Я врезалась в него всем своим весом. Это не было похоже на удар о человека. Это было столкновение с упругим, плотно упакованным мешком с песком, который вдруг ожил и попытался вывернуться. Удар пришелся мне левым плечом в его правое, чуть ниже ключицы. В момент контакта я услышала глухой, негромкий хруст — не кости, а скорее лямки тактического разгрузочного жилета, треснувшей застежки, сдавленного воздуха. Он ахнул — короткий, резкий выдох, вырванный из легких силой удара. Мы рухнули на бетонный пол, и тут его профессионализм включился на полную. Он не закричал, не замер. Его тело, получившее страшный удар, уже инстинктивно, на чистой мышечной памяти, начало действовать. Падая, он перекатился на спину, пытаясь вывернуться из-под меня, и его свободная левая рука, вооруженная не пистолетом, а острым, коротким клинком, который он выхватил бог весть откуда, метнулась вверх, в мою сторону, в живот.

Время все еще текло густо и медленно. Я видела блеск стали, летящей ко мне. Видела его лицо впервые — искаженное не болью, а чистой, холодной яростью и концентрацией. Коротко стриженные волосы, скулы, темные, узкие глаза, в которых не было ни капли страха, только расчет. Он уже понял, что попал в ловушку, что его раскололи и теперь его задача была не убить журналиста, а выжить самому, убрав меня первым. Его правая рука, в которой был пистолет, оказалась зажата между нашими телами. Он пытался ее выдернуть. Это была игра на микросекунды, на доли дюйма.

Мой левый локоть, который я выставила при падении, автоматически пошел вниз, на его вооруженную левую руку. Я не била по клинку — это бесполезно. Я била по запястью, по тому месту, где тонкие кости соединяются с кистью. Удар локтем — короткий, хлесткий, как удар плети. Раздался сухой щелчок. Его пальцы разжались. Нож, описав короткую дугу, звякнул о бетон и откатился в сторону. Первая угроза нейтрализована. Но он не сдался. Его освобожденная от ножа левая рука тут же вцепилась мне в горло, пальцы впились в трахею с силой гидравлического пресса. Дышать стало невозможно. В глазах потемнело. Он знал, что делает. Лишить кислорода, заставить ослабить хватку.

В то же время его правая рука, наконец вырвавшаяся из зажима, попыталась развернуть пистолет в мою сторону. Ствол глушителя уткнулся мне в бок, под ребра. Я чувствовала холод металла даже сквозь спецовку. Одна миллисекунда — и он выстрелит. В упор. Бронежилета у меня не было. Все.

Но у меня была своя правая рука. И в ней был Ruger. Он все еще был прижат к моей груди. Я не пыталась его развернуть. Вместо этого я резко, со всей силы опустила локоть правой руки вниз, на его кисть с пистолетом. Не просто ударила. Я навалилась на нее всем весом своего тела, которое все еще частично лежало на нем. Раздался еще один щелчок, на этот раз болезненный. Он вскрикнул сквозь стиснутые зубы — тихо, по-звериному. Пальцы разжались. Пистолет с глушителем выпал и заскользил по пыльному бетону, скрываясь в темноте. Вторая угроза.

Но его левая рука все еще сжимала мне горло. Я хрипела, пытаясь втянуть хоть глоток ледяного воздуха. Звезды плясали перед глазами. Я подняла свою правую руку с револьвером, но не для выстрела — дистанция была сантиметровая, стрелять было некуда. Вместо этого я ударила его тяжелой рукоятью Ruger по виску. Раз — коротко, жестко. Голова его дернулась. Хватка ослабла на долю секунды. Этого хватило. Я рванулась вперед, вдавливая его голову в пол, освободила шею и подобрала выпавший нож.

Он поднял колени, пытаясь сбросить меня. Я уже перекатилась, заняв позицию сверху, зажав его бедра своими ногами. Мы оба были сильны, тренированны, знали одни и те же приемы. Но у меня было преимущество инициативы и позиции. И моральное преимущество: я защищала. А он — всего лишь пытался выжить после провала. Это маленькое различие в мотивации в ближнем бою значит очень много.

— Тихо, — прошипела я, глядя в его глаза. — Все кончено.

Он не ответил. В его взгляде не было сдачи. Только холодная, животная решимость биться до конца. Он рванулся вверх, пытаясь ударить меня лбом в лицо. Я уклонилась, и его голова со стуком ударилась о бетон. В этот миг его защита на долю секунды ослабла. Руки инстинктивно потянулись к голове.

Но было поздно. Я занесла подобранный нож, сжимая его в кулаке так, чтобы лезвие стало ударной поверхностью. И нанесла удар. Не в голову. Голова слишком подвижна, можно промахнуться, можно не пробить. Я ударила в основание шеи, чуть выше ключицы, туда, где под тонким слоем мышц и кожи проходят сонная артерия и блуждающий нерв. Точный, короткий, проникающий удар всей силой плеча и спины. Нож вошел глубоко.

Его тело вздрогнуло. Из горла вырвался не крик, а булькающий, захлебывающийся звук. Глаза закатились. Хватка ослабла окончательно. Он еще пытался дернуться, но это уже были агонические судороги. Я откатилась от него, поднялась на одно колено, все еще сжимая в левой руке револьвер, направленный на него. Нельзя было расслабляться. Профессионалы умирают тяжело.

Я смотрела, как последние признаки сознания покидают его лицо. Оно стало просто маской, восковым слепком человека, который несколько минут назад был идеальной машиной для убийств. Теперь он был просто объектом. Проблемой, которая перестала быть проблемой. Я подождала десять секунд. Двадцать. Его грудь перестала двигаться. Тишина, которую мы нарушили грохотом падения и хрипами борьбы, вернулась. Та же самая ледяная, морозная тишина склада. Только теперь в ней было что-то новое. Окончательность.

Я осторожно поднялась, чувствуя, как ноют ребра от удара, как болит горло. Встала над ним, поставила ногу на его запястье на всякий случай. Наклонилась, приложила два пальца к шее, к тому месту, где должен нащупываться пульс. Ничего. Тишина в теле. Профессионализм — это не в том, чтобы нанести как можно больше ударов. А в том, чтобы нанести один, но достаточный. Один точный удар в нужную точку, и система отключается. Без лишнего шума, без лишней жестокости. Чистая работа.

Я отдышалась. Первым делом нашла его пистолет — «глок» с длинным нелепым глушителем. Вынула магазин, отодвинула затвор, извлекла патрон из патронника. Разобрала и швырнула части в разные углы. Затем обыскала его. В карманах — ключи от машины, вероятно, припаркованной неподалеку, смартфон в ударопрочном чехле. И главное — небольшой прибор ночного видения на головной ленте. Я сняла его и сунула в карман спецовки. Все это было уликами, трофеями, подтверждением работы.

Затем я достала свой телефон, включила камеру и сделала несколько снимков: общий план тела в проходе, крупно лицо, документы рядом. Это для отчета куратору. Доказательство выполнения контракта. Ликвидация угрозы. Клиент жив.

Только после этого я подошла к тяжелой двери холодильной камеры. Прислушалась. Из-за нее не доносилось ни звука. Либо он затих, как мы и договаривались, либо… Нет, не думать о плохом. Я уперлась плечом в холодный металл и с усилием отодвинула ее. Дверь со скрипом поддалась.

Внутри было темно и тихо. Сначала я ничего не увидела. Потом в дальнем углу, на полу, что-то пошевелилось.

— Артем? — тихо позвала я.

— Я… я здесь. — Его голос прозвучал хрипло, прерывисто, но живо. — Все… все кончилось?

— Кончилось. Выходи.

Он выполз из угла, неуклюже поднялся на ноги. В свете, падающем из открытой двери, он выглядел ужасно. Лицо серое, испачкано пылью и следами слез, которые он, наверное, даже не заметил. Глаза огромные, в них плавал ужас и какое-то пустое недоумение. Он шагнул ко мне, споткнулся, и я его поддержала. Он дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью, как в лихорадке.

— Он… он…

— Он больше никому не угрожает, — перебила я, не давая ему договорить.

Не нужно ему сейчас деталей.

— Все в порядке. Ты жив. Задание выполнено.

Он кивнул, сглотнул, но его взгляд уперся в проход, где на полу лежала темная, неподвижная фигура. Он замер, и я увидела, как по его лицу проходит целая буря эмоций: остаточный страх, отвращение, жалость к себе и, наконец, — тусклое, но настоящее облегчение. Он выдохнул, и его плечи опустились, будто с них сняли невидимую, страшную тяжесть, которую он нес все эти дни.

— Она… Лидия… — пробормотал он.

— О ней уже позаботились. Доказательства переданы. Ее карьера закончена. Ей грозит тюрьма, — сказала я четко, без эмоций.

Ему нужно было не сочувствие, а факты. Твердые, неоспоримые факты, на которые можно опереться.

Он снова кивнул, и в его глазах вспыхнула та самая холодная искра, которую я видела в подвале после разговора с ней. Ненависть. Теперь у нее был объект. Это было лучше, чем апатия. Ненависть давала энергию.

— Что теперь? — спросил он, отводя взгляд от тела.

— Теперь мы уходим отсюда. У него есть машина. Мы найдем ее и уедем. В аэропорт. Ты летишь в Москву, я — к себе. Отчет, расчет, закрытие дела.

— А это… это… — он кивнул в сторону Ковальчука.

— Этим займутся другие, когда мы уедем. Анонимный звонок, и все. Не твоя забота.

Я взяла его за локоть и повела к выходу, обходя место схватки. Он шел покорно, как ребенок, почти не глядя под ноги. Я подобрала свой рюкзак у стены, проверила, все ли на месте. Ruger вернула в кобуру. Осмотрела себя. Спецовка в пыли, на левом плече — темное пятно от удара, перчатки порваны на костяшках. Волосы выбились из-под шапки. Вид, конечно, был не ахти, но для промзоны — сойдет. Хамелеону нужно было сменить кожу еще раз, уже на что-то более цивильное, но это можно было сделать позже, в машине.

Мы вышли через ту же скрипучую дверь. Утренний свет, блеклый и холодный, ударил по глазам. Воздух снаружи, хоть и промозглый, показался после склада невероятно свежим. Я глубоко вдохнула. Все. Конец.

Холодильник № 3 остался позади, черный, молчаливый, хранящий в себе еще один холодный секрет. Он стал настоящим холодильником для амбиций картеля «Кавказстрой». Здесь заморозили их лучший инструмент. Ирония была бы смешной, если бы не цена, которую чуть не заплатил за нее человек, идущий рядом со мной, шаркая ногами.

Мы пошли вдоль железнодорожной ветки, туда, где, по моим предположениям, могла быть припаркована машина Ковальчука. Я снова сканировала окрестности, вся так же с профессиональной осторожностью. Юридический тыл обеспечен Громом. Карточка закрыта. Оставались чисто технические вопросы: найти транспорт, добраться до цивилизации, купить билеты, улететь. Шансы на беспроблемный вылет были высоки. Власти, получив пакет от Грома, будут заняты разборками с Лидией и картелем, а не поисками какого-то наемника, который пропал без вести в промзоне. Такие люди часто пропадают без вести. Это в их профессии нормально.

В двухстах метрах от склада, за полуразрушенным цехом, мы нашли серебристый внедорожник «Тойота» с затемненными стеклами и московскими номерами. Двери были не заперты. Ключи забрала в кармане Ковальчука. Я села за руль, завела двигатель. Он заурчал тихо и мощно. Артем молча устроился на пассажирском сиденье, уставившись в окно.

— Поехали? — спросила я.

— Поехали, — тихо ответил он.

Я включила первую передачу, и «Тойота» плавно тронулась с места, увозя нас прочь от Холодильника № 3, от промзоны, от Владикавказа, где наша восточная прогулка наконец подошла к концу.

Я вела машину, и в голове уже строились планы: звонок куратору, сухой отчет, перевод денег, долгий сон в своей квартире в Тарасове, завтрак, который приготовит тетя Мила… Мир медленно возвращался на свои места. Но я знала, что для Артема Ветрова он уже никогда не будет прежним. Он вышел из холодильной камеры другим человеком. Вальяжный, самоуверенный журналист умер там, в темноте, сжимая гаечный ключ. А из склада вышел тот, кто узнал цену предательства и цену своей жизни. Сломленный, но живой. В этом и была моя работа. Не сделать так, чтобы с клиентом ничего не случилось. А сделать так, чтобы он остался жив после того, как все уже случилось. И в этом, как ни цинично, заключалась маленькая профессиональная победа.