Мины уже падали в центре Львова. С сочными шлепками в пропитанную дождями землю, гулко в старинную мостовую, срывали железо с крыш домов. Горожане прятались по подвалам развалин, бывших когда-то четырехэтажками. Расщепленные осколками липы робко отцветали. Лето 1944 года перевалило через половину. На улицах Львова пахло мокрыми от дождя липами, землей, гарью и переменами…

Город, сильно укрепленный за три года немцами, замер в ожидании. Но мощные ливни, как на беду, настолько развезли подъезды к городу, что это существенно затруднило подход советских танков. Тем не менее до полного освобождения Львова оставалась неделя. И все ждали…

Жители, не успевшие уйти в начале войны из города, ждали возвращения советской власти, а те, кто остался намеренно и неплохо жили при немцах, получая карточки на питание, учрежденные захватчиками, ждали, что наступление русских вот-вот захлебнется.

А в Яновском концентрационном лагере уже никто и ничего не ждал. Там, поставив в круг сорок музыкантов-заключенных, фашисты заставили их играть и… умирать под музыку. По одному их загоняли в центр круга и, велев раздеться, расстреливали на глазах товарищей. К небу возносились надрывные, трепещущие голоса скрипок, сплетаясь с вскриками музыкантов, падавших на землю от пистолетных выстрелов.

Музыка сопровождала пытки и казни на протяжении всех трех лет существования лагеря. Здесь не было крематория и камер смерти — лагерь считался трудовым, но трудились там только фашисты над изобретением новых, все более изощренных пыток и казней. Неподалеку от лагеря проводились массовые расстрелы. Почва пропиталась кровью больше чем на метр.

Горожане знали об этом страшном месте и опасались даже ходить мимо. Толя Кондратюк тоже слышал и о расстрелах, и о зверствах фашистов на Украине. Но он считал, что война войной, а образованные люди нужны при любых режимах. Анатолий усиленно штудировал учебники, зубрил немецкий все три года оккупации. Он был довольно смышленым парнем.

Жил у тетки, своей дальней родственницы. Гостил у нее, когда началась война. Пришлось остаться на Украине. Его отрезало от дома и родителей. Он не получал от них никаких вестей и подозревал, что никого в живых не осталось. Тетка Иванка не позволяла писать писем. И он смирился, оставшись один. Рассчитывать мог лишь на себя и на тетку.

Иванна работала официанткой в ресторане, куда пускали только немцев и их гостей. В ресторанах Львова в то время, когда загибались от голода люди в блокадном Ленинграде, звякали посуда из хорошего фарфора и хрустальные бокалы, звучали смех и пьяные немецкие песни нацистов, играла музыка, отдаваясь, как эхом, в Яновском лагере смерти, где под те же мелодии отчаявшиеся, измученные до предела люди сами лезли в петлю — комендант распорядился поставить виселицу для такого рода добровольцев…

Однажды, еще в прошлом, 1943 году, Толя уговорил тетку взять его в ресторан. Хоть одним глазком взглянуть, как веселятся немецкие офицеры. Она провела его через служебный вход на кухню под недовольным взглядом повара Миколы Васильевича. Высокий, слишком тощий для своей профессии, он нависал над плитой вопросительным знаком. Анатолий много раз видел его выходящим утром из комнаты тетки и потому грозный взгляд Миколы проигнорировал.

Анатолий спрятался за тяжелой красной бархатной портьерой, отгораживающей обеденный зал от служебного коридора, по которому сновали официанты. Аромат еды возмутительно щекотал нос. Все-таки досыта Толик не ел, а растущий молодой организм требовал свое. В животе бурчало.

Играла музыка. На маленькой полукруглой сцене, чуть приподнятой над основным залом, стоял рояль, и сутулый очкарик, низко склонившись над клавишами, играл немецкие популярные песенки так сосредоточенно и напряженно, что у него стекал пот по вискам. Он хорошо знал о судьбе своих собратьев-музыкантов — они слышали не аплодисменты, а стоны и вопли, сопровождающие пытки. Поэтому очкарик старался врасти пальцами и всей своей сутулой фигурой в рояль, быть незаметным, насколько это возможно.

По ночам в городе отключали свет, а тут сияли люстры, белели скатерти… За столиками сидели офицеры и некоторые местные из городской управы. Немцы во Львове опирались на меньшинство — украинцев, считая их дружеским для себя народом. В пику полякам, которых в городе жило подавляющее большинство. С евреями они разобрались сразу же, организовав лагерь.

В ресторане было много гестаповцев. Они сменили эсэсовскую айнзатцгруппу «С», которая провела чистки в городе, выявляя коммунистов и сотрудников НКВД. Они работали старательно и около шести тысяч уничтожили. В ресторане сидел и Питулей — начальник вспомогательной полиции. Тут присутствовали и союзники немцев — итальянцы и венгры.

Толик разглядывал чужое пиршество с любопытством, когда вдруг на плечо ему легла чья-то крепкая рука. Он аж присел от испуга. Перед ним стоял молодой, гладко выбритый офицер с погонами майора. Ему шла серо-зеленая форма — под цвет глаз.

— Ты чей, мальчик? — на корявом русском спросил офицер, скривив тонкие губы в подобие улыбки. — Ты партизан? — Он засмеялся.

— Я племянник официантки, — по-немецки бойко ответил Анатолий.

Офицер удивленно приподнял бровь, наморщив загорелый лоб:

— Ты говоришь по-немецки? А может, у тебя еще какие-то таланты есть?

— Много, — самоуверенно сказал Толя. — Я занимаюсь химией. И если бы у меня была своя лаборатория, я бы стал большим ученым.

— Ты, однако, наглый тип! — восхитился офицер. — Сколько тебе лет?

— Семнадцать скоро будет.

— Выглядишь старше и по-немецки говоришь хорошо. — Он взглянул на мальчишку оценивающе. — И где бы ты хотел учиться?

— В Германии лучше всего, — ответил так, как от него ждали, и так, как в самом деле чувствовал Анатолий. — Там всегда преподавание естественных наук было на высоте.

— Ты все-таки наглый! А если бы тебе представилась возможность поехать в Германию и там учиться?

— Я бы обрадовался. У меня нет никого, меня здесь ничего не держит, — дернул плечом Толя. — Тетка — дальняя родственница. А родители погибли, — соврал он, не зная это наверняка, но заметив заинтересованность офицера.

— Анкэль Ланге, — представился немец, подавая руку.

— Анатолий Кондратюк.

— Знаешь что, Анатолий Кондратюк, приходи-ка завтра ко мне. Если хочешь, я мог бы с тобой позаниматься химией. Я окончил Лейпцигский университет. Мне самому было бы любопытно освежить свои знания. Война рано или поздно кончится.

Толя почувствовал, что Ланге не испытывает оптимизма по поводу исхода войны. Но у него хватило ума, несмотря на юный возраст, не задавать лишних вопросов.

— А наука останется, — добавил майор. — Наука станет когда-нибудь самым передовым оружием. — Он достал из кармана кителя маленький блокнотик с золочением по обрезу, вырвал листок и записал на нем адрес.

С того дня Анатолий заходил к нему довольно часто. Весь дом, каменный, с балкончиками, заселили немецкие офицеры. Расположились капитально. И даже посеяли цветы на круглой клумбе у дома.

Майор Ланге отнесся очень тепло к мальчишке, особенно когда понял, что похвальба Анатолия о его страсти к науке и успехах в изучении химии — не простое хвастовство. Парень уже, очевидно, перерос школьную программу и по химии, и по физике. У него сформировались задатки научного мышления.

В просторной комнате с высокими окнами стояла вечно расхристанная кровать, шкаф с полуоткрытыми дверцами, на одну из которых Ланге вешал свой китель на плечиках. Рассеянность Ланге и даже неряшливость не вязались со стереотипом аккуратности и педантичности немцев.

Он заказал учебники из Германии и через месяц их ему доставили. Вдвоем они азартно решали задачи университетского уровня. Анатолий стал еще лучше говорить по-немецки.

Примерно через месяц после судьбоносной для Анатолия встречи в львовском ресторане тетка Иванка решилась его расспросить. Уже судачили соседи о дружбе мальчишки с немцем.

Тетка подступилась, когда Анатолий при свече читал опубликованные в 1939 году результаты опытов Отто Гана и Фрица Штрассмана о расщеплении урана. С помощью химии эти два ученых открыли и доказали физический процесс. Толя многое еще не понимал и в терминологии, и в научном немецком, но чувствовал, что в этой статье кроется будущее науки и всего мира. Он размышлял над словами Ланге о Гане. В пылу научного спора Анкэль сказал, что этот ученый не слишком хорошо относится к действующему режиму. Ланге уже несколько раз оговаривался, правда, намеками, что не питает верноподданнических чувств к Гитлеру. Анатолий не переспрашивал и не допытывался.

— Анатолий! — выдернула его из раздумий тетка. — Что тебя связывает с этим офицером? Ты хочешь, чтобы у нас были неприятности? Зачем ты ходишь к нему домой?

— Он занимается со мной химией.

— Ты что, блаженный, что ли? Ни к чему ему возиться с мальчишкой просто так. А он и продукты тебе давал… За какие заслуги? На меня косо смотрят соседи. Ты понимаешь, что нам грозит, если немцев погонят?.. Я слышала, что все к этому идет… — Она осеклась и испуганно взглянула на племянника.

Едва немцы пришли во Львов, они велели местным сдать все радиоприемники, чтобы информационно оторвать их от остальной части Союза. И все же сведения с фронтов просачивались самым немыслимым образом. За распространение новостей грозил расстрел.

Анатолий промолчал. Тетка напрасно переживала. Он не испытывал к ней большой родственной привязанности, но ему бы и в голову не пришло передавать ее слова Ланге. Что-то подсказывало Толе, что немецкий офицер останется верен присяге, и украинский мальчишка, а уж тем более его тетка не станут ему дороже своей карьеры. Поэтому не стоит переходить грань, за которой Ланге придется делать выбор.

Слова тетки повергли его в уныние и вызвали страх, что вскоре он может лишиться увлекательных научных разговоров и споров с умным Ланге. Это превратилось для него в смысл жизни, ведь лишь в обществе офицера Толя почувствовал свою значимость, которую всегда остро осознавал, но не имел возможности ее реализовать.

Кроме того, возникла тревога остаться во Львове, когда немцев выбьют. Если удастся выжить во время боев, не погибнуть под бомбежками, то советские власти, вернувшись в город, не поглядят на его юный возраст — в лучшем случае отправят в лагерь. Пришьют пособничество немецким захватчикам. А то и пустят в расход, если сгоряча. Забрезжившая перспектива научной карьеры рассыпалась в прах.

Видя заинтересованность Ланге, Анатолий питал надежду, что немец отправит его в Германию учиться, однако офицер не торопился отпускать одаренного мальчишку от себя. Что-то его удерживало.

Однажды он вдруг прислал за Анатолием солдата. А когда Кондратюк, сопровождаемый этим солдатом, тощим и беспрестанно чихавшим, наверное от аллергии, прибыл к дому Ланге, Анкэль встретил Анатолия у подъезда. Они тут же сели в машину и куда-то поехали.

Толя не задавал вопросов, но поджилки у него начали трястись, когда понял, что они едут к Цитадели, где находится лагерь для советских военнопленных. Об этом жутком месте знали все горожане. В 1941 году около шестидесяти пленных освободили. Немцы демонстрировали свою лояльность к галичанам. Затем выпустили еще полторы тысячи. Анатолий помнил страшных калек, ходячие скелеты. Они просили по домам еду и, наевшись, умирали тут же, на улице.

Четыре ряда колючей проволоки. Огромный трехэтажный корпус с полукруглой башней посредине. Вытоптанная пожухлая трава между булыжниками, которыми был вымощен двор. Когда машина Ланге заехала внутрь, Толя увидел сотни, тысячи людей, сидевших, ходивших как тени по двору. Истощенные до предела, в изорванной, полуистлевшей одежде.

Оказавшись ближе к ним, Анатолий с ужасом догадался, что трава во дворе не вытоптана, а выщипана и съедена военнопленными. То же было с листьями на нескольких акациях, росших тут. Их съели подчистую…

— Зачем мы здесь? — спросил Толя, осмелев и разлепив пересохшие губы.

— Я хотел, чтобы ты видел, — непонятно сказал Ланге. Едва они вышли из машины и шофер не мог их слышать, он добавил: — Чтобы ты знал, я этого совершенно не хотел. Я просто разведчик и привык воевать честно. Подожди меня во дворе. Мне надо поговорить с парой местных доходяг, пока они не отправились в мир иной. А они отправятся, если Господь их пожалеет и приберет.

Немного успокоившись, Анатолий прошелся по двору. Уже не опасаясь, что Анкэль решил его здесь оставить. А такое безумное подозрение мелькнуло, пока они ехали в Цитадель. Вдруг Ланге заподозрил Толю в связях с партизанами? Но правда оказалась еще безумнее — Ланге зачем-то хотел оправдаться, откреститься от зверств, которые учиняли фашисты, от Гитлера. Даже обмолвился, что он разведчик. Анкэль понимал, что война близится к концу и начал подводить для себя невеселые итоги.

Анатолий подошел к сараю во дворе и почувствовал невыносимую вонь, волнами накатывающую изнутри, из открытых амбарных дверей. Кондратюк догадывался, что увидит там нечто неприятное. Однако то, что он увидел, превзошло все ожидания. В квадрате солнечного света — руки, ноги, черепа, обтянутые сине-белой кожей. Трупы. Человек сто или двести. Если это вообще можно было назвать людьми. Увиденное повергло его сначала в шок. Он смотрел на это, как на картину в музее, разглядывая детали, но не в силах осознать правду целиком. Мозг в качестве защитной реакции пытался затормозить восприятие. Но когда Анатолий все же осознал, он сдавленно вскрикнул, отбежал на несколько шагов и упал. Стоя на четвереньках, он содрогался от рвотных спазмов. Затем побежал к машине, сел в нее и до прихода Ланге сидел как замороженный, уставившись невидящим взглядом перед собой.

…Бомбежки вызывали у Анатолия животный страх. Когда наступила пауза в артподготовке и ватная тишина наполнила уши, Толя собрал книги на немецком, которые давал ему Ланге. Он решил спрятать их в одном из подвалов.

Толя ждал уже несколько дней, что Ланге придет за ним, но у немца, по-видимому, были другие заботы. А возможно, офицер и вовсе уехал из города, спасая свою шкуру.

Анатолий пробирался по темной лестнице на первый этаж, прикидывая, как бежать из города. Благодаря знанию немецкого ему удалось бы примкнуть к уходящим из города войскам, но его могли принять и за юного партизана. Немцы за несколько лет войны убедились, что в Советском Союзе воевать умеют даже школьники. А уж семнадцатилетний парень вызвал бы еще большие подозрения….

Но все его отчаянные мысли, метавшиеся в голове, не помогали найти правильное решение. Ему грозила смерть при любом раскладе. Останется — соседи донесут, что он якшался с немцем, уйдет — немцы могут принять за разведчика. Но сейчас наиболее реальную угрозу представляли бомбежки и обстрелы.

Тетка отсиживалась в подвале соседского дома. Умоляла Анатолия остаться с ней, хватала его за руки, но он устремился домой забрать книги и теперь, нащупывая ступени ногами, обутыми в легкие парусиновые туфли, крался по лестнице вниз. С теткой, как выяснилось чуть позже, он виделся той ночью в последний раз.

Вдруг в темноте он наткнулся на кого-то и вскрикнул от неожиданности. Незнакомец выругался по-немецки, и Толя узнал голос Ланге.

— Герр Ланге! — жалобно воскликнул мальчишка. — Это я!

Вспыхнул свет фонарика и ослепил Анатолия.

— Майн гот, ты напугал меня! Что ты здесь бродишь в темноте? Я ищу тебя. Уже дважды заходил.

— Я прятался в подвале. Думал, вы обо мне забыли…

— Тебе надо с кем-нибудь попрощаться? Ты готов ехать со мной? — Он опустил прямоугольный, умещавшийся у него в ладони фонарик «Pertrix» так, что свет сосредоточился на уровне его пояса и освещал в равной степени и его лицо, и лицо мальчишки, но не слепил глаза.

Лицо Ланге показалось Анатолию осунувшимся, бледным. И все же майор не выглядел потерянным. Толя уже успел понять, что Ланге невозможно застать врасплох, не растеряется ни при каких обстоятельствах. Он не железобетонный сверхчеловек, о существовании которого твердили гитлеровцы. И не фанатичный оптимист. Просто обладает определенной гибкостью мышления, вероятно, за счет своего научного прошлого.

— Мне только вещи собрать, — обрадованно спохватился Анатолий, прижимая к груди сверток с книгами.

— Времени нет. — Ланге посветил фонариком на свои наручные часы. — Надо ехать, иначе можем не успеть. Русские уже поджимают. Со дня на день возьмут город. Или ты желаешь остаться? — в его голосе прозвучала усмешка…