К удивлению Тихонова, Надя обрадовалась керосиновой лампе, когда он поздно вечером приехал на дачу прямо из аэропорта. Лешка уже спал, и теща похрапывала в мансарде. А Надя в ночной рубашке, накинув на плечи платок, принесла из сарая здоровенную бутыль с керосином. Сергей и не подозревал, что у них есть такие стратегические запасы.
Они зажгли лампу и ужинали при ее свете. Пахло керосином, сыростью — дом не прогревался из-за разросшегося на участке леса. Прилетели мошки и стучались в стекло плафона лампы. Было пронзительно тихо. Где-то далеко, как гудок последней электрички, остались Кракен, Крылов, фашисты…
Рано утром, после тряски в электричке, Тихонов прибыл на службу — в объятья Трофимова, ошалевшего от рутины слежки за Крыловым и Кондратюком. К нему стекалась вся информация от сотрудников седьмого управления.
Да и от некоторых текущих дел в составе отдела Николая и Сергея никто не освобождал, хотя и сделали им послабление с учетом серьезности проводимого негласно расследования.
— Проветрился? — глянул на Сергея волком Трофимов. — А я тут пашу, между прочим.
— Я тоже не прохлаждался, — спокойно откликнулся Тихонов, заправляя в «Эрику» два листа, прослоенные копиркой. Подвинул каретку на красную строку. — Как тебе такая новость, что Кондратюк путался не с какими-то абстрактными фашистами, а с офицером пехоты, вероятнее всего, из абвера?
— Ну! — Николай подпер подбородок и подобострастно уставился на друга. — И что? Доказательства есть?
— А будут. Вот съезжу в ГДР и найду.
— Ха! — сказал Трофимов. — Турист! А если без шуток?
— Какие шутки? — Кабинет наполнился стуком клавиш печатной машинки. Тихонов на мгновение остановился и взглянул на погрустневшего напарника. — Достоверно можно узнать только у коллег в Штази[9]. Ехать надо обязательно. Представляешь, если удастся доказать связь Кондратюка с нацистами и, возможно, с БНД еще тогда, в конце сороковых? Эта информация ударит по Крылову. Вербовать человека и не понимать, что он много лет связан со спецслужбами — это не просто прокол и неопытность, в этом есть преднамеренность действий. И нам в случае успеха в ГДР можно будет просить больших полномочий. Получим свободу действий в разработке Кондратюка.
— Допустим, — кивнул Трофимов. — А если предположить, что Крылова ЦРУ все-таки обвело вокруг пальца? Ну ошибся, со всяким может случиться! Молодой был.
— Он с Кракеном работал не один год… Должен был раскусить. Тогда возникает вопрос о его профпригодности. А ему ордена и звания давали. Это как? Нет, тут что-то большее, чем простая халатность. — Тихонов снова стал стучать на машинке, но через минуту поднял глаза на Николая. — А у тебя что? Гляжу, вид у тебя загадочный.
Трофимов вылез из-за стола, сделал несколько взмахов руками, разминаясь и собираясь произвести эффект, начав с театральной паузы.
— Ну-ну, — разгадал его маневр Тихонов и снова принялся печатать, делая вид, что не слишком-то заинтригован.
— Хватит терзать свою любимую немку, — урезонил его Николай. — Послушай лучше. Нашел я тут один контакт. И получил любопытнейшую информацию. Есть возможность пообщаться с женщиной… Чего ты ржешь? А ну да, погулял, поразвлекся во Львове, теперь хорошее настроение.
— Не слишком хорошее, — помрачнел Тихонов. — Но, надеюсь, ты мне его поднимешь.
— Эта женщина — медик, работала в ПГУ. Сейчас она трудится в госпитале КГБ — врач-реаниматолог. Маслова Нина Васильевна.
— И что? — теряя терпение, спросил Сергей.
— А то! Она была в составе оперативной группы, действовавшей на территории Чехословакии. А группу возглавлял Крылов. В их задачу входило вывезти одного товарища из Вены через Чехословакию в Союз. И представь себе, привезли они его уже мертвым.
— Откуда информация? Кто был этот человек?
— Информация достоверная. Но ты же знаешь, нам не дают ничего официальным путем. Что касается человека, буду узнавать подробности со всеми предосторожностями.
— Они что, его сами ликвидировали? — пожал плечами Тихонов. — С какой целью? Выясни детали, тогда рассмотрим это всерьез.
— Да у нас все на живую сшито! В любой момент наши построения расползутся по швам, — проворчал Николай. — Я знаю из достоверных источников только одно, что Маслова по каким-то причинам недолюбливает Крылова и наверняка не поспешит сообщать ему о нашем интересе к его персоне. А как твой ложный оперативный контакт?
— Планирую с ним встретиться в ближайшее время. Надо развивать отношения, чтобы он мне доверял. Ты подготовил справку по ИМЭМО? О чем хоть с Кондратюком беседовать?
— Загляни в Ивана Ивановича. На верхней полке. Там как раз все, что укладывается во временные рамки на период работы в институте Кондратюка. Ну и общие сведения. Кое-какие фамилии сотрудников, которые у наших оперативников были на особом счету. Чтобы разговор был предметным. В ИМЭМО диссидентов пруд пруди. Наш главный создал пятое управление с учетом таких деятелей. Антисоветская пропаганда, а значит, антигосударственная, разжигание националистических тенденций и т. д., и т. п.
Сергей просмотрел справку. Он и так знал, что на базе ИМЭМО, кроме других, был создан Научно-исследовательский институт США и Канады. Именно там работал Владимир Карташов — шпион, предавший Родину, разоблаченный контрразведкой и в большой степени Тихоновым и Трофимовым. Это было то самое второе крупное и успешно реализованное дело, после которого два майора приобрели не только опыт, но и популярность среди коллег.
Карташов действовал с размахом. Еще бы, доктор наук, старший сотрудник отдела военно-политических проблем института США и Канады. У него в руках находилась действительно ценная для церэушников информация. Да к тому же он сам прыгнул им в руки, и не к кому попало, а предложил свою кандидатуру в качестве шпиона министру обороны США Гарольду Брауну. За пять лет до этого инициативного предложения Карташова министр Браун (тогда он был главнокомандующим ВВС) приезжал в СССР, и Карташов познакомился с ним, когда руководство института назначило его переводчиком к высокопоставленному военному чиновнику.
Отправившись в долгосрочную командировку в Штаты на переговоры об ограничении стратегических вооружений, Карташов встретился с министром Брауном и попросил познакомить его с сотрудником ЦРУ. Он кичился тем, что тесно связан с кагэбэшниками, которые курируют институт, и более того, он у них на связи. Сообщил американцам даже свой оперативный псевдоним.
Через полгода после возвращения в Союз Карташов дал о себе знать церэушным кураторам из американского посольства в Москве. И начал зашибать деньги, благо он еще в США потребовал у церэушников открыть ему там счет в банке. За деньги сдавал информацию стратегическую, военную и политическую. Комментировал и анализировал для ЦРУ переговоры Андропова с американцами по ядерным вооружениям. Сообщил цели и задачи работы Института США и Канады, а также о создании в Министерстве обороны СССР командования военно-космическими силами.
Прокололся он на любви к деньгам. Ему хотелось все больше и больше. Вереница любовниц, машина, рестораны — все это требовало новых финансовых вливаний. Он выкрал справочник правительственной связи. Справочник не являлся секретным, ЦРУ за него много ему не заплатило, хотя Карташов очень рассчитывал. Зато оперативники получили наконец ту зацепку, которая помогла им разоблачить шпиона.
После задержания испуганный Карташов начал плести, что в Америке его схватили, избивали, пытали, опаивали психотропными препаратами, заставили силой работать на ЦРУ. Он так откровенно и занимательно сочинял — заслушаешься. Только никто ему не поверил.
Ни тогда, ни сейчас Тихонов не мог понять, чем руководствовались такие, как Карташов. Хорошая работа, зарплата, интересные командировки за границу, почет. В любом случае, он жил не в пример лучше большинства советских граждан. Получал ученые степени, развивался…
Сергей набрал домашний номер Кондратюка. Трубку подняла женщина и заговорила с ужасным акцентом. Сложно понять, какой оттенок превалировал в акценте — французский, английский или японский.
Юми подрабатывала переводчицей при французском посольстве, пока Анатолий Павлович сидел в колонии. Но больше уже не работала. У Тихонова мелькала порой мысль о том, что этой дамой тоже неплохо было бы заняться плотнее. Ее бесчисленные письма родственникам сводили с ума техническое управление, но не давали никаких зацепок. Создавалось впечатление, что у нее половина Парижа родня. И это могло показаться странным. Хотя, услышав ее акцент, Сергей подумал, что ей наверняка просто очень одиноко здесь. Впрочем, это не исключало ее причастности к разведдеятельности мужа.
Наконец к телефону подошел Анатолий Павлович и обрадовался так искренне, что Тихонову в глубине души стало неловко. Как это всегда тяжело, когда человеческий фактор входит в конфликт с профессиональными требованиями. Но если этот самый человеческий фактор загонишь поглубже, будешь приберегать его для дома, для семьи, то и работу выполнять станет сложнее. Жесткость и несгибаемость хороши, наверное, только на фронте, когда командир укажет направление атаки и точно известно, кто враг.
— Анатолий Палыч, а как вы отнесетесь к тому, чтобы нам встретиться сегодня вечером в «Арагви»? Посидим, потолкуем, винца выпьем. Не против?.. Ну и чудненько… Тогда в семь на том же месте. До встречи.
— Ну ты и жук, Тихонов! — покрутил головой Николай. — Как так выходит? Ты по «Арагви» да по заграницам… А я тут кукую, зарывшись в бумажки.
— Смирись, друг мой, жизнь вообще штука несправедливая!
— Иди-ка ты… к руководству. Глядишь, и правда в ГДР поедешь, — отмахнулся Трофимов. — А я поеду в госпиталь.
— К этой тетке? — кивнул Тихонов. — А тебе санкционировали визит? Не наломаешь дров?
— Да наша конспирация смехотворна! Крылов в открытую по телефону сказал, что его, похоже, слушают. Он над нами потешается.
— Верит в свою безнаказанность или уверен в своей невиновности?
— Подозреваю, что первое. Он самонадеян. Слишком долго ему верили, с рук спускали один прокол за другим. Лимит доверия исчерпан. Другого и за меньшие оплошности понижали в должности. Нет, брат, даже по манере говорить по телефону ясно, что он в глухой обороне. Поставил противотанковые ежи на подходах к своей персоне. Запасся верительными грамотами. Через Яковенко, с которым вместе стажировался в Колумбийском университете, вышел на Горбачева.
— А что думаешь насчет этого «архитектора» перестройки? — имея в виду Александра Яковенко, осторожно спросил Тихонов, взглянув на дверь кабинета.
— Пусть руководство думает. Крылов, кстати, и с ним по «кремлевке», недоступной нам, разговаривает. Через него передал письмецо Горбачеву и в открытую говорил об этом по телефону.
— Что в письме-то?
— О том, что надо реформировать КГБ. Что это косная структура и тому подобная демагогия с душком предательства. Совершенно секретную службу предать гласности — это свежая мысль! Но нам сейчас не до его пособников-«архитекторов». Перед нами стоит конкретная задача — Крылов. — Трофимов собрал со стола документы и отнес их Ивану Иванычу, в его железное нутро.
В «Шереметьево-2» было малолюдно. Это не западные аэропорты, где народ кишмя кишит. Сюда допускались только дипломаты и специалисты в разных областях, выезжающие за рубеж.
Тихонов со своим дежурным командировочным портфелем, бережно собранным Надей (она специально приехала с дачи, чтобы проводить Сергея в ГДР), бродил по залу вылета, где над головой угнетающе нависал темно-коричневый потолок с плафонами, напоминающими вздувшиеся пузыри воздуха на поверхности чужой планеты. Не все лампы горели, и было полутемно. Светло только около таможенных постов с рентгеновскими ящиками, через которые прокатывали багаж малочисленных пассажиров рейса Москва «Шереметьево-2» — Берлин «Шёнефельд».
Сергей чувствовал себя каким-то встрепанным из-за спешки, с которой руководство решительно отправило его в командировку. Доводы майора сочли убедительными, цепляясь за любую возможность избавиться от предателя в своих рядах.
Вчера Тихонов встречался с Кондратюком, а сегодня поздно вечером приехал в «Шереметьево» и ожидал посадки на самолет, прохаживаясь по залу. Вчерашний разговор с возлияниями вина и «Боржоми» и с возъеданиями шашлыков и сациви с курицей не принес ничего нового, кроме изжоги. Хотя любой разговор — это маленький, но шаг вперед. Пусть встреча не слишком информативная (а что он, собственно, ожидал?), однако Кондратюк все более заинтересован во встречах, очевидно, ему симпатичен сотрудник госбезопасности, и он рассчитывает вспомнить молодость, поучаствовать в оперативном мероприятии.
Намек Тихонова на возможность участия в оперативной работе в качестве, например, подсадной утки для инициативников Анатолий Павлович и вовсе воспринял с горящими глазами.
— Да-да! — засуетился он. — Я смогу. Мой английский их наверняка убедит в моей подлинности. Да и внешний вид. Тешу себя мыслью, что выгляжу как европеец.
— Пожалуй, так и есть. — Сергей окинул его оценивающим взглядом.
Он даже подумывал устроить такую операцию с подставным инициативником, роль которого сыграет оперативник, да вот хоть Трофимов, чтобы не привлекать лишних людей. Забавно, два подставных. Такого еще не делали.
Но будет ли вести себя свободно Кондратюк, зная о наблюдении? И все-таки поведение Анатолия Павловича многое может дать для его психологического портрета. Все потом тщательно проанализируется. Одно дело, быть в качестве агента-непрофессионала, а другое — иметь серьезную подготовку, ведь нелегалов во всех странах готовят очень тщательно. Тихонов даже не исключал, что Кракен не просто нелегал, а офицер нелегальной разведки. Это должно проскользнуть в его манере общения с фальшивым инициативником при проведении ложного контакта. Главное, убедить руководство в целесообразности проведения такого затратного мероприятия.
В буфете «Шереметьево», томимый жаждой после вчерашней тяжелой и острой еды, Сергей купил за десять копеек стакан томатного сока из стеклянного конуса.
«Нет, все-таки кое-что было… Его антисоветская настроенность проскальзывала. Он перегибает палку, когда поругивает свое. Конечно, слишком долго жил на Западе, это наложило свой отчетливый отпечаток. И все же, если учесть те слезные письма, что он подбрасывал в посольство Советского Союза, не похож он на тоскующего патриота. И эти его меняющиеся версии относительно причин ухода с немцами. Путает, заметает следы. Ничего, распутаем, отыщем… Он утверждал одно время, что его угнали немцы. Наверное, потому, что, вернувшись в Союз или еще только собираясь на Родину, будучи в Штатах, он опасался давать правдивую версию. Боялся, что арестуют по возвращении, не поверят… И все-таки Кракен ушел сам, о чем вчера снова говорил, причем довольно спокойно. Такой хитрый ход? Чтобы не пошла вторая волна проверок? Дескать, я перед вами как на ладони, ничего не скрываю. Да, был дурачком малолетнем, убежал с Родины. Не особо и жалею, жизнь состояла из приключений, посмотрел мир. А Родина простит, она, как добрая мать прощает кающихся сыновей».
Примерно такую теорию Кондратюк вчера и развивал, покручивая в руке веточку кинзы.
Тихонов пошел к самолету, поднялся по трапу в салон и занял свое место у иллюминатора.
«А с другой стороны, — он взглянул на освещенное ночными огнями взлетное поле, где бетон начал темнеть от сеявшего дождя, — если Кондратюк не виновен, такое поведение с натяжкой, но укладывается в норму — он уже отсидел, ему море по колено, он считает, что оказал большую услугу СССР, передавая материалы исследований по твердому ракетному топливу. Почему бы не сказать правду о побеге с немцами? И все же поостерегся бы, зная нашу жёсткость по отношению к таким беглецам. Нет, он не легкомысленный, хотя и авантюрного склада. А вот если он выставляет свой добровольный уход на Запад напоказ и уже второй раз упоминает в разговоре и не с кем-нибудь, а с чекистом… Неспроста».
Кондратюк высказался по некоторым сотрудникам института и, в целом, по атмосфере, царившей в стенах ИМЭМО. Тихонову показались занимательными многие его пассажи, однако они, в большей степени, пригодятся оперативнику, работающему в институте под прикрытием должности секретаря по международным и научным связям.
Анатолий Павлович рассказывал про Николая Николаевича Иноземцева, возглавлявшего институт по 1982 год. Директор отличался либеральными взглядами и приветствовал сотрудников с такими же взглядами. Прикрывал его либерализм авторитет самого Брежнева, у которого Иноземцев был в советниках лет пятнадцать.
— У меня сложилось впечатление, что институт — это остров, и те, кто на нем, мало того, что мнят себя элитой, но и всех окружающих презирают и считают своим долгом обойти систему и сделать козью морду вашим коллегам.
— Так уж все? — улыбнулся Тихонов. — Вы, похоже, недолюбливаете тамошних ученых мужей.
— Верхогляды! Они и не знают, что такое настоящая наука. Заглядывают в рот иностранцам. Для них Запад — истина в последней инстанции. Причем директор, во всяком случае так было, когда я работал в ИМЭМО, прикрывал все «шалости» своих подчиненных и уговаривал получать санкцию у секретаря по загрансвязям каждый раз, когда планировалось общение с иностранцами, особенно личное, чтобы не создавать проблемы. Ведь институт — режимное учреждение.
— А что же, часто нарушали сотрудники инструкции? — не без лукавства поинтересовался Тихонов.
— А вы как думаете, Сергей Степаныч? Конечно. Кто-то пренебрегает, кто-то недооценивает… Опомниться не успеют, как попадут в лапы спецслужб.
— Это что-то личное? — счел возможным подначить собеседника Сергей, слегка провоцируя.
Однако Кондратюк воспринял подколку с юмором:
— Я, как вы знаете, шел на взаимодействие осознанно. С открытыми глазами. Это как с женитьбой. Японцы говорят: «Выбираешь жену — держи глаза широко открытыми, а уж когда женился, закрой глаза и держи их закрытыми до конца жизни». Вот так и я — нырнул в омут с головой. Бросил первое покаянное письмецо в посольство и завертелось…
— Наверное, с ума сходили, пока ждали ответ? — ступил на зыбкую почву Тихонов, понимая, что делать этого вовсе не стоит. Но соблазн велик.
— Не то чтобы… Я больше всего опасался, что меня прихватит служба безопасности химобъединения, где я работал. Они практиковали слежку за сотрудниками. Темы-то мы разрабатывали для министерства обороны. Не шутки! ФБР надзирало. Но это дела давно минувших дней… Давайте выпьем за наше будущее. — Он поднял бокал и вынудил сделать то же собеседника. А Тихонов как раз собирался плавно подвести разговор к Крылову, выступавшему в качестве куратора Кракена…
Не вышло, и, наверное, к лучшему, как теперь по здравому размышлению решил Сергей. Кондратюк явно избегал разговора о своем давнем и многолетнем кураторе. Обида? Ведь генералу не удалось освободить Кракена от уголовной ответственности. Анатолий Павлович мог обижаться только в том случае, если он обычный человек и от начала до конца действовал в Америке и в Союзе честно, без задней мысли и без ЦРУ за спиной. В противном случае, это не обида, а намеренная работа по укрывательству своего партнера. Понять бы, кто в этом тандеме важнее для американцев? Или эти фигуры равнозначны? Ставку делали на обоих? И все же Тихонов полагал, если пользоваться шахматной терминологией, что Крылов — ферзь, а Кондратюк — конь, способный выскакивать как черт из табакерки, быть внезапным и незаметным. Совершить набег, хапнуть информацию и отступить. Генерал же контролирует все поле, обзор у него сверху лучше, да и возможности шире. Впрочем, после ареста Кондратюка «поле зрения» ему здорово урезали, отправив в почетную ссылку в Ленинград.
Самолет набрал высоту, но свет в салоне оставили ночной, приглушенный. Лететь часа три, и надо бы поспать. Однако сон не шел.
Тревожили мысли о несостоявшейся встрече Трофимова с Масловой. Она дала ему от ворот поворот. Еще бы! Нина Васильевна подписывала бумагу о неразглашении проводимого на территории Чехословакии мероприятия. Но надо знать Николая. Он хоть и называл Тихонова методичным, сам отличался не меньшей въедливостью и настойчивостью.
…Нынешняя командировка в ГДР напомнила Сергею о его первой поездке за рубеж. Он тогда летел под той же фамилией, что и теперь, — Титов. Но тогда был счастливым обладателем дипломатического паспорта.
Та командировка состоялась всего семь лет назад, а казалось, что минула целая вечность — столько событий произошло и так быстро нарабатывался опыт в их конторе.
А тогда, в марте 1980 года, за несколько месяцев до Олимпиады, Тихонова (Титова) отправили в Бонн под дипломатическим прикрытием, на должность атташе советского посольства.
По идее, он мог и за все годы службы ни разу не попасть за границу в силу специфики своей работы. И все же именно его направили в Бонн, чтобы на дальних подступах отработать разведчиков разных государств, рвущихся на Олимпиаду под видом туристов. О спорт, ты — мир!.. А также хорошая возможность в толпе болельщиков пропихнуть за «железный занавес» в Советский Союз профессиональных разведчиков.
Стажировка в МИДе, в консульском отделе, придала Сергею уверенности, что он справится с возложенными на него задачами. Однако волнение оставалось. Впервые за границей, и ладно, если бы направили в ГДР…
Прилетел в ФРГ с чемоданом, набитым блоками «Явы» и консервами (чтобы, по совету старших товарищей, экономить чеки), — все же четыре месяца командировки приличный срок. Аэропорт оказался настолько большим, что Тихонов растерялся. Его должен был встретить сотрудник посольства. Но как ни оглядывался Сергей, никого подходящего не увидел.
Взяв тележку, он бродил по залу, потом наконец решился подойти к стойке информации. Зная немецкий довольно хорошо, Тихонов никак не мог совладать с волнением и бормотал что-то невразумительное, злясь на себя самого за нелепость. Особенно стало неловко, когда хорошенькая девушка, с дежурной улыбкой выслушав его лепет, попросила паспорт, а затем, увидев зеленые дипломатические корочки, подняла трубку телефона и набрала номер советского посольства.
Сергей прекрасно понял, что она говорит: «Тут ваш советский дипломат приехал. Герр Титов. Он немного странный. По-моему, его не встретили. Как вы сказали?.. Да-да, я поняла».
С той же милой улыбкой она, энергично жестикулируя, как видно не рассчитывая на адекватное понимание, объяснила, что сотрудник советского посольства дожидается герра Титова на втором этаже аэропорта в зоне Аэрофлота.
Никто в посольстве не догадывался, что новый двадцатисемилетний атташе — контрразведчик. А незадолго до его приезда в Бонн прибыл еще один сотрудник комитета госбезопасности под той же легендой — Константин. Тихонова подселили к нему в квартиру, которую посольство снимало у немца польского происхождения, очень вредного старика. Поляк не преминул нажаловаться посольскому начальству на молодых оперативников из-за того, что они всю ночь громко слушают музыку. Они и в самом деле, купив магнитолу, каких в Союзе и в помине не было, самозабвенно переписывали для себя кассеты, одолженные у посольских, с записями модных динамичных зарубежных мелодий.
Несколько недель атташе Титов прилежно сидел в консульском управлении, принимал желающих получить визу для поездки на Олимпиаду в Москву, или обращавшихся по миграционным вопросам, или собирающихся в СССР по приглашению.
Их с Константином в посольстве всерьез не воспринимали. Внимания на них вообще никто не обращал. Если сильно повезет, кто-нибудь из дипломатов подвозил на машине до дома, а то приходилось пешком тащиться через весь город в маленькую квартирку с злокозненным хозяином-поляком.
Но в этом уничижительном положении Тихонов находился сравнительно недолго, до тех пор пока в дело не вмешалась самая обыкновенная уборщица. Как уборщица может повысить статус кого бы то ни было? И тем не менее…
Тихонов наконец спустя несколько недель получил результат от своего сидения на приеме посетителей. Выявил подозрительного человека, собиравшегося на Олимпиаду в Советский Союз. До позднего вечера Сергей выжидал, когда опустеет посольство, останутся только шифровальщик и резидентура. Он буквально прокрался в шифрокомнату, заинструктированный еще в Москве, что делать это надо со всеми предосторожностями. Подготовил свою первую телеграмму с сообщением в Центр и, довольный проделанной работой, вышел в коридор, где нос к носу столкнулся с посольской уборщицей.
На следующий день в столовой его окликнул посол и пригласил к себе за столик, вспомнив даже имя-отчество нового атташе, которого раньше и в упор не замечал. В течение дня уже все посольские знали, что Титов — кагэбэшник. Узнай они, что он к тому же контрразведчик, уважение возросло бы стократно.
Спустя всего семь лет приключения восьмидесятого года казались Сергею чем-то юношеским и забавным. Сейчас он летел с открытым забралом, хоть и снова под фамилией Титов, и волновался не по поводу того, как его встретят, а о том, как бы управиться поскорее и улететь домой с положительным результатом поисков.
Как и во Львов, в ГДР, в Штази, от имени председателя КГБ СССР была направлена телеграмма с просьбой оказать всестороннее содействие.
Степень уважения к майору Титову выражалась в черном лимузине, дожидавшемся его у трапа самолета, и троих немцах в костюмах и при галстуках.
Один из троих был аж подполковник, кудрявый и радостный, он беспрестанно улыбался. Его Сергей знал, поскольку герр Матиас Кёне приезжал в СССР по программе обмена опытом. Правильнее сказать, не обмена, а получения опыта. Он немного говорил по-русски. И, протянув руку для пожатия, похлопал Тихонова по локтю и сказал:
— Добро пожаловать, дорогой друг! Товарищ майор!
У Тихонова мелькнула крамольная мысль, что бы говорил дорогой друг Матиас ему, скажем, в сорок третьем году? Русские им на все вопросы дали ответ на долгие годы вперед…
Гостеприимство предполагало устроить торжественный обед, но по настоянию Тихонова трапезу в двенадцать ночи проводить не стали. Отвезли гостя в отель и оставили в покое до утра.
Однако рано утром в номер постучал счастливый, сияющий, как начищенный гривенник, Матиас. Заспавшийся и взлохмаченный Тихонов еще толком не проснулся после ночных самолетных бдений.
— Доброе утро, Сергей. Могу я вас так называть?
— Конечно, — буркнул Тихонов, добриваясь электробритвой.
— А меня зовите Матиас. Нам предстоит работа, и церемонии ни к чему, не так ли?
— Согласен. — Сергей удалился в ванную и, вытряхнув бритву, пригладил водой непослушные волосы, после сна вставшие дыбом. — Черт-те что! — глянул он на свое осунувшееся отражение.
— Сейчас идем завтракать. — Матиас похлопал его по плечу, когда Тихонов, уже облачившись в костюм, был готов выйти из номера. — Обсудим наши предстоящие мероприятия. Можно съездить в наш офис, пообщаться с руководством, затем торжественный обед.
— Матиас, я, во-первых, ограничен во времени и во-вторых — тоже. Цейтнот. Боюсь, что нам будет не до обедов. Торжественных тем паче. Нам придется проехать в Лейпциг. Сколько туда добираться?
— На машине часа два, — быстро ответил немец, смекнув, что гость не шутит. Матиас изменился, подобрался, правда, дежурная улыбка оставалась, но слегка потускнела, напоминала свет ночника, но все же светила. — А что вы хотели в Лейпциге? Может, мы и здесь сможем порешать ваши задачи?
Они уже шли по коридору гостиницы, устланному мягким синим ковром.
— У вас ведь должны быть сведения о сотрудниках абвера?
— Военная разведка? Есть кое-что. А кто конкретно вас интересует? — Матиас на ходу пытался заглядывать в лицо высокому Тихонову, сам не отличаясь большим ростом. — Ваше дело связано с нацистскими преступниками?
— Нет, все гораздо прозаичнее, — уклончиво ответил Сергей. — Нас интересует некий Анкэль Ланге. Офицер пехоты, думаю, среднего звена. Во время войны, к концу ее, он был примерно тридцати — сорока лет. Капитан или майор. Это займет много времени?
— Все зависит от того, насколько он важная птица. И насколько правильно вы называете его имя-фамилию.
— Да, тут я не могу быть уверен. Что-то созвучное, возможно. Да, вот еще, в сорок третьем — сорок четвертом годах он находился во Львове.
Матиас, извинившись, убежал звонить по телефону, а Тихонов с удовольствием стал пить свежесваренный кофе, наслаждаясь отсутствием улыбчивого немца. Тот явился минут через двадцать, несколько потухший.
— Чего приуныли, дорогой товарищ Матиас? — не удержался от иронии Тихонов. — Задал я вам задачку? Присаживайтесь. Вы же хотели позавтракать.
— Да? Ну только если в быстром темпе. Нам все-таки придется проехать на Рушештрассе. — Он имел в виду офис Штази. — Как у вас говорят, не знаю, к добру или к худу. Но есть у нас человек, он, можно сказать, уникум. Навскидку вспомнил вашего Ланге и сейчас готовит справку для вас.
— Тогда почему же к худу? Этот ваш друг, он оперативник?
— Хельмут? Он архивист. Стоял у истоков создания Штази.
Сергей подумал, что Хельмут мог иметь отношение к фашистам, впрочем, сотрудников министерства госбезопасности на этот предмет проверяли с особенной тщательностью.
В общем, улыбчивый Матиас не только не дал выспаться Сергею, но и позавтракать вдумчиво тоже. У гостиницы на стоянке их ждал красный «Трабант». Матиас сел за руль, а Тихонов с трудом всунулся в эту машинку, напоминающую «Запорожец».
Здание Штази походило на больничный корпус. Розоватого цвета, со множеством окон наподобие амбразур. Матиас провел его по бесчисленным коридорам, и они очутились в светлом холле, куда выходила обитая красным дерматином «пухлая» дверь.
За ней их встретил Хельмут, необычайно маленького роста человечек, напоминающий карлика. Тихонов невольно вспомнил пластинку с детской сказкой «Карлик Нос», которую он включал Лешке, чтобы хоть ненадолго угомонить сына, отличающегося взрывоопасной живостью. Дома, лежа на диване с книжкой, Сергей прислушивался к завораживающему голосу артиста, читающего сказку. Особенно запомнился тот момент, когда в доме ведьмы готовился суп из кореньев и с необыкновенными приправами. Отведал главный герой вот такого супчика и превратился в карлика…
Тихонов покрутил головой, подумав, что глупости лезут в голову всегда в самый неподходящий момент. Он пожал крупную ладонь Хельмута и сел за стол для переговоров с белоснежной столешницей и с черными папками, лежащими на ней, наполненными чистыми листками для записей.
Хельмут кроме нестандартного роста обладал выдающимися во всех отношениях надбровными дугами, увенчанными седыми кустистыми бровями, он ими шевелил, когда говорил, и не склонный к смешливости Тихонов то и дело пытался сдержать улыбку.
— Весьма занимательная фигура этот ваш Ланге…
— Извините, но это ваш Ланге, — все же улыбнулся Тихонов. — И чем он так любопытен?
— Ланге — один из псевдонимов, как я думаю. Докопаться до прошлого этого человека не так-то просто. Полагаю, он до сих пор жив. Ему под восемьдесят. — Хельмут заглянул в папку, лежащую перед ним. — Он был учеником мясника. Затем с начала войны оказался в абвере. Стал начальником группы. Майором. Ланге действительно находился во Львове в сорок четвертом, насколько нам известно. Тогда еще писал отчеты для Рейнхарда Гелена. Те, что попадали к Гелену, практически все утрачены. Кстати, Гелен часто получал информацию и по линии РСХА… Что-то было сожжено при штурме наших городов советскими войсками. Но большую часть архивов, во всяком случае, что касалось восточного направления — агентура в Советском Союзе, наработанная за годы войны, — все предусмотрительный Гелен припрятал и торговал этим с американцами. Рейнхарду повезло: его сняли с должности начальника отдела по восточному направлению в апреле сорок пятого. Тем самым он как бы оказался в оппозиции. Подал доклад генералу Кребсу о реальной ситуации на фронте, тот в свою очередь показал доклад Гитлеру, и Гелен вылетел с поста. Зато у Гелена были развязаны руки в торговле с американцами. Открестился от Гитлера он вовремя. Создал организацию имени самого себя — Рейнхарда Гелена. Она была поначалу отделом ЦРУ, действовавшим против СССР. Да по сути и сейчас BND придаток ЦРУ.
— Хельмут, а если ближе к делу, — поторопил Матиас. — Чем славен этот Ланге?
— Достоверно известно, что он проходил под именем Вильгельма Тобиаса, когда в сорок пятом году прибыл под начало Гелена в горы Шпессарт. Он из тех трех сотен, которых привлек для работы Гелен. Американцы выдвигали требование не брать людей из СС, гестапо, но все же генерал нарушил обещание. Его протеже изменяли свои имена, фамилии, биографии. Их вытаскивали из тюрем, чтобы задействовать в разведке против СССР. ЦРУ смотрело на бурную деятельность Гелена сквозь пальцы. Победа СССР в войне здорово напрягла американцев, и они стали готовиться к холодной войне, используя все средства, в том числе и нацистских преступников, в своих целях. Ланге дослужился до начальника гамбургского отдела BND.
— А что делал Ланге во Львове? Я так понимаю, какие-то рапорты его сохранились?
— Кое-что. Он последовательно возглавлял абверкоманды 1Ви\150, затем 1Ви\154. Эти команды абвера занимались экономической разведкой. Допрашивали военнопленных, связанных с экономической, сельскохозяйственной деятельностью, сводили полученную информацию воедино — схемы, места дислокации военно-промышленных предприятий. Военнопленные находились в лагерях на территориях Украины, Польши, Прибалтики — в городах Каунас, Винница, Пшемысль, Торн — ныне Торунь. Ну и в большей степени окучивали львовский шталаг номер триста двадцать восемь. Абвергруппа Ланге находилась во Львове с июня сорок четвертого. Впрочем, недолго… Он также занимался и вербовкой активных антисоветчиков.
— Как вы сказали? В июне сорок четвертого? Странно. А у меня информация, что он был там и в сорок третьем, — нахмурился Тихонов.
— Вполне мог быть, — кивнул Хельмут. — Он ездил из города в город. Был довольно мобильным. До лета сорок третьего абвергруппа дислоцировалась в Прибалтике, а потом перебралась в Полтаву. Так что вполне возможно… Работу, надо сказать, они проделали нешуточную по оккупированным территориям. По нашим данным, Гелен именно этим бахвалился перед американцами. ИАВ — Иностранные армии Востока — двенадцатый отдел генштаба, который возглавлял Гелен, ратовал за то, чтобы задействовать власовцев, обиженных на советскую власть, на Сталина, но вмешался Гиммлер, называвший Власова «русской свиньей» и «предателем». Хотя это и соответствовало истине. — Хельмут улыбнулся, и схожесть с карликом пропала. — Гиммлер изменил свою точку зрения к середине сорок четвертого года. Но и Гелен ближе к концу войны понимал, что Власов не станет знаменем повстанческого движения.
— Он так ненавидел русских или такой невероятный патриот? — не смог скрыть раздражения Тихонов.
— Я думаю, — после паузы ответил Хельмут, — и то и другое. Гелен все-таки порождение того безумного времени, когда почти вся Германия сходила с ума и из шкуры вон лезла, чтобы доказать свою уникальность и превосходство. Безумие стихло, но отголоски до сих пор до нас доносятся.
— Я бы не стал недооценивать эти отголоски, да и безумие имеет обычай после ремиссии вспыхивать вновь, если уж переходить на медицинскую терминологию, — сухо заметил Сергей. — Так что же Ланге? Нельзя ли поближе к нашему шустрому приятелю? В его донесениях упоминался русский юноша семнадцати лет отроду?
— Это надо перепроверять, но, насколько я помню, в его донесениях упоминалось много людей, в том числе и молодых. Назовите мне конкретную фамилию. Я уже упоминал, что мы не имеем полной картины его деятельности, нам доступна только малая толика. Те рапорты, что ложились на стол Гелену и его подручным и казались им мало-мальски ценными, перспективными, они припрятывали. Гелен всегда недолюбливал Гитлера.
— Вероятно, сам хотел занять место Адольфа. Я читал книгу Гелена. Понятно, то, о чем он там написал, далеко не все, что он хотел и мог рассказать, но одно ясно — Гелен нацист до мозга костей. Когда вы дадите мне копии материалов по Ланге?
— Сегодня к вечеру я надеюсь собрать все документы и передам их вам.
— Ладно, — покивал Тихонов, что-то прикидывая про себя, взглянул на часы. — А Ланге откуда родом?
— Известно только, как я и говорил, что он был учеником мясника. Но вы знаете, есть косвенные свидетельства о том, что на самом деле никакого отношения к профессии мясника он не имел. Это прикрытие получил уже в абвере… Поговаривали, что он то ли химик, то ли биолог.
— А какое отношение Ланге мог иметь к Саксонии?
— Ну по моим предположениям, он учился в Лейпцигском университете. Мне попадались стенограммы некоторых допросов его коллег. И пару раз о Ланге упоминали как о «чертовом саксонце», «тупоголовом, но пронырливом, как все саксонцы».
— Какие-нибудь фотографии Ланге сохранились в вашем замечательном архиве?
— Да, есть кое-что. Сейчас вам сделают фотокопии.
Распрощавшись с Хельмутом, пообещавшим к вечеру подготовить документы, Сергей вышел на улицу вместе с Матиасом и закурил, перед тем как сесть в «Трабант». Он понимал, что сейчас от архивиста не узнал чего-то неожиданного. Хотя не без приятного сюрприза в виде связи Ланге с Геленом. Общение Ланге с юным Кондратюком приобретает отчетливый агентурный оттенок. Такие, как Ланге, не стали бы тратить свое время на пустую болтовню. Да, Анкэль вывез Анатолия из города, но не факт, что их дорожки в дальнейшем не разошлись. И если, как обмолвился Кондратюк, он учился в Германии в университете и если это альма-матер самого Ланге, то это Лейпцигский университет, где есть химический факультет.
Матиас сделал несколько телефонных звонков из здания Штази. Удовлетворенный договоренностями с лейпцигскими коллегами из местного управления, покопавшись в бардачке, нашел карту дорог ГДР и разложил ее на капоте. Он склонился над картой.
— Давненько там не был. — Матиас наконец свернул карту и уселся за руль. — Поедем, не будем терять время.
…В машине Сергей проспал всю дорогу и, проснувшись, обнаружил, что они уже въезжают в город. Отчего-то Лейпциг напомнил Тихонову Львов. Похожая архитектура, красные крыши. Башенки со шпилями на домах. Проехали мимо странного двухэтажного домика. Он выглядел так, словно половину его отсекло чем-то вроде гильотины. За невысокой оградой стояла только половина усекновенного дома.
— Это дом-музей Шиллера. — Матиас заметил его заинтересованный взгляд. — Пообедаем где-нибудь. Нет смысла ехать в университет прямо сейчас. Там тоже обед. К тому же мне надо позвонить и узнать, к кому стоит обратиться.
Они заехали в небольшой ресторан «Zill’s Tunnel», расположенный в старинном здании, стоящем на углу улицы, с эркерами на протяжении всех четырех этажей, если не считать первого, где и располагался ресторан с арочным входом и с арочными же огромными окнами.
Немец порекомендовал заказать «Лейпцигскую всячину», в одном блюде всё сразу — горох, цветная капуста, морковь, раки и сморчки. Запивать предложил местным пивом Gose с солью и кориандром. Когда Тихонов воспротивился насчет пива, Матиас уговорил, приведя железный довод: «Вы же гость».
— Можно, конечно, подождать до вечера. Это что касается пива, — сказал он. — Однако пшеничное пиво Gose вы сможете попробовать только здесь, а к вечеру мы уже вернемся в Берлин.
Через полтора часа, после плотного обеда, уже никуда не хотелось двигаться, а хотелось сидеть, глядя в окно на гуляющих горожан и туристов, рассматривающих старинные здания, и жмуриться на солнце, рассеянным светом заполнившее улицу.
Но веселый Матиас настойчиво подходил несколько раз к барной стойке, где бармен выставлял ему на полированную поверхность черной столешницы телефонный аппарат. Наконец он дозвонился до своих коллег, и Тихонову пришлось снова влезать в маленький «Трабант».
По дороге к университету немец пояснил, что есть договоренность о встрече с профессором химического факультета.
— Как мне сказали, если профессор Лукас Кречмер не поможет, то никто не поможет. Он работал и во время войны. Вообще, говорят, что он Hausgeist[10] университета.
— А кем этот домовой был при Гитлере? — Тихонов снизил градус восторженности Матиаса.
— Не думаю, что… Он — ученый. А они в политику не лезли, их задача состояла только в том, чтобы не попасть в гестапо по доносу. Тише воды, ниже травы, — вот их лозунг. К тому же Кречмер в то время был еще слишком молод. Скорее всего, он, как и большинство молодых ученых и студентов, ненавидел Гитлера. Мог ведь перебраться в Западную Германию, но остался здесь. Мне сказали, что он крупный специалист в своей области. Его бы с радостью взял любой университет ФРГ.
Старинное здание университета поражало своим величием. Внутри оно было темноватым и строгим. Шагая по натертому до блеска паркету, Тихонов проходил мимо высоких окон, попадая то в прямоугольник света, то в тень простенков. Эти переходы от света к тени вводили в состояние транса.
Очень быстро для Сергея менялись события последних дней. Львов, дача, Надя при свете керосиновой лампы, спящий сын, самолет, гостиница, Штази, рваный сон в «Трабанте», а теперь университет 1409 года создания. Еще бы в прошлое попасть, в средневековье. Но сейчас предстоял экскурс в середину сороковых годов.
Тихонов похлопал ладонью по карману пиджака, куда положил фотографию Ланге, отпечатанную на Рушештрассе. В другом кармане лежала фотокарточка юного Анатолия, взятая у Николая Васильевича во Львове. Ее пересняли и увеличили так, что Иванны теперь на ней не было.
В большую аудиторию с деревянными, отполированными за долгие годы скамьями, уходящими террасами под высокий потолок, Тихонов и Кёне вошли через второй вход, расположенный на самом верху аудитории. Так что длинный стол преподавателя и огромная школьная доска оказались далеко внизу. Там же за столом сидел мужчина с копной седых волос, зачесанных назад со лба так, будто ему ветер дул в лицо. Он казался крошечным отсюда, сверху, словно придавленный нагромождением скамей, как нагромождением лет, давивших на согбенные плечи. Оправа его очков, тонкая, золотистая, поблескивала в свете солнечных лучей, попадавших в аудиторию из высоких окон.
Тихонов подумал, что у такого профессора в этой величественной аудитории он бы и сам не прочь чему-нибудь поучиться. Обстановка располагала к созиданию.
— Профессор Кречмер, добрый день, вам звонили по поводу нас! — спускаясь, на середине лестницы громко заявил о себе Матиас.
Приблизившись, Сергей рассмотрел профессора. Кречмер напоминал высушенную, приколотую к картонке бабочку. Или скорее моль. С него разве что пыльца не сыпалась. Истонченный, болтающийся в костюме, как в коконе. «Бабочка», оказывается, еще шевелилась — профессор проворно вскочил и раскланялся по-старомодному. Тихонов опасался, что старик сейчас упадет, — настолько энергичным был поклон.
Когда Кречмер заговорил, Тихонов с трудом понимал его речь. Он вспомнил слова другого, московского профессора о саксонском диалекте. Этот диалект — штука действительно неистребимая. А раньше как раз саксонский считался классическим немецким.
— Профессор, мы не будем ходить вокруг да около. — Тихонов вмешался в разговор Матиаса и Кречмера о погоде и старых костях, которые болят, даже когда солнечно. «Это все старое здание и неистребимая сырость в древних стенах», — объяснял профессор, найдя сочувствующего слушателя в лице подполковника Матиаса Кёне. — Вы, как мы знаем, в университете давно. Вот фотография. Может, вы помните этого мужчину?
— А должен? — надевая другие очки, которые достал из нагрудного кармана пиджака, спросил Кречмер. Увидев офицера на фотографии, он испуганно поднял глаза на Кёне: — Почему вы показываете фотографию именно мне?
Кёне неодобрительно покосился на Тихонова. Он явно считал, что к профессору сначала надо найти подход, расслабить его, а не огорошивать сразу вопросами о нацистах. Здесь до сих пор велик страх быть уличенными в связях с ними.
— Профессор, вы не волнуйтесь, нам просто необходимо установить… — Кёне беспомощно оглянулся на Тихонова.
— Установить, бывал ли этот человек когда-нибудь в университете. Я понимаю, вы не можете знать всех, тем более что прошло много лет, но вдруг…
— Но позвольте, как я могу его не знать? Мы учились вместе на химфаке. Это Симон Буркхард. Но я не имею никакого отношения к его дальнейшей судьбе в качестве офицера.
— Да я и не сомневаюсь. А имя Анкэль Ланге вам о чем-то говорит?
Задумавшись, профессор пожал плечами и снова стал смотреть на фотографию. Уже немного успокоившись, он сказал:
— Симон был одним из лучших студентов. Если бы он пошел в науку, его ждало большое будущее. Он получил звание «доктор философии» незадолго до войны.
— Философии? Он же химик, — удивился Тихонов, но Матиас ему пояснил, что это звание в немецкой иерархии научных степеней не имеет отношения к философии, а обозначает, что такой человек в своей сфере деятельности может рассуждать и оперировать фактами самостоятельно и оригинально, не подавляемый авторитетами в науке.
— Он мог получить и доктора химии, — с сожалением заметил Кречмер. — Это все, что вы хотели от меня узнать? Да, я его помню.
— А во время войны он не заезжал сюда? — Сергей достал фотографию Кондратюка и вертел ее в руках. Он чувствовал, что профессор не будет до конца искренен.
— Не помню.
— А этого человека вы не видели?
Профессор долго вглядывался в фото и наконец, вздохнув, признался:
— Я вас обманул. Вы, видимо, знаете больше, чем я помню… Только сейчас вспомнил. Буркхард действительно приезжал незадолго до конца войны. Я тогда очень испугался, и, наверное, сработал защитный механизм психики — я и в самом деле забыл о том его визите. Люди уже понимали, что война закончится плохо для немцев и общение с военными не сулило ничего хорошего. Да…
Он надолго замолчал, погрузившись в глубокие раздумья. Кёне не вмешивался. Он прошелся по аудитории, встал у окна и замер там, созерцая окрестности. Из окна виднелась лужайка.
— Это был вечер. Я уже собирался домой. Честно сказать, умирал от голода. Это чувство преследовало меня почти все годы войны. Я жил тут неподалеку. И внизу в дверях столкнулся с Симоном. Не сразу его узнал. Испугался. Он в форме был и с мальчишкой. Вот с этим, — профессор постучал ногтем по фотографии, лежащей у него на колене. — Пришлось возвращаться в аудиторию. Здесь мы и сидели, — Кречмер провел рукой по столу. — У Симона с собой оказались колбаса, хлеб и консервы. И коньяк во фляжке. Мы выпили.
— Он попросил пристроить мальчишку в университет? — догадался Тихонов.
— Верно. Начинался учебный год. Он попросил устроить парня лаборантом и студентом. Сказал, что тот одаренный химик. Так и вышло. Гантрам Кляйнер, да, точно, так звали парня.
— Вы убеждены, что это именно он на фотографии?
— Ну да! Гантрам Кляйнер.
— После этого вы Симона не видели? — Сергей слушал профессора, облокотившись о высокий стол, стоящий на возвышении, — что-то типа подиума или сцены.
— Нет-нет. Хотя… Вот вы сейчас стали расспрашивать… Детали всплыли. А к тому же вы напомнили мне про Кляйнера. И вот теперь я думаю, что, может, и видел Симона…
— Это как? — вмешался Матиас, подошедший от окна.
— Сейчас точно не вспомню, в сорок шестом или уже накануне раздела Германии… Приехал за Гантрамом какой-то человек. Я даже не знал, что Кляйнер уезжает, бросает университет. Позже сказали его однокурсники.
— Как выглядел тот человек?
— Я видел его издалека… Послушайте, прошло почти сорок лет. Вы шутите? Скажите спасибо, что я хоть что-то помню. Я в окно смотрел, вот в это, куда господин Кёне только что глядел. Тот мужчина был плотный, в сером плаще и коричневой шляпе, с зонтом, о да, у него был зонт-трость… — Профессор смутился, понимая, что это меньше всего волнует товарищей из госбезопасности. — Мне подумалось тогда, что это родственник юноши… Хотя теперь, по прошествии времени, я склоняюсь к мысли, что мужчина был из спецслужб.
— Так что насчет Симона? — напомнил Тихонов, игнорируя последнее замечание Кречмера, не желая на нем акцентироваться.
— А, ну да. Вечером того же дня мне пришлось ехать на вокзал, встречать с вечерним поездом племянницу. И там, в вокзальном кафе, мне показалось, что я видел Симона, одетого тоже в гражданскую одежду.
— Ну и как же вы его опознали, по каким признакам? Вы его хорошо разглядели? Он сидел один?
— В том-то и дело. Видел мельком и издалека. Он сидел вполоборота. Спиной ко мне сидел, кажется, Кляйнер. Отчетливо я узнал только третьего, и то по зонтику. Вы не подумайте, что я зациклился насчет зонтика… Просто в то время я хотел купить такой же. Старый у меня совсем продрался. Торчали спицы во все стороны. А поскольку я пригласил к себе племянницу с четырьмя детьми-сиротами, затраты возросли. Муж у нее погиб на фронте. В общем, я обращал внимание на зонты из зависти, если честно. Очень надоело промокать под дождем. Мокрая одежда — лишние дрова, а следовательно, дополнительные расходы.
— Почему вы вообще запомнили тех троих? Кого вы узнали наверняка?
— Пожалуй, толстяка в сером плаще. Спина, мне показалось, принадлежала Кляйнеру. Ведь я утром видел их вместе, ну и подумал… А Симон… Я спешил и не разглядывал, а когда шел обратно уже с племянницей, эти трое ушли.
— Необходимо записать все, что вы мне рассказали. Матиас, важно зафиксировать опознание по фотографиям Кляйнера и Буркхарда. Да, и вот еще что, господин профессор, а вы не заметили ничего необычного в Кляйнере? Как он разговаривал? Не было ли какого-то специфического акцента?
— Пожалуй. Но Симон пояснил, что мальчик из деревни, какое-то время жил в Австрии. Я не вдавался в подробности. Мне не пришлось вступать в конфронтацию со своей совестью. Парень одаренный, и я принял его без колебаний.
— Матиас, лучше на печатной машинке все напечатать. — Тихонов заметил, что коллега достает из папки чистый листок и ручку. — У них тут наверняка есть в канцелярии.
— В моем кабинете есть машинка. — Кречмер показал на дверь за своей спиной.
Матиас сам сноровисто совладал с машинкой и напечатал что-то вроде протокола. Профессор поставил витиеватую подпись на своих показаниях.
К вечеру Кёне с Тихоновым добрались до Берлина. По дороге остановились только однажды, когда Сергей заметил магазин детской одежды. Хотелось купить что-нибудь Лешке и еще не родившемуся ребенку.
Оказавшись один в номере, Сергей стал собирать сумку, планируя улететь завтра же. Ему осталось только взять копии документов из архива по Ланге и, поприсутствовав днем на торжественном обеде с офицерами Штази, вылететь в Москву.
Он уже лег в постель, когда позвонил Матиас:
— Товарищ майор, я зашел на службу, и мне дежурный сказал, что звонил профессор. Я перезвонил ему. Так он вспомнил про этого парня с фотографии. Когда Кляйнер приехал в университет с Симоном, то одет был в форму. То, как он мне ее описал… Похоже, Кляйнер был в звании СС-Манн. Солдат.
— Спасибо, Матиас! Это очень любопытно, но мне теперь надо снова ехать в Лейпциг, чтобы получить дополнения к показаниям. И еще вот что, я совершенно забыл. Ко всему тому, что мы успели выяснить, нам неплохо было бы получить выписки из архива университета. Там должен упоминаться Кляйнер.
— Мы поступим проще. Я пошлю туда нашего сотрудника из местного управления. Он завтра к обеду привезет показания. Уедете не с пустыми руками.