Саманта Круз обладала запоминающейся внешностью типичной латинос. Смуглая, с густыми черными волосами, уложенными волнами, она напоминала кареглазую колумбийку или мексиканку с тонкими запястьями и щиколотками. Губы она красила ярко-красной помадой и походила на красоток с полотен художников Латинской Америки тридцатых годов Хесуса Хельгуеры или Диего Риверы, приютившего на какое-то время Троцкого в своем доме в Мексике. Многочисленные браслеты на руках позвякивали, когда она ходила, поправляла волосы. По этому бренчанию Олег слышал, когда она приближается, и затем его овевала волна ее цветочных духов. Она любила подкрадываться и обнимать его со спины. Она называла его Эл. Полное имя тезки древнерусского князя в ее устах звучало так, словно она полный рот камней набрала.

Они встречались в Центральном парке Нью-Йорка у пруда с каменным мостиком. Парк, стиснутый двумя улицами и подступившими к нему серыми домами 5-й и 8-й авеню, казалось, расположился не в одном из самых оживленных городов мира. Здесь почти удавалось уединиться. Разве что время от времени пробегали мимо их скамейки помешанные на своем здоровье американцы, совершающие резвый моцион по утрам и вечерам.

Аромат духов Саманты, ее мягкий испанский акцент, делающий девушку беззащитной, и объемная шуршащая многослойная модная юбка, затянутая красным лаковым поясом на талии, сводили его с ума.

Он женился незадолго до отъезда из Союза. Поскольку брак был отчасти вынужденной мерой, условием для карьеры разведчика и поездки за границу, Олег не испытывал большой радости от создания ячейки общества, хотя еще со школы знал свою будущую жену. Супруга осталась дома, а он вырвался в Америку, на оперативный простор… Перед ним сияли перспективы блестящей карьеры, которую он рвался сделать непременно.

Только пока что Олег считал центы, гуляя по яркому Нью-Йорку, испытывая тотальную нехватку валюты и женщин… Правда, со вторым пунктом вопрос, кажется, стал налаживаться и без риска для карьеры. Встреча с Самантой получилась настолько случайной, что не могла быть кем-то подстроенной.

В Америке довольно распространены были общественные прачечные — ландроматы, оборудованные сравнительно молодым изобретением — автоматическими стиральными машинами. В Советском Союзе в это время и телевизоры-то были не у всех рядовых граждан, не то что стиральные машины, о которых и слыхом не слыхивали.

Обследуя квартал поблизости от своего нового жилья, Олег решил освоить стирку в ландромате. Он не знал, что такая же есть в общежитии кампуса. Но благодаря этому незнанию он и увидел Саманту в одном из городских ландроматов. Она читала журнал, позвякивая браслетами, и то и дело поглядывала на круглое окошко, за которым вращались и стирались ее вещи.

В тот момент в прачечной они оказались вдвоем и ему, кроме нее, некого было спросить, как пользоваться стиральной машинкой. Саманта неохотно оторвалась от журнала, но, разглядев вежливого молодого человека, оживилась, зашуршала объемной юбкой и принялась объяснять.

Она ждала, когда постирается ее белье, а сидеть молча было неловко. Они разговорились, а потом он увидел, как Саманта достает из машинки свое нижнее белье — нечто полупрозрачное, кружевное, розовое, красное, черное… И у него дух захватило. Это нисколько не походило на то объемное, в рубчик, почти до колен, что носили женщины у него на Родине…

За эти недели пребывания в Штатах у Олега закружилась голова от дамских юбок вызывающих расцветок и от фривольных декольте — в Союзе носящих подобные наряды причислили бы к стилягам и как минимум устроили бы головомойку по комсомольской линии.

А тут Саманта… Танцовщица, как она сама рассказала, и о чем красноречиво говорила ее фигура.

На улице тревожили запахи кофе, жареной кукурузы, гамбургеров и бензина от множества красивых машин. А он возвращался с выстиранными вещами в бумажном пакете, и в голове звучал перестук ее браслетов и дурацкая ковбойская мелодия, которая все время играла в ландромате. Там для развлечения посетителей установили игровые автоматы.

Первые дни знакомства он осторожничал, но, убедившись, что с ее стороны нет попыток излишнего сближения, успокоился и расстроился, так как подсознательно все-таки жаждал этого самого сближения.

Саманта пригласила его в хореографический зал, где она репетировала. Усадила в углу на низкую скамью, и он смотрел, как Саманта с еще одной девушкой буквально летали по залу в облегающих трико, в вязаных гетрах на ногах, согревающих мышцы. Пуанты стучали по деревянному полу, пахло мокрым деревом — пол поливали из лейки перед началом репетиции.

Позже подружка-танцовщица ушла, а Саманта сходила в забегаловку через дорогу, принесла горячие гамбургеры и колу. Они сидели на низкой скамейке, ели, болтали, смеялись, переглядывались. Нет, не влюбленность — увлечение. Он остро понимал это, потому что карьеру ставил всегда на первое место.

Дома у Саманты они оказались спонтанно. Во всяком случае, он был уверен в этом. Гуляли, приобнявшись, никого вокруг не замечали. И хлынул дождь. Они только успели забежать под небольшой козырек подъезда, уже промокнув до нитки. «Я живу через улицу, — шепнула она. — Добежим? Хоть согреемся». И они побежали…

Он совсем потерял голову и не боялся, что их случайно увидит кто-то из советских. Да те особо и не высовывались из посольства, опасались провокаций, опасались всего…

Только недавно окончилась война, и фильмы про шпионов заполонили экраны советских кинотеатров. Когда в сорок седьмом вышел «Подвиг разведчика» с Кадочниковым в главной роли, так все дети во дворах разбирали фильм по ролям, знали его от и до и шептали загадочно слова пароля: «Это вы продаете славянский шкаф?» — или, наставив выструганный из деревяшки пистолет на одноклассника, обреченного исполнять роль фашиста, кричали: «Спокойно, Штюбинг!»

И он, человек коммунистической системы, старался быть правильным, инициативным, исполнительным, чтобы в дружных рядах со всей великой страной идти в светлое будущее. И оно в самом деле виделось светлым, сытым (особенно в сравнении с военными и послевоенными годами). «Враг будет разбит, победа будет за нами», — эти слова рефреном звучали в его сознании все годы учебы, когда он учился сперва в Институте иностранных языков МГБ, а затем в Высшей разведывательной школе КГБ, вступил в партию.

Имея такое образование, он, разумеется, считал, что конспирация резидентуры обоснована. Верил в то, чему его учили, усвоил то, чему его учили. Но одно дело теория, а другое — когда рядом Саманта в тесном коридоре в мокром платье, по ее смуглым щекам текут дождевые капли, пряди волос прилипли ко лбу и щекам, а глаза блестят лихорадочно в полумраке.

Люди вокруг — живые, обычные, без рогов и копыт, без гранаты за пазухой — вот к чему он совершенно не был готов. Это и разочаровывало, и расслабляло. Держать дистанцию можно, но какой в ней смысл, если на тебя никто и не собирается нападать? Линия фронта размыта. Она должна проходить в сознании. И мотивация… Как ее не утратить?

Посольским сотрудникам в этом смысле гораздо проще: они в своем тесном кругу и обороняют удаленный от Родины бастион — клочок советской земли в центре Вашингтона. А он выброшен, как в океан, в чужеродную и враждебную среду.

Но на поверку она, эта среда, оказалась доброжелательной, с пестрой толпой стажеров в Колумбийском университете из разных стран мира, разноязыкой — а Олег знал не только английский, но и немецкий, и арабский. С американцами с их фамильярной манерой общаться, с вечеринками, с обильным алкоголем.

Олег избегал крайностей, но полностью отказаться от общения, выделяться из группы молодежи означало вызвать подозрения. Приходилось балансировать. И в такой ситуации было невозможно не проникнуться всеобщим молодым энтузиазмом, не окунуться в эту среду с головой.

Конечно, идея присылать «стажеров»-разведчиков по программе Фулбрайта пришла в голову не только КГБ, и американцы это не могли не понимать. Вероятнее всего, программа и рассчитывалась на активизацию не только международных связей, но и разведдеятельности и проникновения в спецслужбы противника. А то, что Советский Союз — основной противник, не вызывало сомнений после победы в Великой Отечественной и недавней войны в Корее, где схлестнулись интересы США и СССР. Корею разделили надвое. И хотя Советский Союз официально не участвовал в войне, американцы уже тогда столкнулись с советскими военными специалистами, которые под прикрытием, как журналисты ТАСС, помогали Северной Корее.

Но если и окружали Олега залегендированные, как и он, профессионалы, то выявить их представлялось делом непростым. Он приехал в качестве выпускника филологического факультета ЛГУ[17] с дипломом, «нарисованным» технической службой КГБ.

В посольство он ездил отмечаться и отчитываться довольно регулярно. Как минимум раз в неделю. Объяснял эти частые визиты другим стажерам тем, что получает письма из дома, посылает свои, иногда удается поговорить с родными по телефону. Да и вообще, скучает по Родине, а в посольстве и библиотека, и советские фильмы в небольшом кинозале показывают, устраиваются культурные вечера, посвященные советским праздникам.

В посольстве он отчитывался о каждом своем шаге, о всех контактах, умалчивая лишь о Саманте.

Резидентура шифровалась так, что резидент работал под прикрытием завхоза посольства. Весь день занимался непосредственными обязанностями — инвентаризацией имущества, составлением отчетности, обеспечением канцелярскими принадлежностями дипломатов. А поздно вечером шел в шифрокомнату, отправлял сообщения в Центр, принимал своих сотрудников, также работающих на должностях-прикрытиях. Из обязанностей завхоза наиболее удобным для резидента представлялся контроль за состоянием помещений. Он мог быть вездесущим и таковым, по сути, и являлся.

Когда Олег приходил днем, Макаров принимал его часто у себя на складе, заставленном металлическими стеллажами с коробками с посольским имуществом. Так было и в один из дней ранней весны.

Владимиру Ивановичу показался молодой разведчик слегка подавленным. Макаров отнес это к усталости. Около полугода Крылов жил оторвано от своих, все время в напряжении, в непривычной обстановке, окунувшись в новые обычаи, языковую среду. Множество знакомств требовало анализа, постоянного самоконтроля. Тяжеловато для молодого человека, даже с учетом спецподготовки.

— Что ты смурной? — все же спросил Макаров.

— Голова болит. Ничего, я уже принял аспирин. Пройдет, — попытался изобразить улыбку Олег.

Ему было не до политеса. То, что произошло с ним сегодня утром, выбило почву у него из-под ног. Он даже не в состоянии был сейчас осознать всю глубину произошедшего. Знал только одно: не приди он сегодня, как оговорено, в посольство, это вызовет подозрение у резидента. А именно теперь проблемы ему ни к чему. Теперь придется быть ангелоподобным, нельзя оступиться ни на полшага, ни на миллиметр. Иначе исход будет один — высшая мера.

От одной мысли о таком исходе морозом продирало по коже. Но отступать уже некуда.

Еще утром все казалось радужным. И предстоящая вечером встреча с Самантой, и ужин при свечах — она умела обставлять их встречи с изысканным вкусом, обволакивала теплом и вниманием, своими духами и умением говорить пустяки с невероятной значительностью, хотелось ее слушать часами, завороженно, а еще лучше молчать, сидя на ее кровати, низкой и обширной, завернувшись в простыню, и смотреть на нью-йоркский дождь за окном, холодный и чужой…

В предвкушении приятного вечера после возвращения из посольства Крылов, появившись на занятиях в Колумбийском университете, вдруг был вызван в административное здание, расположенное в бывшей Мемориальной библиотеке Лоу, увенчанной огромным гранитным куполом и со скульптурой «Alma mater» Даниэля Честера Френча перед фасадом — Минерва, сидящая, раскинув руки, на троне с открытой книгой на коленях.

Олег зашел в кабинет, напоминающий конторку бухгалтера. Везде лежали журналы, кипы бумаг. За столом у окна сидел человек в костюме со скучным узким лицом, слегка лопоухий, с пухлыми губами, в очках и с настолько набриолиненными волосами, что казалось, будто волосы втерты в голову вместе с бриолином.

— Вам лучше присесть, — велел он. Это прозвучало именно как приказ.

Олег невольно подчинился. Поискал глазами стул и увидел в углу за дверью еще одного мужчину, очень похожего на первого чем-то неуловимым. Он понял, что происходит нечто готовое выйти из-под контроля.

— Меня зовут Джордж. Я полагаю, вас заинтересует это. — Он протянул желтый конверт с металлической скобой, на которую и закрывался клапан конверта.

Крылов хотел было встать и выйти. Это чувство возникло спонтанно, и он большим усилием заставил себя оставаться спокойным, понимая, что из той ситуации, в которую он влип, не выйти, просто банально захлопнув дверь.

А он ведь все тут же осознал, не успев даже разложить по полочкам. Сразу пришло понимание, где он прокололся. Все время ходил даже не по краю, когда можно спрыгнуть на твердую поверхность, уклонившись от падения в пропасть, а по проволоке, отказываясь смотреть в бездну, разверстую справа и слева под ногами.

У него в дрожащих руках были красноречивые фотографии, обличающие его безрассудство и падение. Потрясение едва не вызвало у него сердечный приступ, хотя на здоровье он не жаловался. Олег молчал, уставившись на черно-белые карточки очень хорошего качества. Узнать на них Крылова и Саманту в ее квартире сложности не составляло. Это был не просто провал, а катастрофа.

И вдруг в мрачное подземелье его собственного сознания проник луч света, робкий, словно застывший, будто сидящий напротив набриолиненный Джордж включил фонарик. И тот, сперва слабо светивший, стал накаляться и светить все ярче. Оказывается, Джордж все это время говорил, пока впавший в ступор Крылов сидел, понурив голову над своими позорными фотографиями. Олег начал различать слова, которые пробивались к нему, как сквозь вату, через барьер, состоящий из слова «расстрел».

Сначала воззвания Джорджа только раздвинули этот страшный барьер так, что слово «расстрел» оставалось в уголках сознания, но уже не мешало воспринимать слова Джорджа.

— Вы же понимаете, дорогой Олег, что вам после огласки вашей, назовем ее романтической, истории не видать карьеры, жены, ведь вы женаты? И, зная законы вашей страны, скажу — жизни вы тоже можете лишиться. Вы не докажете, что не сотрудничали с нами уже какое-то время. Поэтому вам стоит отложить лирические терзания и псевдопатриотические тоже. Вы — молодой член партии, разведчик… Ведь вы не простой филолог. Нет смысла скрывать.

Крылов пытался понять: это всего лишь их подозрения насчет его службы в КГБ или американцы обладают какой-то более достоверной информацией от крота в Москве?

— У вас нет выбора, если вы не самоубийца, конечно, — позволил себе улыбку Джордж. — Но мы не будем брать крайности… А вот то, что наши обоюдные усилия принесут вам многое, и речь не только о финансовом благополучии, это реальность. Продвижение по службе, к примеру.

— Каким же образом? — скептически спросил Крылов, чувствуя, что, пока он на дрожащих ногах пытался сделать очередной шаг по канату над бездной, внезапно осознав свое безнадежное и плачевное положение, откуда-то сверху вдруг начал опускаться трос с карабином и появилась возможность привязаться этим страховочным тросом накрепко, надежно, навсегда.

— Детали мы обсудим позже, получив ваше предварительное согласие. Но как вы считаете, если вам, молодому разведчику, удастся завербовать уже теперь, находясь на стажировке, перспективного человека, очень перспективного, — это ведь понравится вашему руководству?

— Может быть. Но скорее всего, вызовет подозрения.

— Не волнуйтесь. Мы подберем момент, когда вам самому предложат пойти на контакт с потенциальным агентом.

Джордж умолчал о том, почему он так уверен, что резидент и Центр предложат участие в вербовке именно Крылову. Опытные разведчики, как Джордж, понимали, что на сомнительные и даже опасные мероприятия, такие, как выход на контакт с инициативником, лучше посылать того, кого «не жалко». Как правило, для подобных целей используют молодых разведчиков или тех, кто накануне отъезда на Родину. Позже к работе с агентом, если он оказывается благонадежным, после тщательного анализа первой встречи, а то и после нескольких, подключали более опытных чекистов.

— Вашу лояльность вы можете продемонстрировать нам уже сейчас, если скажете, кто из вашей группы стажеров служит в КГБ.

— Я этого не знаю.

Крылов и в самом деле не знал и пока еще не принял для себя окончательного решения. Джордж не стал давить на него излишне. Этому стажеру-недотепе, польстившемуся на чары их Саманты, отрабатывающей американское гражданство, и так придется многое переосмыслить в ближайшие сутки. На более длительное время без присмотра его оставлять ЦРУ не собиралось. В случае с вербовкой профессиональных разведчиков главное действовать мягко, но напористо, не позволяя разведчику опомниться, что называется, вынырнуть и вдохнуть воздуха. Им требовалось быстро развивать успех и работать с Крыловым плотно.

— Хорошо, — покладисто согласился Джордж. — Вы производите на нас впечатление человека рассудочного и прагматичного. Я надеюсь, вы не сделаете необдуманных шагов. Вас ждет большое будущее при осмотрительности и нашем содействии. Я уж не говорю о финансовом благополучии. Мы откроем счет на ваше имя.

— И каким образом я смогу пользоваться этими деньгами в Союзе? — покосился на него Крылов с ужасом во взгляде, находясь словно во сне и желая сейчас же проснуться.

— В СССР, думаю, это будет слишком опасно для вас. Но не всегда же вы будете там. Со временем сможете перебраться на Запад, когда поймете, что в России станет опасно. И здесь или в любой европейской стране вы сможете жить безбедно. Но мы торопимся и слишком далеко заглядываем в будущее… Давайте заглянем в наше ближайшее будущее и договоримся о встрече, скажем, на завтрашний вечер. В семь часов, здесь же. Буду я или Шон. Кстати, познакомьтесь.

Сидящий в углу мужчина приподнялся и молча кивнул Олегу. Тот невольно поклонился в ответ, чувствуя себя китайским болванчиком.

Крылов вышел из этой пыльной комнатки, словно одеревенев, на негнущихся ногах и в обморочном состоянии. Куда делся его апломб?! Он чувствовал себя опустошенным и не знал, что думать, как быть. Впрочем, ему оставалось только плыть по тщательно выкопанному ЦРУ и Джорджем руслу.

Олег вышел на воздух и почувствовал себя лучше. Он сел на одну из многочисленных ступеней административного здания, где любили отдыхать и сидеть на солнышке студенты и даже преподаватели.

Крылов смотрел на библиотеку Батлера, стоящую напротив через сквер, поросший газоном, как зеленым ворсистым ковром. Смотрел и не видел, не чувствовал, как задувает сырым, еще почти зимним ветерком с недалекого отсюда Гудзона.

Он пытался вычислить, как его подвели к Саманте, и не мог. Спустя полчаса лихорадочных мысленных метаний он все же вспомнил, что пойти в ландромат его надоумил один из одногруппников — симпатяга Стив из Оклахомы. Более того, посмеявшись, Стив сказал, что в прачечных можно «fall in love»[18]. Он как-то впроброс упомянул и о том, что тут есть такой ландромат поблизости… Эти слова запали Олегу в голову, и он, как запрограммированный, пошел именно туда. Остальное — дело техники.

Теперь он отчетливо понимал — его вели давно, с самого приезда. Олега иногда преследовало ощущение пристального внимания, слежки, но он относил это к той «накрутке», которую каждый раз устраивал ему резидент, предупреждая о казавшихся мифическими опасностях.

Неожиданно Крылова посетила мысль, промелькнувшая и засевшая в глубине сознания, беспокоя, как заноза. Он ведь не только чувствовал слежку, но и подспудно понимал все эти дни, недели, что Саманта питает к нему не только любовный (от мысли, что он неотразим, Олег отказываться не собирался), но и профессиональный интерес. Взволновало его и осознание того, что он, сам от себя скрывая, намеренно поддался, шагнул в ловушку — из любопытства, азарта. Посмотреть, а что же будет дальше. Не признаваясь себе, но желая перейти черту в силу авантюрности своего характера. Он мнил себя уже состоявшимся профессионалом, который справится и с этим. Что ему какие-то церэушники!

Вот в таком взбудораженном состоянии Крылов и предстал в тот день перед Макаровым. Желание все выложить как на духу возникло в какой-то момент их разговора, непреодолимое, но здравый смысл подсказал, что выгадать удастся только в случае сотрудничества с ЦРУ, и только так, никак иначе.

Американцам, как и любой другой спецслужбе, нужен агент на будущее, с перспективой. Есть этапные, краткосрочные агенты, необходимые для получения разового эффекта, связанного с какой-либо конкретной спецоперацией или с несколькими. Но «долгоиграющий» агент, аккуратный, не подставляющийся, не приносящий головокружительной информации, но стабильно подсвечивающий ту или иную ситуацию внутри страны, внутри ведомства, где служит, — это несомненный залог успеха в проведении многих разведывательных мероприятий на территории противника.

Специально готовить его к работе, обучать навыкам тайниковой связи, конспирации американцам не требовалось. Около месяца длились регулярные встречи Крылова то с Джорджем, то с более деловитым и мрачноватым Шоном. И не только в самом университете.

На двое, а то и трое суток стажеры Крылов и его приятель Яковенко исчезали из университета и из города. Оказалось, что не только с Крыловым работали церэушники, но и с Александром Яковенко тоже. Где и при каких обстоятельствах янки прихватили и его, Олег не знал и приятеля не расспрашивал. Хотя у Крылова было подозрение, что именно Александр и сдал его церэушникам, первым попавшись к ним на крючок.

Американские преподаватели Колумбийского университета всем, кто спрашивал, где по нескольку дней пропадают стажеры, неизменно отвечали, что у мистера Крылова и мистера Яковенко индивидуальная программа обучения.

Их «индивидуальная» программа включала в себя выезд за город на комфортабельную виллу, где с ними вели длинные беседы, пытаясь завербовать не только с помощью шантажа и угроз, а стремясь обработать идеологически. Ведь они — будущие агенты влияния. А подобные агенты не воруют оборонных и научных секретов, они, как это ни парадоксально, — патриоты. А задача иностранных спецслужб обработать их психологически. И агенты влияния, зачастую свято веря, что действуют во благо страны, в конечном счете выполняют цели и задачи совершенно противоположные.

И Крылов, и Яковенко довольно крепко были подкованы идеологически, в русле советской доктрины. Один в школе КГБ, другой на фронте, как участник Великой Отечественной войны, окончив Высшую партийную школу при ЦК ВКП(б). И казалось бы, их позиции незыблемы…

И все же атмосфера свободы в Штатах, изобилие продуктов и одежды, вольные нравы, обходительность американских «друзей» — все это в конечном счете капля за каплей не то чтобы меняло мировоззрение стажеров в корне, но заронило серьезные сомнения.

…А вскоре Олег впервые услышал от заместителя резидента о подброшенных в посольство письмах.

Эмигранты, провокаторы, спецслужбы… Письма подбрасывают регулярно во все посольства мира. К ним относятся с большой настороженностью и все-таки должны отрабатывать информацию, проверять по возможности содержание писем, а иногда и выходить на связь с авторами посланий. Из таких крупиц разведывательной работы порой складываются серьезные, продуктивные оперативные игры, спецоперации. Резидентуры заполучают агентов не только благодаря своим усилиям, но и таким вот инициативникам.

Никто, конечно, в советской резидентуре не давал Олегу читать письма Кондратюка, но он знал и о письме, и о его содержании от Джорджа. Когда через забор посольства подбросили второе письмо и «завхоз» самолично обнаружил его на мокром от дождя газончике, тут уже вопрос о выходе на контакт с активным Анатолием Павловичем был решен положительно. Но его настойчивость вызывала определенные опасения и у Макарова, и у Москвы.

В этот момент, благоприятный для ЦРУ, в резидентуре была пересменка. Один из разведчиков уже уехал, а сменщик задерживался, о чем не преминул сообщить своему куратору Крылов.

Более того, на встрече с резидентом, услышав разговор Макарова с его замом о втором уже письме от перебежчика и теперь американского гражданина Кондратюка, Олег счел нужным проявить свою робкую заинтересованность:

— Может, он и в самом деле не фальшивка?.. — Затем после паузы перескочил на другое, как ему посоветовал Джордж: — Владимир Иваныч, мне ведь скоро уезжать. Стажировка заканчивается. А я ни в каких серьезных мероприятиях не участвовал. Опыта — ноль. За границей, называется, поработал. Только учился прилежно в университете и все. Обидно.

— Подумаем, — переглянулся со своим замом Макаров и, когда Крылов ушел, Владимир Иванович сказал: — Ничего вроде парень, толковый. Все время работал исправно, отчеты писал грамотные. Может, организуем ему напоследок гастроль с острыми ощущениями? И не рискуем чересчур. А этот Кондратюк и в самом деле работает в химобъединении министерства обороны, мы проверили. Обещает ценную информацию и даже конкретизирует, о чем речь — насчет твердого ракетного топлива. Он довольно молод, еще надеется начать жизнь заново, вернуться домой, к близким, а здесь, видно, для него жизнь не сахар, не прижился у янки с их зависимой от долларов философией. Есть доллары, есть и философия, нет — сиди в картонном ящике под мостом.

* * *

Встреча с Кондратюком произошла в консульском отделе посольства СССР. Это был еще один довод «за», чтобы выйти с ним на контакт. На своей территории советские разведчики могли не опасаться провокаций. Он явился, как и обговаривал в своих посланиях, якобы с целью уточнить адрес родственников на бывшей Родине, так как письма, которые он посылал в Краснодарский край, возвращались с пометкой «адресат выбыл». Благовидный предлог, даже если за ним приглядывает ФБР, — так рассудил резидент, не догадывавшийся о связях Крылова с американцами.

Дабы не дезавуировать личность резидента, да и самого Крылова — непосредственного контактера, пришлось действовать через посла. Именно по просьбе Меньшикова сотрудник консульского отдела позвонил, когда пришел на прием Кондратюк, отвел Анатолия Павловича в соседнюю с приемной комнату и оставил его в одиночестве. Правда, долго тот не скучал. Через другую дверь вошел Крылов.

Для первой встречи требовалось обнадежить инициативника, договориться о следующем контакте, но уже на условиях советской резидентуры. Долго задерживать Кондратюка на территории посольства было опасно для инициативника. Он не должен пробыть тут дольше, чем отведено рядовому визитеру.

— Добрый день, Анатолий Павлович. Меня зовут Олег Данилович. Мы получили ваши письма. Вы — мужественный человек. И мы признательны вам за готовность послужить нашей Родине. Если вы хотите сотрудничать, мы организуем с вами встречу в ближайшее время и там уже подробно поговорим и обсудим все. Вот, — Крылов протянул ему листок бумаги. — Запомните адрес, дату и время будущей встречи.

Молодой мужчина, видный. Сорок с небольшим лет. Кондратюк выглядел испуганным, руки его дрожали. Крылов и сам был взволнован. Он пытался понять, глядя на этого франтоватого мужчину, подставляют его втемную или Анатолий Павлович знает, что будет иметь дело со своим человеком, завербованным ЦРУ. Могли и не предупредить, чтобы вел себя естественно.

— Я очень рад, — сказал он с акцентом. — Стал уже забывать русский. Очень рад. Я бы хотел вернуться на Родину. Нет-нет, я понимаю, не сейчас… — Он заметил недовольный взгляд Крылова. — Обязательно отдам долг Родине. Я виноват, конечно. Но был слишком молод, испугался возвращаться. Немцы угнали…

Своим лепетом он производил впечатление человека экзальтированного. Это могло отпугнуть резидента и сорвать дальнейший контакт. Крылов решил подправить ситуацию:

— Анатолий Павлович, вы не волнуйтесь. Родина не разбрасывается людьми, и, если человек искренне, как вы, раскаивается, всегда есть шанс искупить. Да, вы могли вернуться в СССР после освобождения, но, может, к лучшему то, что вы здесь и готовы сотрудничать. Очень важно, если бы вы уже в первую нашу встречу предоставили нам хоть какие-то документы, чтобы мы оценили серьезность ваших намерений.

— Есть кое-что. — Кондратюк полез куда-то под плащ, затрещала подкладка, в которую он зашил несколько листков бумаги. — Тут расчеты. Если вы покажете специалистам, то убедитесь, что это в самом деле ценно.

— Очень хорошо. Тогда до скорой встречи. Вашу лабораторию наверняка курирует ФБР. И я призываю вас к бдительности. Будьте осторожны. — Крылов показал на дверь. — Надолго вам здесь не стоит задерживаться, чтобы не вызвать подозрения. А вот в следующий раз мы поговорим обстоятельно.

Отосланные в Москву документы показали ученым в Курчатовском институте, и подлинность расчетов не вызвала сомнений, только большую заинтересованность.

В последующие встречи с Кондратюком до отъезда Крылова все было разыграно как по нотам. Анатолий Павлович говорил исключительно так, как нужно, не отклоняясь от роли перебежчика и ученого-химика. Ни словом не намекнул Крылову, что они могут считать себя «молочными братьями», окормляемыми из одной кормушки.

Олег укрепился в мысли, что о нем Кондратюк ничего не знает и считает его рядовым офицером КГБ, честно выполняющим свой долг. Это предположение подтвердил Джордж, пояснив, что так в первую очередь лучше для Крылова.

— Ваша безопасность для нас превыше всего. История с Кракеном… — Джордж хмыкнул: — Забавный оперативный псевдоним вы ему придумали. Ваш резидент постарался? Так вот история с Кракеном — это для вашего продвижения. Так сказать, первый кирпичик. Будем со временем подводить вам под вербовку еще людей. Слишком частить с этим, сами понимаете, не стоит. Нам нужно очень длительное и плодотворное сотрудничество.

О самом Кондратюке информацию Крылов получил от американцев — не больше той, что выдавал Анатолий Павлович советской разведке. Джордж и его руководители планировали длительную работу не только с Крыловым, но и с опытным Кондратюком. Пришло время его задействовать всерьез, подготовленного еще немецкой разведкой и практически «подаренного» американским друзьям.

ЦРУ прекрасно понимало, что этот подарочек наверняка троянский конь, однако доказать это не смогли. А чтобы избежать утечек своих секретов к дружественно-подчиненной им BND, решили переключить внимание Кондратюка на СССР. Таким образом они реализовывали свои цели — устраивали оперативные игры с кагэбэшниками, водили за нос научно-исследовательские институты Советского Союза, способствовали продвижению своего нового суперагента Крылова, которому дали псевдоним Фрог.