«Тойота» мягко плыла по городу, обходя ямы и лужи. Двигатель работал почти бесшумно, подвеска безропотно проглатывала неровности.

Хорошая машина. Дорогая. Инструмент, подобранный под задачу. Ковальчук не экономил на средствах передвижения, понимая, что скорость и незаметность иногда важнее бронежилета.

Я остановила машину на дальней стоянке аэропорта, автоматически отслеживая обстановку вокруг. Затем основное внимание переключила внутрь салона.

Первым делом я взяла смартфон Ковальчука. Ударопрочный корпус, матовый, без опознавательных знаков. Я не стала его включать — лишняя активность, возможное отслеживание.

Вместо этого я аккуратно, с помощью складной отвертки из мультитула, найденного в машине, сняла заднюю крышку и извлекла батарею и сим-карту. Саму карту разломила пополам и выбросила в окно. Батарею и корпус положила в отдельный пакет — потом утилизирую как следует.

Внутри телефона, помимо основной платы, я обнаружила маленькую, тонкую, как лезвие, дополнительную карту памяти. Интересно. Профессионалы часто так делают — основная память для шифрованных сообщений и команд, а на таком вот «лезвии» могут храниться резервные копии, контакты или что-то еще, что нужно сохранить при поломке основного аппарата.

Я сунула ее в отдельный, защищенный кармашек своего рюкзака. Это был ценный трофей для Грома. Пусть разбирается.

Затем я достала изъятый прибор ночного видения. Компактный, легкий, с качественной оптикой. На лобной части — едва заметная гравировка, серийный номер, стертый напильником, но не до конца. Видимо, армейская утилизация, попавшая на черный рынок.

Я проверила батарейный отсек — там лежала аккумуляторная сборка, тоже без опознавательных знаков. Профессионализм такого уровня — это не только умение стрелять. Это порядок. Безупречный, педантичный порядок во всем: в движении, в выборе оружия, в содержании снаряжения. Каждый предмет на своем месте, каждая батарейка заряжена, каждый патрон проверен.

Встречать такого противника волнительно именно из-за этого порядка. Он не оставляет после себя эмоционального следа, хаоса, случайностей. Только холодную, выверенную логику и чистые, отполированные инструменты. Это превращает его из человека в функцию, в идеальный алгоритм убийства.

И тем приятнее было знать, что этот алгоритм дал сбой. И причиной сбоя стала Женька Охотникова.

Я вытащила свой защищенный телефон и отправила Диме короткое сообщение: «Птица приземлилась. Есть „лезвие“. Жду подтверждения по московскому адресу». Это означало: цель ликвидирована, есть дополнительная флешка с данными, жду вестей об аресте Лидии.

Ответ пришел почти мгновенно: «Работаю. Канал чист. Жди». Значит, Гром уже в процессе, он взламывает или расшифровывает данные, полученные при сканировании телефона Воронцовой, и готовит финальный удар. Хорошо.

Я перевела взгляд на Артема. Он сидел, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел в окно, но взгляд его был пустым, направленным в никуда. Он не видел припаркованные рядом машины. Он видел что-то свое.

Вероятно, лицо Лидии в момент их последнего разговора. Или темную фигуру на полу склада. Или свое собственное отражение в зеркале холодильной камеры. Он был здесь, в теплом салоне внедорожника, но его сознание все еще блуждало где-то там, в ледяном аду последних дней.

Это был классический «тысячеярдовый взгляд» — взгляд человека, который увидел смерть слишком близко и понял свою хрупкость. Он перестал быть просто «пишущей головой», журналистом-звездой, который копался в чужих грехах, чувствуя себя неуязвимым за монитором. Теперь он знал цену этим грехам. Цену в пулях, в предательстве, в холодном страхе, сжимающем горло.

Эта цена выжгла в нем что-то важное, какую-то внутреннюю опору, и теперь он был пустым сосудом, который нужно было заново наполнять смыслами. Если, конечно, он сам захочет. Моя работа была защитить его тело. Его душу — это уже его проблемы.

— Мы в аэропорту, — сказала я, нарушая тягостное молчание. — Нужно будет сменить образ. Привести себя в порядок.

Он медленно повернул ко мне голову, словно с большим трудом.

— Зачем? — спросил он.

— Чтобы нас не запомнили. Чтобы служба безопасности аэропорта не прицепилась. Ты сейчас выглядишь, как человек без определенного места жительства, которого только что вытащили из канавы. Я — как его не менее потрепанная подруга. Нам нужен другой вид.

Он кивнул, не споря, и снова уставился в окно. Полная покорность. Это тоже было тревожным признаком.

Я вышла и открыла багажник.

Там, кроме запасного колеса и домкрата, лежал аккуратный тактический рюкзак Ковальчука. Я его вскрыла. Внутри — сменная одежда (джинсы и рубашка), аптечка, упаковка энергетических батончиков, бутылка воды. Ничего личного. Ни одной фотографии, никаких безделушек. Опять этот пугающий порядок.

Мой собственный рюкзак был богаче. В специальном зашитом отделении лежал мой «цивильный» комплект на случай быстрого превращения. Я достала его: темно-синий брючный костюм из немнущейся ткани, простую, но дорогую на вид белую блузку, легкие полусапожки на низком каблуке. Все это было компактно свернуто и не мялось. Там же была маленькая косметичка с самым необходимым: тональный крем, пудра, тушь, помада нейтрального цвета, влажные салфетки. Оружие красоты для женщины-хамелеона.

— Отвернись, пожалуйста, — бросила я Артему, забравшись на пассажирское сиденье.

Быстро скинула грязную спецовку, скомкала ее и запихнула в полиэтиленовый пакет, который потом брошу в мусорку стоянки. Под ней осталась синяя футболка, тоже в пыли. Ее я сняла тоже. Протерла лицо, шею и руки влажными салфетками, снимая слой пыли и пота.

Затем надела блузку и костюм. Поправила волосы, собрав их в тугой элегантный пучок. Легкими движениями нанесла макияж — не броский, а просто убирающий следы усталости, делающий лицо свежим и собранным. Вынула из рюкзака маленькое зеркальце, оценила результат.

Из рабочей лошадки промзоны я превратилась в строгую, несколько холодноватую деловую леди, возможно, сотрудницу какой-нибудь солидной компании. Идеально для прохождения через аэропорт.

Вышла из машины. Достала из рюкзака Ковальчука сложенные джинсы и рубашку в клетку, размеры у них вроде были одинаковые.

— Переодевайся. Хоть немного приведи себя в порядок.

Он послушно вышел из машины и начал менять засаленную одежду на рубашку, движения медленные, механические. Я в это время занялась «Тойотой». Надела перчатки (чистые, из косметички) и прошлась специальной тряпкой по всем поверхностям, которых мы касались: руль, рычаг коробки передач, ручки дверей, кнопки. Стерла отпечатки.

Потом открыла бардачок. Там лежали документы на машину, оформленные на подставную фирму, и пара дорожных карт. Я взяла документы — они тоже могли пригодиться куратору для анализа. Карты оставила. Закрыла бардачок, еще раз проверила, не забыла ли чего. Все.

— Готов? — спросила я у Артема.

Он стоял в свежей рубашке и джинсах, но все равно выглядел потерянным. Его выгоревшие глаза и щетина выдавали в нем человека, пережившего катастрофу.

— Да, — пробормотал он.

— Тогда пошли. Машину оставим здесь. Ключи в бардачке. Пусть кто хочет, тот и разбирается.

Я повела Артема коротким путем к терминалу, уже не оглядываясь на внедорожник. Пусть он станет еще одной загадкой для местных инспекторов.

В аэропорту было немноголюдно. Рейс в Москву был только один, вечерний. Мы прошли контроль без проблем — я в элегантном костюме, он — хоть и помятый, но в чистой одежде, выглядели как пара, у которой просто тяжелый день. Документы у нас были в порядке.

Я купила два билета в бизнес-класс — за наличные, через кассу, не привязываясь к именам. Лишняя предосторожность, но сейчас она не помешала.

В зале для особо важных персон было тихо и почти пусто. Я усадила Артема в глубокое кресло у окна, велев ему просто сидеть, а сама выбрала место с хорошим обзором на вход и на него. Заказала два кофе.

Он свой не тронул. Я отхлебнула глоток горячей горькой жидкости, чувствуя, как она разливается теплом по уставшему телу. Адреналин окончательно схлынул, оставляя после себя тяжелую, свинцовую усталость в каждой мышце. Но расслабляться было рано.

И тогда в моем телефоне, лежавшем на столике, тихо завибрировал специальный сигнал. Сообщение от Грома. Я открыла его.

«Московский адрес. Гроза в разгаре. Птица в клетке. Все по протоколу. Ты молодец».

Я прочитала эти строки, и по телу разлилось странное чувство — не радость, не торжество, а холодное, удовлетворенное спокойствие. «Птица в клетке». Значит, Лидию Воронцову взяли.

Скорее всего, прямо в ее офисе, когда она еще не успела понять, что происходит. Ее «надежный» канал, ее шифры, ее малиновый чехол — все это оказалось мышеловкой, которую она сама же и построила. Цифровой след — страшная штука. Это кандалы, которые нельзя сбросить, которые нельзя распилить.

Он тянется за тобой везде, и рано или поздно, если против тебя работает такой мастер, как Гром, он сведет все ниточки в один узел у тебя на шее. Ирония была в том, что она, такая умная и расчетливая, сама загнала себя в эту ловушку, считая свои технологии непробиваемыми. Она забыла простое правило: любую технологию создает человек. И другой человек всегда может найти в ней щель.

«Принято. Спасибо», — отправила я короткий ответ.

И выключила телефон. Все. Цепочка замкнулась. Угроза устранена физически. Заказчик — нейтрализован юридически. Работа сделана.

Через сорок минут объявили посадку на наш рейс. Мы прошли на выход к самолету, предъявили посадочные талоны, и стюардесса с профессиональной улыбкой проводила нас в салон бизнес-класса.

Здесь было просторно, тихо, полумрак. Я усадила Артема у иллюминатора, сама села рядом с проходом. Он пристегнулся и снова уставился в одну точку.

Пора было отчитаться перед начальством. Я достала другой телефон, специально подготовленный для связи с куратором. Набрала зашифрованный номер. Виктор Соболев ответил почти сразу, его голос был ровным, деловым, без эмоций.

— Докладывайте, — произнес он.

— Контракт выполнен. Клиент жив, невредим. Угроза ликвидирована на месте. Ликвидатор — Сергей Ковальчук, бывший офицер ГРУ. Документы и фотографии отправлю на основной канал. Заказчик юридически нейтрализован, информация подтверждена нашим источником в Москве. В настоящий момент эвакуируемся воздушным путем, рейс Владикавказ — Москва.

— Принято. Отчет жду в стандартные сроки. Бонус за ликвидацию внешней угрозы будет начислен. Транспорт?

— Оставлен на месте, чисто.

— Хорошо. Отдыхайте. Связь по необходимости.

Он положил трубку. Коротко, ясно, без лишних слов. Так я и люблю.

Я убрала телефон. Теперь можно было немного расслабиться. Точнее, переключиться на другую задачу — следить за состоянием клиента до момента передачи его в Москве.

Самолет оторвался от земли, набирая высоту. В окне поплыли огни Владикавказа, потом они сменились темным пятном земли, прорезанным редкими ниточками дорог. Я закрыла глаза, чувствуя легкую вибрацию корпуса.

Я посмотрела на Артема. Он сидел, прикрыв глаза, но по напряженным векам было видно, что он не спит.

— Все хорошо, — тихо сказала я. — Мы уже в воздухе. Через три часа будем в Москве. Тебя встретит кто-то из редакции или твой человек?

Он открыл глаза, повернулся ко мне. В их глубине все еще плавало то самое пустое недоумение.

— Я не знаю, — ответил он. — Наверное, Аркадий Львович что-то организует. Я ему напишу, когда приземлимся.

Он помолчал, потом спросил, и его голос прозвучал хрипло, но уже более осознанно:

— А у тебя… у вас… всегда так заканчиваются дела?

Я поняла, о чем он. Не о перестрелках и погонях, а о том, что лежало в основе всего этого кошмара.

— Не всегда. Но часто. Когда речь идет о больших деньгах или большой власти, люди перестают быть людьми. Они становятся функциями. Функция «журналист» мешает функции «воровство бюджетных миллиардов». Значит, ее нужно устранить. Ты стал угрозой системе. Система ответила. Моя работа — не дать системе тебя устранить. Все просто.

— Просто? — Он горько усмехнулся. — Это преисподняя.

— Это реальность, — поправила я. — Преисподняя — это когда ты в нее не веришь и идешь на поводу у своих иллюзий. Как ты верил Лидии.

Он сжал губы, кивнул. Боль вспыхнула в его глазах с новой силой, но теперь это была уже не просто эмоция, а осознанная, жгучая рана.

— Что теперь с ней будет? — спросил он.

— Судебное разбирательство. Длительное, громкое, с кучей публикаций. Твоя статья выйдет, и на ее фоне история с предательством внутри редакции станет вторым громким делом. Тебя будут вызывать свидетелем. Тебе придется все это еще раз пережить. Но уже на публике. Это цена.

— Цена за что? За то, что я был слепым идиотом?

— Цена за правду, которую ты написал. И за наивность, которую ты проявил. Обычно второе стоит дороже первого.

Он снова замолчал, уставившись в спинку кресла перед собой. Я видела, как он переваривает мои слова. Они были жесткими, безжалостными, но честными. Сейчас ему нужна была именно такая честность, а не сладкие утешения.

Я откинулась в кресле и незаметно, под складкой пледа, который дала стюардесса, проверила состояние своего костюма.

Я посмотрела на Артема. Он, кажется, наконец уснул. Его лицо в полумраке салона казалось моложе, беззащитнее, но и тверже, чем в первый день нашей встречи.

Вальяжный, самоуверенный журналист, который с раздражением слушал мои инструкции, действительно умер. Остался человек, познавший предательство, страх и насилие. Выжженный, пустой, но живой.

Вернется ли он в профессию? Скорее всего, да. Но это будет уже другой человек. Более осторожный, более циничный, возможно, более жесткий. Или, наоборот, сломается окончательно и уйдет в какую-нибудь тихую, безопасную деятельность.

Поживем — увидим. Это уже не моя забота. Моя забота закончится в московском аэропорту, когда я передам его встречающим.

А потом — перелет до Тарасова, отчет, расчет и, наконец-то, тихая квартира, где тетя Мила, наверное, уже запаслась моими любимыми пельменями и строит планы, как бы меня пристроить.

Мир возвращался на свои оси. Сейчас нужно было просто ждать эти несколько часов в кресле самолета, слушая ровный гул двигателей и наблюдая, как за окном медленно светает, окрашивая кромку облаков в перламутрово-розовый цвет.

Наша «восточная прогулка» закончилась. И слава богу.