Когда комсомольцы создали отряд школьной легкой кавалерии, одним из первых подал в него заявление Виктор Ремарчук из седьмого класса.

Он, правда, еще не был комсомольцем, но в заявлении на имя Совета командиров писал: «Хочу вести борьбу с нарушителями порядка».

И надо сказать, «кавалеристом» Ремарчук оказался отменным. Его темную, жестковолосую голову, подтянутую фигурку с повязкой «ШЛК» на рукаве встречали в школе всюду. Он привел в штаб не одного злостного нарушителя, и в журнале отряда можно было прочитать вписанное его решительным скачущим почерком: «Задержан за классическую борьбу»… «Вылез одной ногой из окна»…

Кострикова же из шестого «А» была приведена даже за то, что «презрительно смотрела на члена ШЛК в увеличительное стекло». Понимаете? Невооруженным глазом разглядеть не могла, так стекло наводила! В боевом штабе, конечно, принимали оперативные меры: кого фотографировали, о ком сообщали в газете «Говорит штаб легкой кавалерии», а то ограничивались устным внушением; об иных же писали домой или на производство, где работают родители, и тогда под письмами стояли подписи командира отряда и секретаря комитета комсомола.

Когда патруль Ремарчука в перемену обнаружил в пятом классе под партой промокашку, то Ремарчук, поджав губы, сказал патрульному:

— Запиши четверку за сор под партой.

— Да какой же это сор — промокательная бумажка? — не выдержала классная руководительница Анастасия Степановна. Но Ремарчук оказался неумолимым:

— А промокашка — не бумага? — спросил он строго, слегка склонив лобастую голову.

И четверка осталась.

…Однажды в штаб привели красного, взлохмаченного семиклассника Аксенова, и Ремарчук начал записывать: «Хотел вытянуть карикатуру из газеты…»

Но Аксенов вдруг закричал, подступая к Ремарчуку и разбрызгивая слюну:

— А ты сам? В военторге фонарик украл! Скажешь, нет? Не украл?

Никто в первое мгновение не поверил Аксенову; но когда поглядели на Ремарчука, — глаза у него забегали, маленькое лицо сразу стало жалким, побледнело, — поняли: правду говорит Аксенов.

И сам Ремарчук недолго отпирался: верно, было… Осматривал в военторге фонарики — их там сколько угодно! — и зеленый такой, с кнопкой, взял на время… Подумаешь, — ценность!

Из отряда Ремарчука, конечно, исключили.

Директор школы Григорий Васильевич вызвал к себе отца Виктора — уважаемого на заводе слесаря…

Отец слушал директора молча, сгорбившись, низко опустив голову. Когда Григорий Васильевич умолк, отец поднял лицо с коротким разрезом рта, хрипло произнес:

— Позор-то какой…

Григорию Васильевичу стало жаль его, он попытался смягчить вывод:

— В этом возрасте так сильны мальчишеские соблазны…

Но отец отмел жалость, вставая, повторил:

— Позор-то какой…

Через день, после уроков, к директору постучали.

— Войдите! — разрешил он.

На пороге остановился Виктор. Он похудел за это время, казалось, даже потемнел. Но — Григорий Васильевич это сразу заметил — к нему возвратилась та внутренняя собранность, что и прежде сразу бросалась в глаза.

Ремарчук облизнул тонкие, сухие губы и, глядя на директора большими темными глазами, сказал:

— Мы… с папой… отнесли фонарик… туда… И кавалерии я доложу…

В лице мальчишки, во всем его облике было столько нелегко давшейся решимости, что директор довольно подумал: «Ну, за этого парня можно теперь быть спокойным…»