— А что будет там? Куда мы поедем? — Анатолий испытывал замирание, как когда-то на качелях, подвешенных отцом под огромным тополем — доска на веревках, на которой он раскачивался до одури. И на него сыпались осенние листья…
— Сейчас мы отправимся в Пшемысль, — Ланге назвал город на польский манер, хотя уже почти пять лет он относился к Советскому Союзу и вернул свое древнее название — Перемышль. — Оттуда на Запад. Сначала в Восточную Пруссию. Здесь мне делать больше нечего. Тебя устрою в университет. Наверное, в Лейпцигский, где я сам учился. Там поглядим. Пока что наша задача выбраться живыми. Внизу ждет «Хорьх». Тебе повезло, что я тебя застал. Иначе уехал бы один. Что у тебя? — Он заметил, как Анатолий прижимает к груди сверток.
— Книги.
Ланге повесил фонарик на карман кителя, не выключая, и стал спускаться, не дожидаясь Анатолия. Тот заспешил следом.
— А как же одежда? — на бегу спросил он. — Мне даже переодеться не во что.
Немец промолчал, а уже когда они подошли к серо-зеленому «Horch 901» с брезентовой крышей, он достал сумку из машины.
— Переоденешься на заднем сиденье. И говори теперь только по-немецки. Забудь русский, если не хочешь попасть в большие неприятности. При шофере не болтай лишнего.
В сумке Анатолий обнаружил форму с черными погончиками СС-Манн. Как объяснял ему раньше Ланге, два младших чина в войсках СД были эсэсовские. Сейчас в мгновение ока Ланге произвел его в солдаты РСХА (Главного управления имперской безопасности).
Когда Анатолий нащупал в кармане кителя картонную книжечку, достал ее и подсветил фонариком, который отыскал в сумке с формой, то прочитал, что это удостоверение СД-Манна Гантрама Кляйнера.
Кондратюк почувствовал, что ступил на зыбкую почву. Испуганно взглянул на Ланге, но тот уже дремал, откинув голову на спинку жесткого сиденья.
Вилберт, водитель, молчал и без конца курил. По дороге из города они остановились лишь однажды, и к ним в машину сел толстый офицер с большим портфелем, раздутым, как и его хозяин. Когда проблеском кабину осветил свет от дома, загоревшегося от прямого попадания бомбы, Толя увидел, что новый пассажир офицер генштаба (Ланге недавно снабдил мальчишку брошюрой, содержащей знаки различия родов войск и званий). Толстяк был, очевидно, выше Ланге по рангу и званию, но, заискивающе улыбаясь, протянул руку младшему офицеру. На мальчишку бросил лишь мимолетный взгляд.
Они ехали всю ночь. То и дело останавливались из-за перемещения пехотных войск и техники. Анатолий таращил глаза в темноту, пока двигались с выключенными фарами. Затем Вилберт все же включил фары и осветил пыльную дорогу с блестящими вкраплениями продолговатых луж. Видимость ухудшилась. Теперь виднелось только полотно дороги с глубокими колеями от тяжелой техники.
Анатолий подскакивал на колдобинах и чувствовал себя словно во сне, понимая, что вот-вот «Хорьх» пересечет довоенные границы Союза и обратного хода не будет. Изолированный в оккупированном немцами Львове, Толя плохо представлял, как продвигаются немцы вглубь Союза, насколько сильное сопротивление оказывают советские войска.
Но то, что они оказались на подступах ко Львову, пусть и спустя три года глухой оккупации, это многое значило. Анатолий испытывал двойственность. С одной стороны — знай наших! А с другой — как бы ноги унести! Тревожило затаенное чувство вины, но он оправдывал себя тем, что просто хочет учиться. А война встала черным заслоном на его пути к образованию. Нельзя же отложить свою жизнь на потом.
Ехать от Львова до Перемышля около ста километров. Но время пути растянулось почти вдвое. Добрались через три часа. В темноте. Все это время Ланге подремывал, лишь изредка приоткрывая глаза и перебрасываясь ничего не значащими фразами с толстяком из штаба. Анатолий уловил из их разговора лишь одно полезное для себя — Ланге назвал мальчишку своим адъютантом, дальним родственником из деревни. Толя не обиделся. Он догадывался, как рискует Ланге, взяв его с собой.
Они высадили штабного у какого-то темного здания (непонятно, как вообще Вилберт ориентировался в городе ночью). Ланге собирался переночевать в Перемышле и отправиться дальше уже утром. Но утром стало известно, что советские войска захватили Львов.
Отъезд отложился на несколько дней. Ночевали они в частном доме. У Вилберта в машине оказались две раскладные кровати. Ланге лег на хозяйскую, а шофер и Анатолий на раскладные. Общение Толи с майором сводилось к односложным предложениям. Мальчишка и не лез к нему с разговорами, особенно при Вилберте.
Анатолий сидел в чужом доме все эти дни, невольно слушая разговоры хозяйки и ее сестры. Они говорили то по-русски, то по-польски, не подозревая, что Анатолий понимает. Он расположился у окна с книжкой на коленях и апатично смотрел то на яблоню за окном, то на капли застывшей смолы на грубой доске подоконника.
Женщины обсуждали восстание Армии Крайовой в Варшаве. Война бурлила кругом, и так хотелось выбраться на твердую почву. Сидеть в тихом чистом кабинете, чтобы чай с сахаром в стакане с подстаканником, листать интересные научные журналы, чтобы пахло чернилами, чаем и старыми книгами, а не порохом и пожарищами…
Через три дня они снова сели в «Хорьх» и отправились к озеру Мауэрзи[11]. Как позже узнал Анатолий, именно туда из Цоссена еще в 1939 году перебралось 12-е управление генштаба германских вооруженных сил, так называемые Иностранные армии Востока — армейская разведка, действовавшая на русском фронте. Именно в это управление приехал Ланге решать какие-то свои дела. Толя понял, что он здесь свой. Знали не только его, но даже его «Хорьх», запыленный, забрызганный грязью. Когда он проезжал мимо шедших по улице офицеров, они отдавали честь. Это был маленький поселок на берегу озера.
Ставка Гитлера «Волчье логово» находилась километрах в тридцати отсюда. И Ланге поехал туда сразу же, оставив мальчишку в своей комнате, стоявшей все эти месяцы запертой на амбарный замок.
— Приберись здесь, — велел он. — Ведро и тряпку возьми у коменданта. — Заметив разочарование, которое Анатолий не смог скрыть, Ланге рассмеялся: — Per aspera ad astra. Путь к учению не будет легким. Я был учеником мясника, прежде чем стать тем, кем стал… Воду возьми в озере. Как следует убери наше логово, — он усмехнулся, явно подразумевая, что у него логово не хуже, чем у Гитлера. — Я переговорю с начальством, и что-то мне подсказывает, что мы здесь не задержимся.
Ланге даже кителя не измял в поездке, оставался свежим, словно и не было ночного бегства из-под бомбежки. Толя проводил его взглядом сквозь пыльное оконное стекло и запоздало испытал душный страх. Он даже распахнул скрипучие створки окна, чтобы глотнуть свежего воздуха. С озера пахло илом, как обычно пахнет любое озеро. Свистела в камышах на болотистом берегу птица. Другая отвечала пением, напоминающим дробь.
Паника, охватившая Анатолия, отступила. «В конце концов, я жив. Ланге человек рассудительный. Хотя до конца непонятно, какая ему выгода возиться со мной». Толя относил заботу немца к тому, что Ланге видел в нем младшего брата или даже сына.
Ведро Толя обнаружил за дверью в комнате и пошел на берег озера. Тут была оборудована пристань и организован небольшой пляж. Анатолий зачерпнул воды и, поставив ведро у ног, засмотрелся на сверкающую от взошедшего солнца поверхность огромного озера. Он еле различал противоположный берег.
Подошел молодецкого вида офицер в расстегнутом кителе, потягиваясь и, кажется, собираясь искупаться. Он покосился на мальчишку.
— Ты приехал с Ланге? Я его сосед по дому. Давненько Анкэля не видел. Он что, поскакал докладываться к Гелену?
— Я не знаю, герр…
— Нойман, — подсказал немец, стягивая китель и оставшись в белоснежной нижней рубашке. — Здесь вода как в пруду около моего дома в Баварии. Теплая, словно маслянистая. Я только опасаюсь задницей наткнуться на церковный крест. — Он захохотал своей шутке, которую Анатолий не понял.
— Как это? — спросил юноша.
— Местные рассказывали, что церковь и кладбище оказались под водой еще в семнадцатом веке, когда вдруг вода в озере прибыла на несколько метров. Где-то тут они, под водой. — Он стал снимать ботинки, усевшись на песок. — У тебя странный акцент.
— Я из деревни, — торопливо ответил Толя, вспомнив, что о нем говорил Ланге тому толстяку в машине.
— А как тебя зовут?
Анатолий отвернулся, растерявшись. Он напрочь забыл имя, записанное в его документах. Стоя спиной к Нойману, Толя быстро достал документы, прочел имя и радостно прервал паузу:
— Гантрам Кляйнер.
Нойман кивнул, уже утратив интерес к мальчишке. Он похлопал себя по бледной впалой груди и устремился к воде. У самой кромки скинул подштанники и, резво припрыгивая, поскакал в воду, повизгивая, как женщина.
Ругая себя за беспечность, Анатолий побрел к дому, согнувшись под тяжестью ведра, повторяя про себя: «Гантрам, Гантрам Кляйнер…»
Он прибрался в комнате и уснул, разложив одну из раскладных кроватей, которые перегрузил в комнату Вилберт, когда они приехали в домик на озере. Сквозь сон Толя слышал плеск воды, кто-то купался и катался на лодке, звучали смех и немецкая, все же чужеродная речь. Но он все равно то и дело вздрагивал и просыпался, словно слышал взрывы. Война своей тенью накрывала его и здесь, у мирного озера. Шелест камышей напоминал шорох летящей мины.
К вечеру вернулся Ланге. В штабе из него словно все соки выжали. Он осунулся, но не выглядел расстроенным. Удовлетворенно оглядел чистую комнату и пошел купаться, пока верный Вилберт накрывал на стол. Они привезли хороший паек: консервы и бутылку красного вина.
За столом Ланге сообщил:
— Едем в Лейпциг, я тебя пристрою, а там поживем — увидим, как будут развиваться события на фронте. Однако мой шеф настроен пессимистично. Конечно, «Свобода — цель! Победа — стяг!» — как поется в одной песенке. Но для нас это кончится трагедией. Завернут нас в этот стяг и на кладбище снесут.
Анатолий не был настолько наивен, чтобы не понимать — за доброту и протекцию со стороны Ланге придется расплачиваться. Что Анкэль мог взять с нищего мальчишки, чужака? Уже тогда Толе в голову закралось подозрение, что немца как раз интересует то, что он из СССР и его знание русского языка. Смущало, что Ланге сразу же не привлек его для разведдеятельности, не отправил в спецшколу, а настаивает на обучении на химфаке университета.
Весь следующий день они провели в машине и добрались все-таки до старинного города Лейпцига. Их несколько раз останавливали комендантские посты, но Ланге вел себя спокойно, высокомерно, и подобные проверки не затягивались.
Мрачноватое здание университета привело Анатолия в тихий восторг. Все тут было именно так, как он себе представлял. Академично. Торжественно. Как в годы, когда здесь учился Ломоносов.
И главное, Толя не стал в университете чужаком, никто не догадывался, что он не местный. Год дружбы с Ланге не прошел даром, позволял ему общаться по-немецки свободно. Анатолий понял, что тут все говорят так: растягивая согласные, переделывая общеизвестные слова на свой саксонский манер. И все-таки он многое не понимал. Однажды, когда ехал в трамвае, сосед пробормотал ему что-то вроде: «геензеефлееш». Он долго не мог взять в толк, при чем тут гусиное мясо. А оказалось, что ему сказали: «Не могли бы вы…» — не договорив фразу: «подвинуться». Жестами досказали то, что имели в виду.
Когда перевалил через половину первый год учебы, Анатолий уже начал забывать и темный, обесточенный по ночам Львов, и тетку с ее поваром-ухажером, бомбежки и самого Ланге, который помог ему, но стал отходить на второй план памяти. Жизнь в Лейпциге не протекала безоблачно, Анатолий жил впроголодь, мерз в едва отапливаемой квартире, которую делил с еще двумя студентами.
А в феврале начались бомбежки Дрездена американцами и англичанами. Затем взялись и за Лейпциг. Под городом в Торгау в конце апреля встретились союзники.
Дрезден они превратили в руины, возможно, не без умысла, зная по решению Ялтинской конференции, которая состоялась к тому времени, какие территории отойдут в зону ответственности СССР. Американцы использовали и фосфорные бомбы.
Опять сидение в бомбоубежищах, животный страх и сизый туман, плотно окутывавший будущее. Толя бежал от войны, но она со страшным воем и свистом, с железным топотом неслась следом. Дышала в затылок дымом и пламенем. Однако теперь уже бежать было некуда. С липовыми документами Кондратюк боялся высунуться из города, хотя то и дело возникали вспышками мысли уехать, лишь бы подальше от войны. (Кроме удостоверения солдата СС Ланге сделал ему немецкий паспорт.) И в глубине души Анатолий хотел скрыться не только от войны, но и затеряться в Германии так, чтобы и Ланге его не нашел.
Однако бомбежки пошли на убыль, как и война. А в мае 1946 года в университет вдруг пришел Вилберт. Анатолий не сразу узнал водителя Ланге без формы, в длинном сером плаще. А узнав, испугался. Мелькнула мысль, что Ланге погиб, а пронырливый шофер решил шантажировать выкормыша своего бывшего шефа.
Вилберт развеял сомнения сразу же:
— За тобой Ланге послал. Он не рискнул сюда сам, его тут хорошо знают. Теперь это опасно. Заедем к тебе домой, соберешь вещи и сразу на вокзал.
— А если я не хочу никуда ехать?
Вилберт крепко взял его за локоть и шепнул на ухо:
— Хочешь остаться — попадешь в лапы своих соотечественников.
Анатолия покоробило известие, что Вилберт знает о его происхождении. Он надеялся, что Ланге скрыл это от шофера, ведь в машине они разговаривали только по-немецки.
— У тебя нет выбора. Ланге сказал, что ты обрадуешься…
Они оказались вскоре на вокзале Лейпцига. Там их поджидал Ланге. Избавившись от формы офицера пехоты, он изменился, отпустил усы, надел очки и слегка сутулился. Но в остальном остался прежним — бодрым, оптимистичным, деятельным.
— Ты знаешь, я чертовски рад тебя видеть! — он похлопал Анатолия по плечу. — Нас ждут большие дела. Теперь главное ноги унести. Я хотел было делегировать одного старину Вилберта за тобой, но подумал, что его пламенные речи тебя не убедят. Я бы приехал раньше, но уезжал из Германии, за океан, — он заговорщицки подмигнул и взглянул на Кондратюка оценивающе. — Ты здорово возмужал… Надеюсь, понимаешь, что тебя ждет хорошая карьера, но… при определенных условиях.
— Я догадывался, что придется платить за все.
— Ну я бы так грубо не формулировал. Никто тебя насильно ни на что не подписывает. А мне еще во Львове виделись в тебе авантюрные черты характера. Ты с легкостью бросил все и поехал со мной в никуда. Мне кажется, ты тот человек, который не усидит на одном месте, не сможет удовлетвориться рутиной: работа — дом — работа.
— Лучше уж рутина… Герр Ланге, вы меня сорвали с учебы.
— Называй меня теперь Вильгельм Тобиас. Имя Ланге забудь навсегда. А учиться ты будешь. Думаю, в очень хорошем университете. Либо это будет Западная Германия, либо… Ну зачем забегать вперед?
Они без приключений уехали из Лейпцига. Пересели на машину в каком-то поселке, куда добрались на попутке. А затем оказались в особой зоне, подъезды к которой строго охранялись. Тут к Анатолию вернулись подзабытые ощущения жизни во Львове. Вооруженные люди в форме. Правда, здесь находились американцы. Документы проверяли у новоявленного Вильгельма Тобиаса с тщательностью и недоверием. На Анатолия у немца тоже были какие-то «корочки», и они вполне устроили проверяющих.
— Мы теперь американские друзья, — с долей сарказма заметил Вилберт, когда проехали очередной кордон.
— Ты бы лучше подумал, где нам найти Вальзера?
— При чем здесь я? — сидящий за рулем Вилберт покрутил головой, как будто его могучую шею натирал воротник дурацкого плаща.
— Ты же с ним шнапс пил. Отправили Гартунга за Бонке. — Вильгельм засмеялся. — Он до сих пор у англичан. Их служба безопасности бдит денно и нощно. Это еще чудо, что мы добрались из Лейпцига.
— Где мы? — подал голос совсем оробевший Анатолий.
— Это Мюнхен, — не поворачиваясь, ответил Вилберт. — Гартунг — болван. Он попался бы, даже если бы ему обеспечивала прикрытие сотня-другая бойцов. Теперь кого-то найти сложно. Те, кто отсиживается в других зонах, ушли в глухую оборону, нанялись кто куда — грузчиками, санитарами… — он хмыкнул. — Дрекслера нашли в морге. Он там санитаром подвизался.
Анатолия пугали их довольно откровенные разговоры. Он понимал, что обратной дороги нет, такое доверие подразумевает ответную верность, даже если ты не давал подписку о неразглашении.
Кондратюк догадался, что речь идет о разведчиках, которых Вильгельм, а вернее, некто вышестоящий собирал в таинственную команду, к которой каким-то боком оказался причастен и он, Анатолий Кондратюк.
— Телефоны работают плохо, — сетовал Вильгельм, — все и всеми прослушивается. Гартунга вытащит американский штаб связи. Но чем больше таких арестов, тем больше провалов, и нам все запишут в минусы.
То, как откровенно он разговаривал с шофером, дало понимание Анатолию, что Вилберт и не шофер никакой. Помощник, по меньшей мере.
— Американцы рты пооткрывали, когда в том военном лагере около Александрии мы им выложили, как работали с русскими.
Тут уж Вильгельм поглядел на него с укором, и Вилберт умолк.
Позже, по оговоркам нескольких офицеров, приближенных к Вильгельму, Анатолий догадался, что небольшая группа во главе с их шефом ездила в Америку. Они упоминали самолет, на котором летели туда, а обратно шли на пароходе. Как понял Кондратюк, группа офицеров-разведчиков доказывала там кому-то свою исключительность и осведомленность в том, как вести разведку в СССР.
Эти «оговорки» офицеров, как понял потом Анатолий, не были случайными. Он замечал, что при посторонних разведчики соблюдали строжайшую конспирацию. Кондратюка посадили за книжки — усиленно учить английский. Дали педагога из американских солдат, который так виртуозно разговаривал с помощью ругательств, что, услышав это, Вильгельм взялся по вечерам и ночам преподавать сам. И надо сказать, английским он владел прекрасно.
В Пуллахе, в недавнем лагере для американских военнопленных, сделали поселок для новых членов ГеленОрг. Тут же расселили их семьи, а горожане из других районов Мюнхена считали, что в Пуллахе живут интернированные гражданские лица. В общем, держали все в глубокой тайне. Выходить из поселка никто не запрещал, но не приветствовались излишнее общение с внешним миром и даже покупки за пределами Пуллаха.
Судьба Кондратюка решалась не так долго. Один из вариантов был оставить его в Западной Германии, устроить в другой университет. Однако Вильгельм настаивал на переезде Анатолия в Штаты, и не потому, что его заботил комфорт парня. В голодной Германии, разрушенной, расчлененной, перспективы для молодого химика представлялись туманными.
Об истинных причинах, которыми руководствовался Вильгельм, Анатолий узнал позже, когда уже прошел первичную подготовку для будущей работы нелегальным разведчиком. Сложно сказать, хотел Анатолий этого в самом деле или оказался в такой ситуации, когда не имел выбора. Наверное, что-то третье, включавшее в себя два первых обстоятельства.
— Если ты хочешь учиться в хорошем высшем заведении Америки, продвигаться по службе, тебе недостаточно будет твоих даже самых незаурядных способностей, — убедительно говорил Вильгельм. — Будешь изгоем. А если уж вспоминать наши разговоры о расщеплении урана и вообще самые современные тенденции в химии и физике, тебя, как эмигранта, даже на пушечный выстрел не подпустят к разработкам. Останешься вечным лаборантом, в лучшем случае, я уж не говорю о получении научных степеней. Улавливаешь, к чему я клоню?
— Вполне, — угрюмо кивнул Анатолий. — Мне все это не слишком нравится.
— Ты ничего не теряешь, только приобретаешь. Протекцию от людей, которые имеют большую, огромную власть и влияние. Центральная группа разведки Америки — служба нешуточная. Но суть в том, что в наших договоренностях с американцами есть шестой пункт. Сейчас мы полностью зависим от Америки, но когда-нибудь Германия восстанет, и тогда наши интересы могут разойтись. Так вот по шестому пункту мы сможем действовать исключительно в интересах нашей страны в случае необходимости.
— Я не совсем понял. Вы хотите действовать самостоятельно, а как же я?
— Ну, — засмеялся Вильгельм, — пока что о самостоятельности и речи идти не может. Мы даже сейчас не имеем ни силы, ни власти, чтобы вытаскивать своих людей из лап службы безопасности. То к французам угодят, то к англичанам. Вещи глобальные нам и вовсе недоступны. Но после Первой мировой войны по Версальскому мирному договору нам нельзя было иметь большое войско, не более ста тысяч и никакого современного оружия. Однако… Сам знаешь, как быстро мы восстановили былую мощь. И теперь наше воскрешение не за горами. А для того чтобы оно происходило как можно быстрее, нам нужны будут технологии, научные разработки. Если американцы и начнут с нами чем-то делиться, то с оглядкой.
— Вы хотите сказать, остальное мы добудем сами? — Анатолий удивился, когда сказал «мы». Но прозвучало это органично.
— Ты добудешь. — Вильгельм ткнул пальцам в Кондратюка. — Не сразу, тихо-мирно. Твоя задача выполнять все, что они от тебя будут требовать. А если к тебе приедут, скажут слова, о которых мы условимся, ты со всеми предосторожностями все, что на тот момент будешь знать, выдашь тому, кто назовет пароль.
— А если я ничего ценного не буду знать? — вяло улыбнулся Кондратюк.
— Мы сами решим, что важно, а что нет. Пусть даже в тот момент ты будешь обладать информацией из утренней газеты, и только. Все ценно.
— Я так понимаю, что о таких визитах нашим американским друзьям знать не стоит?
— Схватываешь на лету, — похвалил Вильгельм. — Жаль будет с тобой расставаться. Я, знаешь ли, успел к тебе привязаться. Ну да выбора нет.
Накануне отъезда Вильгельм привел Анатолия к человеку — невысокому, худощавому, с непропорционально большим лбом, занимающим едва ли не две трети его спокойного, даже какого-то тихого лица. На нем был темно-синий костюм, сидевший идеально, так, словно его все время подглаживали подогретым на плите утюгом.
Они зашли к нему в кабинет в маленьком домике, где, как догадывался Анатолий, находилось руководство всей организации, в которую его засосало, как в водоворот, внезапно и неотвратимо.
Ему и слова не было сказано, и сесть не предложено. Он стоял около двери, пройдя в кабинет шага на два-три, вдруг испытав большую робость и замерев едва ли не по стойке «Смирно», хотя не был военным.
Разговаривали Вильгельм с «шефом» (так он его называл) на отвлеченные темы. С перепугу Анатолий даже толком не понял, о чем они толковали. Только общий смысл. Сетовали на нехватку денег, задержки со стороны американцев, обладавших разросшимся бюрократическим аппаратом. Проблемы были даже с канцелярскими принадлежностями, не говоря уже об автомобилях, спецтехнике и радиотехнике.
Минут пять длилась беседа, затем Вильгельм тронул Анатолия за руку, и они вышли. Кондратюк не стал ни о чем спрашивать и почувствовал, что Вильгельм доволен такой сдержанностью.
Анатолию Кондратюку присвоили псевдоним — Эрик. По аналогии с русским ученым шведского происхождения Эриком Лаксманом, химиком.
В сопровождении американца Анатолий с маленьким фанерным чемоданчиком, заполненным сменой белья и учебниками на немецком, погрузился на пароход и отбыл в США с легендой человека, угнанного в Германию в 1942 году с Украины, побывавшего в концлагере и освобожденного американцами.
В Америке он беспрепятственно оказался в числе студентов университета Теннесси. Успешно учился и, окончив университет, не бегая по собеседованиям, сразу был принят на работу в научный центр министерства обороны, где занимались проблемами ракетно-ядерной направленности. В то время Кондратюк, получивший американское гражданство, выполнял поручения от ФБР, не столь существенные, как ожидал. Занимался описанием коллег, их увлечений и содержания болтовни во время обедов и совместных вечеринок. Входил в доверие к некоторым, чтобы разузнать самое сокровенное.
Иногда приезжали невзрачные, незапоминающиеся люди из Германии. Через третьи страны. Чаще через Латинскую Америку. Один из таких «гостей» был Марселло из Мексики — так он представился. С ним Анатолий внезапно сдружился. Они провели вечер в ресторане в нарушение инструкций от немцев — им было предписано встретиться накоротке, обменяться информацией и разбежаться. Вернее, информацией делился бы только Кондратюк, а собеседник бы внимал. Но Марселло вдруг предложил встретиться еще раз — они нашли много общих тем, особенно что касалось научной деятельности.
Марселло вряд ли был мексиканцем, скорее просто очень загорелым обыспанившимся немцем. Возможно, во время войны он работал в Испании, а переехал на этот континент в связи с оперативной необходимостью. Когда «мексиканец» сообщил, что дружил с Ланге, Анатолий проникся к нему еще большим доверием. Года через два после знакомства даже ездил к Марселло в Мексику — под видом туристической поездки. Жил в отеле, но довольно много времени проводил в обществе приятеля.
Так, без встрясок и эксцессов, Кондратюк прожил двенадцать лет. Женился на японке Юми по рекомендации церэушников. Ему не пришлось преодолевать неприязнь к ней, хотя Юми и не отличалась выдающейся внешностью — маленькая и кривоногая, но обаятельная и страстная, как кошка.
Он воспринял эту свадьбу как недоверие церэушников. Анатолий не сомневался, что Юми сообщает о его связях и встречах. Он нередко находил не на тех местах, где оставил, научные записи, вычисления, которые делал дома, для себя. Но, понимая это, стал осторожнее в вопросах, касавшихся своих редких встреч с немцами.
Юми постепенно прониклась к нему большим доверием, все-таки совместная жизнь вызывает привязанность. И Анатолий стал меньше ощущать на себе ее профессиональное внимание. А вскоре с ним встретился его куратор из ЦРУ с серьезным и долгосрочным заданием.