. Обещал информировать нас о работе лаборатории, где он трудился на солидной должности.

Тихонов слушал, не веря собственным ушам. Создавалось ощущение, что Макаров говорит о ком-то другом, похожем, но не о том Кондратюке, которого знал Сергей лично и по тем сведениям, что успел собрать о Кракене к сегодняшнему дню.

— Да, он еще подписывался оба раза помпезно «Родине от сына».

— Вам тогда не показалось, что это написано очень грамотно, не пылко, на эмоциях, а рассудочно, с четким пониманием того, как письмо должно воздействовать на сотрудников резидентуры?

Макаров поднял глаза от чашки, в которой размешивал сахар. Поглядев на Тихонова, он словно о чем-то вспомнил и воспоминание это ему не понравилось.

— Ну да, я слышал, что лет через семь после его вербовки разобрались с материалами, которые он передавал, и они оказались пустышкой. Вы считаете, что Кондратюка нам подставили американцы?

«Занервничал, — с некоторой долей удовлетворения подумал Сергей. — Вот теперь начнем разговор».

— Не важно, что считаю я. Мне необходимы детали той вербовки. Последовательность действий после получения писем от Кондратюка.

— Хотелось бы знать, кто объект вашей разработки? — осторожно уточнил Макаров. — Сами понимаете, я тут буду перед вами откровенничать, а потом мне же…

— Вы ни при чем, — покачал головой Тихонов. — Если вы, конечно, не действовали в нарушение инструкций. Как вы понимаете, если вас в чем-то подозревают, я бы сейчас с вами тут не разговаривал.

У Макарова на лице отчетливо читалось сомнение, стоит ли говорить или потребовать, чтобы для подобного рода «беседы» его вызвали официально и под протокол… Но он решил не лезть в бутылку, только неожиданно попросил чуть охрипшим голосом:

— Дайте-ка сигаретку…