У каждого, кто прошел сквозь пламя войны, есть свои дорогие сердцу воспоминания о боевых друзьях, с кем делил опасность и скупую солдатскую радость.

Навсегда останутся в памяти моей: осень 1943 года, мелитопольские пески, хрустящие на зубах, забивающие автоматы, восьмидневные бои за город, за каждую улочку его и дом. И, наконец, приказ нашей роте: после предрассветной артиллерийской подготовки прорваться к железнодорожному вокзалу.

И вот эта минута, когда поднялись из окопов и, пригибаясь, падая, отползая в сторону, лавируя меж столбами земли от снарядных разрывов, побежали к вокзалу. Было только одно желание — достичь его, взять, и грохот орудий сливался с криком «Вперед!» — криком не губ твоих, а всего тела, пробивавшегося к вокзалу.

Слева от меня легко бежал гибкий, высокий старшина Гуров; немного отстав от него, тяжело дышал пожилой коротконогий солдат Корень, а впереди Кореня — донбасский паренек Владимир Черкашин, скуластый, с немного впалыми щеками, острыми лопатками. Серые глаза его блестели, широкие бескровные губы опалило волнение:

— Вперед!

Первым упал старшина. Пуля пробила ему грудь чуть пониже двух медалей «За отвагу».

А станция — все ближе… Еще рывок, еще усилие…

Страшная боль пронизала мое плечо, мина, разорвавшаяся неподалеку, — опрокинула.

Как бредовый сон, осталось воспоминание: подполз Черкашин, зашептал испуганно:

— Товарищ старший лейтенант, живы? Товарищ старший лейтенант!.. — Взвалил меня к себе на спину и куда-то потащил. Видно, тот же снайпер, что убил разрывной пулей старшину и ранил меня, прошил теперь пальцы левой руки Черкашина. Истекая кровью, он все же дотащил меня до перевязочного пункта, где любимица роты крохотная Даша Стацюк сделала нам перевязку.

…У вас бывало когда-нибудь такое: только подумаешь о человеке, о котором давно не вспоминал, которого невесть сколько не видел, и что-то извне подает весточку именно о нем?

Я сначала часто вспоминал Володю Черкашина, пытался после войны разыскать его, но в последние годы память все реже возвращалась к нему…

…В это лето, плывя Волгой в Москву, я то и дело почему-то думал о Володе. Где он? Уцелел ли?

Может быть, воспоминания эти взбудоражил величественно проплывающий мимо Сталинград, а может быть, волжская ширь?

Все, что плыло нам навстречу: синее взгорье Ульяновска с памятником Ильичу, вздымающимся, как маяк над «венцом», одинокие грустные скамейки над кручами, золотые бунты зерна у пристаней, площади набережных с клумбами цветов и надписями: «Это ваши цветы», — все это наполняло сердце радостным ощущением покоя, красоты, и невольно думалось: как быстротечно время. Вот уже полтора десятка лет прошло с памятного мелитопольского утра, и как похорошели наши города, как выросли и возмужали люди, сколько чудесного успели они сделать за эти годы.

…А навстречу плыли и плыли теплоходы:

«Петр Алексеев» перекликался с «Золотинкой», у причалов города Горького дружески совещались «Пушкин» и «Серафимович», «Крылов» и «Николай Островский». Город Горького надвигался красной кремлевской стеной, взбегающей на гору, мраморным Чкаловым у вершины лестницы, сормовскими гигантами…

На одной из улиц города я случайно повстречал старого знакомого — офицера суворовского училища. Он, пожалуй, не изменился. Разве только больше прежнего посеребрило виски да почти исчез тот юношеский надлом талии, что и сорокалетнему придает молодцеватость.

После восклицаний и взаимных расспросов он предложил:

— Зайдем к нам, поглядишь на новобранцев.

Может быть, потому, что огромный кусок жизни — семь лет — я отдал работе в суворовском училище и провел не одну бессонную ночь, подыскивая ключик то к одному, то к другому неподатливому мальчишескому сердцу, — меня потянуло в суворовское.

На плацу малышата, только что одетые в форму, стояли впервые в строю перед своим офицером. Он заканчивал перекличку:

— Чесноков Василий!

— Я!

— Черкашин Анатолий!

— Я! — ответил малышок, высоко вздергивая подбородок и старательно поднимая плечи. Казалось, он вот-вот оторвется от земли.

«Однофамилец Володи Черкашина?» — подумал я, с острым любопытством вглядываясь в лицо мальчишки. И, удивительное дело, тотчас возникла уверенность, что это — не однофамилец. Знакомые серые глаза на скуластом лице, широкие бескровные губы…

Когда «новобранцев» отпустили, я подошел к нему:

— А какое, Толя, у тебя отчество?

Он не удивился вопросу, видно, в этот день ничему не удивился бы. Ответил с достоинством:

— Владимирович.

— Так, значит, так, значит…

Мне трудно было говорить. Я схватил его, растерявшегося, ничего не понимающего, и стал целовать, и рассказывать об отце, о фронте, о мелитопольских песках…

Тогда и Толя, прижавшись ко мне, произнес с доверчивой гордостью:

— А папа на Дальнем Востоке, майор… У меня адрес есть. Дать?

Мы пошли вместе широкой аллеей. Доносилась с Волги перекличка теплоходов. Синяя предвечерняя мгла окутывала далекий окский мост.