В письме к отцу Андрей открыл правду: его тяжело контузило, и он перестал слышать и говорить.
«Вот приеду к тебе и заживем вдвоем бобылями…» — с горечью закончил он письмо.
Сергей Федорович ходил по комнате, то и дело потирая седые виски. «Пойти на вокзал? Нет, Андрей просил не встречать его. На людях, действительно, все будет еще тяжелей».
Мучительно тянулись часы… Изредка останавливаясь, Сергей Федорович стонал: «Мальчик, мой мальчик…» — и продолжал метаться.
Наконец, хлопнула калитка. Раздались шаги в коридоре.
Отец радостно бросился к открывшейся двери, обнял Андрея, припал головой к жесткой шинели. Потом слегка отстранил его, всматриваясь с жадной надеждой.
Андрей мало изменился. Только, может быть, стал еще выше, и в черных больших глазах притаилась немая боль.
Сергей Федорович впился пальцами в плечи сына, приблизив его лицо к своему, крикнул отчаянно:
— Андрей! Андрюшенька! Неужели ничего не слышишь?
Юноша только прикусил губу.
…Невесело потекли дни в доме учителя Сергея Федоровича Карташева. Сам он с утра до позднего вечера был в школе. Андрей вел немудреное хозяйство, стал замкнутым, чуждался прежних товарищей, старался как можно меньше быть на людях, все свободные часы проводил за чтением.
Есть горе, которое со временем словно бы отвердевает и камнем ложится на сердце. Придя однажды незамеченным домой, отец увидел, что Андрей пытается сыграть на память какую-то сонату; но скоро он безнадежно опустил пыльную крышку пианино. Он сидел поникший, безжизненный, с тусклым взглядом когда-то выразительных глаз, и сердце разрывалось у отца от сознания беспомощности. Понимал: надо Андрея научить что-то делать руками, примирить его со сроим положение. Но чем, как вернуть ему жажду жизни? Недавно Сергей Федорович нашел в книге несколько листков, исписанных рукой сына:
«Свою недолгую жизнь я невольно делю на две части: до и после того дня у одесского лимана, когда бежал впереди роты с одним желанием — отвоевать, отвоевать у врага родную землю. Потом — яркая вспышка, оглушительный взрыв, расколовший небо и землю, и темнота… и тишина, в которой остался навсегда.
Навсегда!.. Страшное это слово. Все, чем жил, стало далеким и невозвратным. Сколько раз, сидя в окопе, думал о желанном часе, когда вновь войду в притихший класс, увижу детские глаза, расскажу о мужественном Тарасе-кобзаре…
Вот на партах белеют тетради… взоры детей пытливо обращены ко мне: „Какую тему он сейчас даст?“ Словно дятлы клювами, застучали перья о чернильницы… Как разны эти милые, близкие, маленькие люди. Девочка с длинными русыми косами пишет быстро-быстро. Вдруг останавливается, откидывается на спинку парты, что-то возбужденно шепчет, трет переносицу и, счастливо улыбаясь, снова с жадностью припадает к тетради.
Не по годам рослый, парень, видно, плохо знает материал, старается подглядеть в учебник и делает при этом подозрительно безразличное лицо. Он незаметно наблюдает за мной, выжидает, когда повернусь к нему спиной…
Звонок… Взмахивая синими крыльями, ложатся тетради на стол. Кто-то спешит дописать последнюю фразу, кто-то, сдав работу, успел заглянуть в учебник и, пытаясь схитрить, обращается ко мне: „Ой, промакнуть забыл!“
Это было давно. А теперь радость любимого труда навсегда утеряна… С детских лет мечтал стать учителем, достиг мечты и на взлете упал. После того дня у лимана…»
Впервые Андрей увидел эту девушку у почтамта.
Он подошел к ящику бросить письмо, и руки их встретились. Девушка подняла на него светло-синие с золотинкой глаза, почему-то покраснела и, быстро опустив письмо, стала удаляться. А юноша продолжал стоять с письмом в руке и, глядя ей вслед, просил: «Оглянись! Только оглянись!»
На повороте улицы она… оглянулась. И все вдруг окрасилось в новый цвет — радости. Да, радости! Как не замечал он до этого, сколько на свете интересного! Вон прошел чудак в сапогах и шляпе, пробежала белая собачонка с пятном на глазу, похожим на повязку; вышел из подъезда мужчина с бледным лицом, тщательно выбритой головой и… густыми усами.
Да он, Андрей, еще богач, богач — он может видеть все это. За широким окном парикмахерской в кресле сидит толстяк с молитвенным выражением лица… Влажнеют крыши домов… Мальчишки давятся зеленой, кислой алычой… Рядом с трамваем мчится грузовик с прицепом. На бревнах прицепа восседает парень с чубом, выбивающимся из-под козырька армейской фуражки. Молоденькая кондукторша высовывает голову из окошка трамвая. Парень на бревнах с деланным испугом выхватывает из кармана гимнастерки замусоленную бумажку. По движению его губ Андрей догадывается, парень озорно кричит кондукторше:
— Постоянный!
И тогда приходит мысль: «Еще не все потеряно. Можно научиться слышать по движению губ. Научиться языку мимики, жестов и преподавать в школе глухонемых. — От радости перехватило дыхание. — Можно… можно…» Это возникло как спасение. И рядом другая мысль: «Она оглянулась». Возле своего дома Андрей задумал: «Если раскурю на ветру папиросу единственной, оставшейся в коробке спичкой, все будет хорошо. — Спичка сначала разгорелась ярко, но неожиданно потухла. — Ерунда, все зависит от меня».
Он встретил ее через неделю. Они оба смущенно покраснели и поклонились друг другу. Скоро он знал, в какой час и где проходит она, и встречал ее часто. Девушка улыбалась ему, как знакомому, глаза ее светились ласково. Тогда он решил, что это нечестно, что он обманывает, и после мучительных колебаний неловко передал ей на улице письмо.
«Я глухонемой! — безжалостно писал он. — Разве имею я право на счастье хотя бы издали видеть вас?..»
Как ждал он следующей встречи, чтобы в глазах прочитать ответ, ждал и боялся.
Андрей истязал себя занятиями, учился понимать отца по движению губ, стал лечиться. Он твердо решил возвратиться в строй.
Девушка сама подошла к нему на улице, взяла его руку в свою и о чем-то быстро, будто успокаивая, заговорила. Он только понял — ее зовут Леной… Она спохватилась, вспомнив, что он не слышит, и умолкла.
Жалость и сострадание, ненавистные жалость и сострадание прочел Андрей в ее глазах.
Пальцы у нее длинные, тонкие. Они жгли его ладонь. Андрей вырвал свою руку и, не оглядываясь, пошел прочь. Хотелось бежать, но свинцом налились ноги и мучительно гудела, раскалывалась голова…
Однажды осенним вечером Сергею Федоровичу удалось убедить Андрея пойти в гости. У знакомого учителя собирались близкие друзья, устраивали скромные проводы его дочери, уезжающей в московскую консерваторию. Не желая огорчить отца отказом, Андрей согласился. С опущенной головой шел он улицами города, не замечая, как розовело небо над черными верхушками деревьев, как девочка на высоком балконе бросала по ветру клочки ваты, и ласточки проворно подхватывали их на лету; не видя водянистых канн, утративших яркость, не ощущая запаха речной травы. Все это сейчас было не для него. Неотступное желание преследовало, жгло, мучило: «Слышать! Слышать! Как хочется слышать. У Лены, наверно, нежный голосок… Как звучал звонок в школе? А если перевести звуки в краски? Вот тупой звук?.. Его можно обозначить цветом свинца. В тупой мысли, тупом выражении лица проступает плоская ограниченность, придавленность, а тупая боль — свинцова. Пронзительный звук можно сравнить с металлически-белой краской. В ней есть что-то пронизывающее. Мягкие звуки хочется окрасить зеленым тоном. Голубую шапочку носит Лена…»
Отец едва ощутимым пожатием руки остановил Андрея, поманил его за собой.
Юноша с изумлением остановился. Перед ним был знакомый дом с белыми гардинами на окнах. Издали он не раз видел, как Лена заходила в этот дом. Отступать было поздно, и Андрей, волнуясь, вошел за отцом в темный коридор. Их встретили очень радушно. Лена, в белом, с короткими рукавами платье, перехваченном в талии широким, лаковым поясом, выскочила из другой комнаты, обомлела от неожиданности, виновато улыбнулась, прикоснулась к руке Андрея пугливой рукой и забегала по комнатам, хозяйничая.
Гостей было немного — человек пять, держали они себя просто, сердечно, не тяготили Андрея излишним вниманием. Он забился в угол дивана, печально смотрел на всех, изредка чувствуя на себе быстрый, тревожный и радостный взгляд девушки. Одно из окон в столовой было распахнуто, порывы ветра отдували гардину, и тогда закатный луч скользил по красным цветам в синей вазе на столе, и Андрею казалось: на ней тревожно то вспыхивают, то затухают рубиновые лампочки.
Необъяснимое волнение все больше охватывало Андрея. Значит, Лена уезжает… Тоже навсегда. И потекут тоскливые дни без нее… Без этого успокаивающего ощущения, что совсем рядом, за несколькими поворотами улиц, живет любимая. Теперь и ее не будет.
Гости стали просить Лену сыграть что-нибудь.
Она подсела к роялю, расправила платье, на мгновение задумалась, занеся руки над клавишами, и бурно, порывисто стала играть. Андрей подошел к роялю, облокотился на крышку.
Никогда, никогда больше не увидит он этих девичьих рук… Как жгли они его ладонь…
Чем дольше глядел Андрей, тем беспокойнее становился. Пальцы его нервно сжимались и разжимались, глубокие черные глаза лихорадочно следили за выразительным полетом рук. Весь напрягаясь, он силился по бегу пальцев вспомнить знакомые когда-то звуки. В ушах глухо звенело, будто о толстые провода бил степной, порывистый ветер.
Лена кончила играть. Андрей стремительно выхватил лист из своего блокнота, написал: «Прошу вас — „Элегию“ Рахманинова…»
Девушка, и сама почему-то все более волнуясь, быстро взглянула на него, словно спрашивая: «Ваша любимая?» — и снова стала играть.
Это было изумительное, вдохновенное творение, те минуты, когда растворяешься в звуках, когда они идут из самой глубины сердца, становятся частью тебя, озаряют все вокруг, и ликующая радость охватывает всего и хочется сделать что-то большое, необыкновенное и находишь в музыке то, что искал.
Звуки плыли, как утренний туман в горах, звенели падающими весной с крыш льдинками, замирали нежным шепотом расстающихся влюбленных… И верилось — есть на свете счастье и для тебя: оно придет в борьбе, в радости желанного труда, оно ждет тебя… И уходило страдание, и будто яркий свет приближался откуда-то издали. Вот он все ближе, ярче, до крика звонкий… И, как тогда у лимана, вдруг оглушительно раскололась тишина.
Андрей всем телом подался вперед. Лицо его просветлело. Исчезла жесткая складка у рта.
Он по складам, словно освобождаясь от огромной тяжести, сказал:
— Я… в-се… слы-шу…
И выбежал на улицу.