Ее шутливый вопрос заставил сердце Чжу Юйхэна слегка дрогнуть. Он не был уверен, успела ли она в той суматохе расслышать, как Гэ Чжия обратилась к нему, и не зародилось ли у нее подозрение. Однако на его лице не дрогнул ни один мускул, он лишь спокойно посмотрел на А-Нань и сказал:

– Его Величество даровал мне этот кинжал в надежде, что я буду использовать его на благо империи, а не хранить дома, позволяя ему покрыться пылью.

– А-Янь, твои слова всегда звучат так убедительно, – с улыбкой кивнула А-Нань.

– Я верный слуга государя, мне следует быть усердным в делах и осторожным в словах, будто ступаю по тонкому льду.

Сказал – но ничего не сказал. А-Нань прикусила язык, а затем как бы невзначай добавила:

– Я только что слышала, как Гэ Чжия сказала тебе, что не ожидала, что ты лично явишься в опасное место, чтобы схватить ее… У вас с ней в прошлом были какие-то разногласия?

Вэй Ханчжи, услышав, что А-Нань приняла обращение «Ваше Высочество» от Гэ Чжии за «Ваше превосходительство», не знал, радоваться или удивляться. Он изо всех сил старался сохранять невозмутимое выражение лица, лишь украдкой наблюдая за реакцией Чжу Юйхэна.

– Нет. – Голос Чжу Юйхэна по-прежнему был ровным и спокойным. Он опустил взгляд, глядя на ее вопрошающее выражение, и ответил: – Вероятно, она считает, что подобные дела больше подходят Чжугэ Цзя.

– Верно, ты ведь любимый сановник нынешнего императора – тебе даровали «Крик дракона», и даже командующий гарнизона Чжо относится к тебе с почтением. – А-Нань раскрыла зонт и легкой походкой направилась вместе с ним вниз по горной тропе. – Кстати, говоря о мастерской Вангун, я помню, ты тогда, кажется, о чем-то подумал, когда увидел перчатки Гэ Чжии?

– Да, в мастерской Вангун произошел мощный взрыв, и евнух Чан Си, подчиненный Цзи Чэнмина, погиб там. Гэ Чжия сказала, что он пришел требовать порох и, копая его железной лопатой, высек искру, которая воспламенила порох и взорвала его самого.

– Врет как дышит, – рассмеялась А-Нань. – В местах хранения пороха, чтобы предотвратить попадание искр, зимой даже запрещено носить шелковую одежду, а медные и железные предметы строго контролируются. Раз тот евнух смог раздобыть железную лопату, скорее всего, это была уловка Гэ Чжии.

– Так что на ее совести далеко не одна жизнь, – твердо кивнул Чжу Юйхэн.

– Ну что, схватив Гэ Чжию и раскрыв это громкое дело, А-Янь, ты точно оправдаешь ожидания Его Величества, – А-Нань лукаво улыбнулась. – Старайся изо всех сил, будь как Саньбао, стань великим дворцовым евнухом, чьи заслуги впишут в исторические хроники!

Чжу Юйхэн с каменным лицом отвернулся в сторону, оглядев окрестности. К счастью, Чжугэ Цзя уже давно ушел с группой бойцов Отряда чудесных механизмов, конвоируя Гэ Чжию, а Вэй Ханчжи следовал далеко позади. На горной тропе остались только они вдвоем.

– Не могу, – с невозмутимым выражением лица ответил Чжу Юйхэн. – Евнух Саньбао совершил выдающиеся подвиги, недоступные для обычного человека.

– Не принижай себя так. У него точно не было твоих рук, А-Янь. – Улыбающееся лицо А-Нань сквозь сверкающие струи дождя казалось слегка размытым. Стряхнув капли с зонтика, она сказала: – Пошли, поскорее вернемся и примем ванну. Я вся уже прожарена, как на вертеле.

В рабочем зале походной резиденции на горе Гушань на столе громоздились документы, доставленные из Шуньтяньфу и Интяньфу, по каждому требовалось дать решение. За всеми приключениями в пагоде Лэйфэн Чжу Юйхэн не заметил, как сгустилась ночь, однако работа не терпела отлагательств. Завершив вечернее омовение и переодевшись, он сел за стол, быстро разобрался с рядом важных военных и государственных дел, а затем достал чистый лист, взял кисть и набросал несколько строк.

Ваше Величество, желаю Вам крепкого здоровья, склонившийся в поклоне Ваш внук Юйхэн.

В Интяньфу стоит жара, очень влажно, знойный воздух проникает повсюду. На днях Ваш внук уже прибыл в управу Ханчжоу для поправления здоровья и временно остановился на горе Гушань у озера Сиху. Любование озерной гладью и горными пейзажами весьма благотворно для тела и духа, здоровье Вашего внука значительно улучшилось и ныне ничем не отличается от былого состояния. Смиренно молю Ваше Величество не беспокоиться обо мне. Если же стану причиной тревог и забот Вашего Величества, то не будет греха более тяжкого, и не будет мне за то прощения.

Дописав часть, Чжу Юйхэн замер с кистью в руке, а затем продолжил, добавив еще несколько предложений.

Дело о поджоге Трех больших дворцов сдвинулось с мертвой точки: главарь преступной группы был арестован сегодня и в ближайшие дни будет доставлен в столицу для суда. Внук полагает, что за этим может стоять Цзи Чэнмин, и надеется, что Три судебные палаты [163] заблаговременно начнут тщательное расследование, чтобы подготовиться к предстоящему допросу.

Юйхэн почтительно кланяется и от всего сердца желает Вашему Величеству долголетия, крепкого здоровья и безграничной радости.

Чжу Юйхэн вновь перечитал готовый доклад и, дождавшись, когда тушь окончательно высохнет, запечатал его сургучной печатью и отправил с нарочным в Шуньтяньфу.

Проведя без сна всю ночь, он чувствовал себя изможденным. Ожесточенная схватка в пагоде, яростное противоборство стихий огня и воды – хотя он был крепким и выносливым, но после таких испытаний был теперь совершенно измотан и опустошен. Несмотря на это, глядя в окно на озеро Сиху, укутанное ливнем, он не ощущал и тени сна.

В темноте ночи на прозрачной озерной поверхности перед ним вспышки молний рассыпались бесчисленными серебряными искрами. Напротив, на фоне далеких гор, в пагоде Лэйфэн вновь зажглись все сто четыре храмовых светильника. Ее отражение, застывшее между небом и водой в дымке дождя, напоминало погруженного в медитацию старого монаха – отрешенного, одинокого, преисполненного сострадания.

О чем же он сейчас печалится?

За свои двадцать лет жизни, даже осознавая, что жизнь его не будет вечна, Чжу Юйхэн никогда не знал сомнений, но сейчас он поднял руки и долго, пристально вглядывался в них.

Безграничный мир, а он в нем – лишь кратковременный гость. Здесь, на берегу озера Сиху, под беспощадный перезвон ливня, он – забыв обо всем – с жадностью взирал на эти дорогие ей руки, его собственные руки, которые вызывали в нем теперь почти ревность. И в этой бесполезной роскоши смятения – забылся.

Ливень утих, щебет птиц возвестил о наступлении ясного дня. А-Нань проснулась, когда солнце было уже высоко, чувствуя, как все тело ноет от вчерашних потрясений.

– Эх, кости уже не те, что раньше. – Лениво поднимаясь, она потерла плечо и, оглядев пустынный двор, спросила у служанки, принесшей воду для умывания: – Где командующий Сун?

– Господин командующий-то? – ответила служанка. – Так они уже уехали в управление Ханчжоу. Оставили вам сообщение: они сначала отправятся на допрос, а вы можете присоединиться, когда проснетесь.

Услышав это, А-Нань не стала спешить. Позавтракав, она выбрала в конюшне лошадь и спокойно выехала с горы Гушань. На плотине Байшади она осадила коня и посмотрела на юг. В солнечном сиянии озера Сиху Заповедный пруд казался безмолвным и заброшенным. Он был прямо перед ней, отделенный лишь водной гладью – только руку протяни, но она никак не могла узнать, как поживает человек, заключенный там, все ли у него благополучно. Впрочем, дело о поджоге Трех больших дворцов близилось к завершению, и их встреча была уже не за горами. Она направила лошадь на восток, сквозь заросли персиковых ив, но в ушах вновь прозвучало обращение Гэ Чжия: «Ваше Высочество».

Сердце ее сжалось. Даже если она притворилась, что ослышалась, это не меняло личность А-Яня. Он не был евнухом, не был командующим Отряда чудесных механизмов и уж тем более – не был слугой, которого можно было выиграть.

Ваше Высочество…

Кто же из носящих этот титул мог заставить Чжо Шоу, командующего гарнизона Интяньфу, почтительно трепетать, заставить Чжугэ Цзя, командующего Отряда чудесных механизмов, верно служить, и побудить Гэ Чжия, под обличьем главного дворцового евнуха занимавшей должность главы оружейной мастерской, сказать «снизойти»?

Выехав с Байшади, А-Нань оказалась прямо под палящим летним солнцем. Жара вызывала беспокойство, будто что-то застряло в груди, не в силах ни подняться, ни опуститься.

«Но даже если он и вправду тот, к кому сводились ее догадки, что с того?!»

А-Нань яростно хлестнула коня, заставляя его мчаться быстрее. Обжигающий ветер бил ей в лицо.

«В конце концов, – с горечью подумала она, – он проиграл мне. А значит, его руки, его ум, он сам – весь этот год принадлежат мне».

Он обещал помочь ей очистить имя Господина – и должен сдержать слово. Иначе она непременно припомнит ему все свои труды и хлопоты по делу о поджоге Трех больших дворцов!

Поэтому Гэ Чжия сказала «Ваше превосходительство», а не «Ваше Высочество».

Поэтому он не может быть Высочеством – только ее слугой Сун Яньцзи.

Даже если это самообман, она сначала добьется своего, а уж потом сведет с ним все счеты.

У ворот управы Ханчжоу ее уже ожидали и, едва завидев, немедленно проводили в главный зал.

Войдя, она увидела нескольких чиновников в парадных одеяниях, стоявших снаружи в почтительном молчании. Среди них были даже Чжо Шоу и Бянь Цуньань. В самом зале на коленях стояла Гэ Чжия, писарь записывал показания, а допрашивал ее один лишь Чжу Юйхэн, восседавший впереди.

– И это что, частный суд?.. – прошептала про себя А-Нань, подумав, что выгнать всех чиновников управы и единолично занять главный зал – это уж слишком большая роскошь даже для «частного суда».

Кивнув Чжо Шоу, она под всеобщие недоуменные взгляды с привычной улыбкой направилась внутрь. Увидев, что рядом со столом Чжу Юйхэна уже стоит приготовленный для нее стул, она совершенно естественно уселась и развалилась на нем, удобно откинувшись на спинку. Чжу Юйхэн, заметив ее, знаком велел писарю подать ей протокол допроса для ознакомления. А-Нань пролистала документы и увидела показания Чжо Шоу и Бянь Цуньаня; оказалось, был вызван даже Гэ Юсюн. Стало ясно, что личность Гэ Чжии полностью раскрыта. Тем временем Чжу Юйхэн спросил:

– Гэ Чжия, твои сообщники Чжо Шоу и Бянь Цуньань уже чистосердечно во всем признались, твой старший брат Гэ Юсюн также подтвердил твою истинную личность. Что ты можешь сказать в свое оправдание по обвинению в том, что в течение двадцати одного года ты выдавала себя за евнуха Бянь Цуньаня и скрывала свою личность, проникнув в Запретный город?

– Я… признаю свою вину и готова понести наказание. – Отступать было некуда, и Гэ Чжия вынуждена была согласиться.

– Зачем ты, воспользовавшись пожаром в Сюйчжоу, выдавала себя за евнуха?

Ночь, проведенная в тюрьме при управе, явно далась Гэ Чжии нелегко: ее лицо осунулось, кожа поблекла, она казалась сильно старше своих лет.

– Я… с детства постоянно видела и слышала, как после замужества все мои сестры и тетушки жаловались на несчастную долю. Поэтому я не хотела выходить замуж!

Пока А-Нань слушала, ее взгляд скользнул по показаниям Гэ Юсюна.

Семья Гэ была знатным родом. В поколении Гэ Чжии было двенадцать братьев и сестер: три старшие сестры и одна младшая, а сама Гэ Чжия была десятой по счету.

Старшая сестра из рода Гэ вышла замуж за сына чиновника. После того как с семьей Гэ случилась беда, его семья, опасаясь возможной опалы, выгнала ее, вручив разводное письмо. Не сумев вернуться ни в родную семью, ни в семью мужа, старшая сестра, отчаявшись, разбилась насмерть о столб у ворот дома мужа.

Пятая сестра, не сумев зачать ребенка за три года замужества, подвергалась постоянным унижениям со стороны свекра и свекрови и, не вынеся побоев и притеснений, утопилась.

Восьмая сестра вышла замуж за мягкого и воспитанного ученого, но, к несчастью, умерла от кровотечения при родах, так и не увидев своего ребенка.

Одиннадцатая сестра на момент опалы на их род была еще мала, ее поспешно обручили с торговцем, чтобы разорвать ее связь с семьей. Много лет спустя семья Гэ, разыскивая ее, узнала, что мужчина обманул их, а саму девочку продали в публичный дом, где она давно угасла.

Все сестры в семье закончили трагически, и лишь Гэ Чжия, казалось, в прошлой жизни особенно истово молилась Будде, за что он смилостивился над ней. Однако теперь стало ясно, что и это было обманом – в роду Гэ действительно не было счастливых женщин.

– По какому такому закону я должна прислуживать незнакомым свекру, свекрови и золовкам? Кто решил, что я должна прозябать всю свою жизнь у очага? Почему я должна позволять другим вершить мою судьбу? Жить, подобно траве, бесследно истлевающей в грязи, – это не та судьба, которую я хотела себе!

А-Нань молча выслушала ее, затем, закрыв протокол, тяжело вздохнула. Она не стала ни поддерживать, ни опровергать.

– Женщина – это воплощение энергии инь, ее суть – уступчивость и мягкость, – сказал Чжу Юйхэн. – Хотя женщинам трудно совершать великие дела, как мужчинам, но воспитать достойных детей, как сделали мать Мэнцзы [164] или мать Юэ Фэя [165], – это тоже путь, пройдя который, можно вписать свое имя в историю. Жена может привести к расцвету семью, а мать – целое поколение. Если бы ты выбрала этот путь, возможно, тоже обрела бы счастливую и благополучную жизнь.

– Но я не хочу для себя такого пути! Я не смогла бы по нему идти, да и не хотела никогда. – Выражение лица Гэ Чжии было скорбным, лишь в глазах горел яркий свет, словно пламенел ее разум. – Возможно, в этом мире многие с радостью принимают такую долю, но я… Когда мне было четырнадцать, в родовом храме мне чуть не отрубили правую руку, и в тот миг я поклялась себе: Гэ Чжия, в этой жизни ты обязательно превзойдешь всех бездарных мужчин нашего рода, ты покажешь им, что такое наследование семейного учения, что такое его преумножение и развитие, ты покажешь им, каких высот может достичь женщина, которую они все так презирали!

– Верно, нынешняя слава рода Гэ – исключительно твоя заслуга, – кивнула А-Нань.

– Да. – Гэ Чжия гордо подняла подбородок, в уголке ее губ застыла насмешка. – У меня есть талант, и я готова трудиться. Хотя мне лень строить козни и интриговать, я честно выполняла свою работу, и теперь я – глава оружейной мастерской Вангун. Если сравнить меня с мужчинами рода Гэ, что презирали меня тогда, я все же забралась на голову выше их, не так ли?

– На голову? – заметила А-Нань. – Ты в сотни, в тысячи раз лучше их.

– Жаль, что все это оказалось миражом. – Гэ Чжия услышала ее похвалу, и на лице женщины мелькнуло торжество, но вместе с ним и горькая злоба. – Хотя я и потратила десятки лет на усердное изучение своего ремесла, я смогла дойти до этой должности лишь потому, что была евнухом – понимаешь? Даже неполноценный мужчина имеет шанс, а у Гэ Чжии в этом мире не было никаких шансов.

– Шансы у тебя были, – уставилась на нее А-Нань, и ее голос стал холодным. – Гэ Чжия, я прекрасно понимаю, как труден был твой путь, и, если бы мы встретились раньше, я бы обязательно помогла тебе. Но чтобы сохранить себя, ты, не колеблясь, подняла руку на невинных людей – давала ли ты им тогда шанс?

– Подняла руку? На кого я подняла руку? – На лице Гэ Чжии появилось недоумение. – Все эти годы я была предельно старательна, знала лишь свое дело, была погружена в него с головой. Двадцать лет я была осмотрительна в словах и поступках, опасаясь разоблачения. Откуда мне взять дерзости на противозаконные поступки, которые бы навлекли на меня беду?

– Именно из-за боязни разоблачения ты изо всех сил старалась скрыть свою личность, и, вероятно, никто, узнавший твою тайну, не смог избежать расправы, – холодно сказала А-Нань. – Например, Пиннян, которая от всего сердца помогала тебе, но которую ты собственноручно безжалостно убила!

– Пиннян? А кто это? – Недоумение на лице Гэ Чжии лишь усилилось

Видя ее упорное запирательство, Чжу Юйхэн знаком велел писарю подать протокол допроса и перчатки, положив их на стол.

– Гэ Чжия, взгляни, что это?

Гэ Чжия посмотрела на перчатки и спокойно ответила:

– Это перчатки из мастерской Вангун, я потеряла их в поместье Чжо.

– Тогда твой старший брат Гэ Юсюн вернулся в родные края, поэтому ты поменялась местами с Бянь Цуньанем, чтобы снова встретиться с ним. Но эти перчатки были слишком толстыми, а летняя одежда тонкая, и носить их в рукаве или за пазухой было бы заметно, поэтому ты сунула их в нефритовую вазу в зале. Позже, поскольку тебе пришлось в спешке меняться одеждой с Бянь Цуньанем во внутренних покоях, у тебя не было возможности забрать эти перчатки, и они так и остались в вазе, не так ли?

Гэ Чжия немного подумала: в этом не было возможности усомниться, и, признав это, она, казалось, не связывала данный факт с другими обстоятельствами, поэтому ответила:

– Действительно так.

– Но в доме Чжо была кошка, которой не нравился запах пороха, и она поцарапала тебя из-за запаха на твоих руках, – продолжил Чжу Юйхэн. – Поэтому Бянь Цуньань также подделал следы кошачьих царапин на своем запястье – точно так же, как тогда Чжо Шоу ударил его по запястью, чтобы сымитировать твой шрам.

Только что А-Нань обвиняла ее в убийстве, а теперь Его Высочество, наследный внук императора, спокойно говорил об этом, и Гэ Чжия не могла понять его намерений, но не смела не отвечать, поэтому лишь кивнула:

– Да…

– К сожалению, раны можно подделать, но нельзя устранить, то же и с болезнями. С детства ты не ела персиков, потому что прикосновение к ворсинкам вызывало у тебя зуд, покраснение и опухание кожи. И когда в юности прислуживавшая тебе Пиннян принесла персики, она обнаружила, что у тебя, «евнуха», такая же особенность, и применила известный ей способ, чтобы облегчить твое состояние. Вот только, засучив тебе рукав, она увидела на твоем запястье старые шрамы прошлых лет и свежие раны.

Пока Чжу Юйхэн говорил, его взгляд упал на руки Гэ Чжии – те были покрыты ожогами и следами от огня, неизбежными при долгой работе с порохом и селитрой.

– Тогда Пиннян сказала «твои руки», и я сначала подумал, что она имеет в виду эти шрамы, но потом понял: она узнала старые шрамы, оставшиеся спустя два десятка лет. Боязнь персиков, шрамы на руках, свежие царапины от кошки… Сложив все это вместе, даже будучи не самой сообразительной, она не могла не догадаться, что перед ней – та самая десятая молодая госпожа из рода Гэ, ныне госпожа Чжо, которой она когда-то прислуживала.

Но почему госпожа Чжо стала евнухом? Пиннян в панике вернулась домой, и ее, конечно, стал расспрашивать муж Лоувань. А этот азартный игрок, жадный до беспредела, едва услышав об этом, наверняка решил воспользоваться доставкой персиков на почтовую станцию, чтобы попробовать вымогательством потребовать у тебя деньги. – Говоря это, Чжу Юйхэн, очевидно, вспомнил, как Лоувань приходил вымогать у него, и мельком взглянул на А-Нань.

А-Нань, откинувшись на спинку стула, с безразличным видом потирала кончики пальцев и слегка приподняла бровь, словно ничего не знала о том, как Лоувань пришел той ночью к ее дому. Чжу Юйхэн повернулся и, уставившись на Гэ Чжию, сказал:

– Увы, Лоувань не знал, что этот его поступок принесет смерть ему и Пиннян!

– Господин, бездоказательные утверждения я не могу принять, – наконец заговорила Гэ Чжия, голос ее был тих и подавлен. – Возможно, некая Пиннян и прислуживала мне более двадцати лет назад, но я уже давно ее забыла, и когда она мыла мне руки, я тоже не вспомнила, кто она. Что касается ее мужа, который якобы вымогал у меня что-то – это чистейший вымысел.

– Тогда чье тело было найдено на почтовой станции Ханчжоу, якобы принадлежавшее сгоревшему Бянь Цуньаню?

– Возможно, это был мелкий воришка, а может, уборщик со станции. Я ведь к тому моменту уже ушла, мне откуда знать, кто был в моей комнате?

– Но служащие станции подтвердили, что видели, как ты вызывала аномалии в своей комнате. Скажи, если бы ты собиралась уйти, зачем тебе было призывать гром и молнию? Очевидно, ты хотела расправиться с другим человеком в комнате, и этим человеком, естественно, был Лоувань, пришедший к тебе. – Чжу Юйхэн, говоря это, взял протокол допроса со станции и швырнул его перед Гэ Чжией. – Можешь внимательно ознакомиться с записями с почтовой станции. Все входящие и выходящие на станции заносились в протокол, в тот день кроме тебя там размещались воины из Отряда чудесных механизмов, и среди них не было низкорослых. А среди посторонних низкорослым и схожим с тобой по комплекции был только Лоувань, принесший персики. То есть, кроме него, некому было стать тем обугленным телом в твоей комнате!

Гэ Чжия взглянула на лежащий перед ней протокол и, опустив голову, сказала:

– Но здесь же есть запись о том, что тот мужчина вышел со станции. Если он действительно умер в моей комнате, то кто же тогда вышел? Его дух?

– Действительно, Лоувань вечером вернулся домой и даже отдал жене деньги, но не медные монеты и не кусочки серебра, а пачку свидетельств на серебро, – еще холоднее произнес Чжу Юйхэн, видя, насколько сильно она защищается, даже сейчас упорно отрицая вину. – Пачку свидетельств на серебро, промокшую от воды.

Выражение лица Гэ Чжии слегка исказилось, она сжала губы.

– Разве не странно, что простой лодочник низшего сословия приносит домой сверток банкнот, да еще и мокрый? – ледяным взглядом уставился на нее Чжу Юйхэн, говоря четко и ясно. – Пока мы не обнаружили на уцелевших банкнотах следы пепла от «Мгновенного воска» – вещества, разработанного семьей Гэ, способ изготовления которого записан в вашей семейной книге «Безыскусные рецепты Сюаня»!

Лицо Гэ Чжии наконец изменилось, она пошевелила губами, но в конце концов не смогла ничего сказать в свое оправдание.

– «Мгновенный воск» необходимо хранить в холодной воде, стоит ему лишь немного соприкоснуться с теплом, как он самовоспламеняется. А способ нанесения его на промокшие банкноты был еще более коварным. – Голос Чжу Юйхэна слегка повысился, он говорил строго. – В тишине ночи Пиннян, сонная, встала и на ощупь в темноте открыла дверь, увидела человека примерно такого же телосложения, в одежде мужа и, естественно, подумала, что это он вернулся домой. Но «он» лишь отдал сверток мокрых банкнот и ушел, в такой ситуации любой нормальный человек не смог бы спокойно заснуть, вот и Пиннян тоже. Она могла сделать лишь то, что сделал бы на ее месте любой нормальный человек – зажечь светильник, чтобы высушить мокрые банкноты.

«Мгновенный воск», самовоспламеняющийся даже при обычной температуре, при контакте с огнем мгновенно вспыхнул, выбросив яростное пламя, и быстро поджег все в доме. Пиннян, обняв дочь, хотела бежать из огненной ловушки, но двери и окна были заперты снаружи, она не могла спастись, и лишь своим телом прикрыла дочь, надеясь, что хотя бы та выживет.

Вспомнив ту сцену в огне, А-Нань, все это время слушавшая допрос Чжу Юйхэна, наконец не выдержала, вскочила и, тыча пальцем в Гэ Чжию, гневно закричала:

– Гэ! Какое у тебя черствое сердце! Ты сама женщина, когда-то в отчаянной ситуации тебя спасла твоя мать, прикрыла тебя собой. А теперь ты так жестоко расправилась с невинными, живьем сожгла мать и дочь! Знаешь ли ты, как Пиннян спасла дочь? Все ее тело обуглилось, но она до конца прикрывала собой кадку, потому что внутри пряталась ее дочь!

Гэ Чжия опустила голову, ее всегда гордая и прямая спина наконец слегка сгорбилась.

– Гэ Чжия, улики неопровержимы, тебе незачем больше отпираться, – холодно сказал Чжу Юйхэн. – Ты приехала из столицы под видом старшего дворцового евнуха, служащие станции, естественно, обращали на тебя внимание, но в тот день они все говорили, что не видели, как ты выходила из комнаты. Перемещения Лоуваня зафиксированы в журнале, но его следы до сих пор не найдены. А тебя, которую никто не видел выходящей, мы сейчас видим живой перед собой. Неужели ответ не очевиден?

С этими словами он взял со стола еще одну папку с материалами и снова швырнул перед ней, отчетливо и беспощадно заявив:

– Во-вторых, у обугленного тела на месте происшествия не было никаких внешних травм, лишь руки были раздроблены упавшей балкой. За эти дни осмотрщики трупов тщательно изучили место происшествия и в основном сумели восстановить кости его кистей, не хватало лишь одной кости мизинца правой руки, которую до сих пор не нашли. А Лоувань как раз недавно отрубил себе палец, чтобы избавиться от тяги к азартным играм, и это именно та самая недостающая кость мизинца правой руки.

Наконец, твоя ошибка, следствие твоей чрезмерной уверенности в своей хитрости: ты оставила на двери и окнах почтовой станции половинку иероглифа «Чу», желая направить наше внимание на семью Чу, известную своим искусством управления громом и огнем. Вот только Чу Юаньчжи двадцать лет назад столкнулся с тобой и Бянь Цуньанем в огне, он раскрыл ваш старый секрет, тебе больше не удастся скрывать свои преступления! Даже тот «Шестиконечный гром», что ты заложила при поджоге Трех больших дворцов, чтобы свалить обвинения на семью Чу, теперь стали уликой, связывающей тебя с преступлением!

Слова «Три больших дворца» заставили Гэ Чжию содрогнуться от ужаса. Понимая важность этого дела, она тут же стала оправдываться:

– Да, я действительно женщина и двадцать один год выдавала себя за евнуха Бянь Цуньаня. Однако все это время во всех дворцовых делах я была предельно старательна, никогда не допускала ошибок, даже получала награды от двора за работу на строительстве Запретного города и руководств мастерской Вангун. Господин, за что вы взваливаете на меня это обвинение?

А-Нань холодно наблюдала за этой женщиной, которая даже при наличии кучи улик оставалась невозмутимой, и почти прониклась к ней уважением. Вчерашняя ожесточенная схватка до сих пор откликалась болью в ее пояснице. Она переменила положение ног, свернувшись калачиком в кресле, и стала мягко массировать шею, ожидая, когда Чжу Юйхэн предъявит неопровержимые доказательства. Как она и ожидала, следующая фраза Чжу Юйхэна, произнесенная спокойно, заставила лицо Гэ Чжии измениться.

– Девятого числа первого месяца Цзи Чэнмин обнаружил, что Подёнка – это метка семьи Гэ; тринадцатого числа первого месяца Цзи Чэнмин выяснил, что весь род Гэ был сослан, в живых на территории империи осталась лишь одна дочь. Поэтому мы можем предположить, что примерно в Праздник фонарей твое переодевание в Бянь Цуньаня было раскрыто. Учитывая, что Цзи Чэнмин еще до пожара подготовил себе путь к бегству, можно предположить, что он заставил тебя что-то сделать, а именно – совершить поджог Трех больших дворцов.

Лицо Гэ Чжии побледнело, она стиснула зубы и ничего не сказала.

– Ты действительно гений в обращении с огнем, установила механизм для призыва небесного огня, чтобы двенадцать колонн во дворце Фэнтяньдянь, украшенные извивающимися драконами, загорелись одновременно, превратив Три больших дворца в гору пепла. Вот только Цзи Чэнмин уже знал твой секрет, как же ты могла позволить ему и дальше держать тебя в повиновении? Поэтому, устанавливая механизм для призыва небесного огня, ты внесла еще одну поправку… – говоря это, Чжу Юйхэн знаком велел писарю поднести стоявший рядом ларец и извлек оттуда истлевшую и потрепанную книгу. – Помнишь эту вещь?

Голос Гэ Чжии был низким и неуверенным, но она вынуждена была признать:

– Это… та самая книжка, что была на теле Чан Си после взрыва.

– Именно, это сборник чертежей дворца Фэнтяньдянь. Чан Си считал Цзи Чэнмина крестным отцом, он был старостой плотников, поэтому, естественно, ведал шипами, пазами, балками и колоннами. – Чжу Юйхэн встряхнул прогоревший альбом и, указав на одно место, где нитки разошлись, сказал: – Затем я обнаружил, что из-за обилия чертежей рабочие сшили их поспешно, не очень аккуратно. При этом, поскольку бумага тонкая и хрупкая, чернила просачиваются, рисовать можно только на одной стороне, поэтому даже если распороть переплет и перевернуть какую-то страницу, никто точно не заметит подмены.

Лицо Гэ Чжии постепенно приобрело синевато-бледный оттенок, но она была упряма и даже сейчас продолжала все отрицать:

– Господин, даже если чертежи можно перевернуть, разве рабочие, увидев перевернутые балки и карнизы, не заметили бы этого?

У А-Нань тоже возник этот вопрос, и она повернулась к Чжу Юйхэну.

– Это касается больших конструкций, таких как балки и колонны. Некоторые простые детали, например, шипы и пазы, из-за своей простоты изображались лишь частично, показывая, как они соединяются с балками и колоннами. И на чертежах, конечно, акцент делался на то, как шип и паз соединяют балку и колонну, кому придет в голову рисовать узоры на колоннах, чтобы различать верх и низ? Поэтому даже если изображение перевернуто, это легко не заметить. – Чжу Юйхэн протянул руку к писарю, взял второй ларец и открыл его. – А тебе нужно было лишь подкупить ремесленника, чтобы он перевернул самую маленькую деталь.

Внутри лежал обугленный, изогнутый, как молодой месяц, «тысячелетний шип».

А-Нань, хорошо разбиравшаяся в шипах и пазах, тут же воскликнула:

– Он перевернут!

Услышав слова А-Нань, Гэ Чжин непризвольно дрогнула всем телом. Чжу Юйхэн медленно кивнул и сказал:

– Когда Цзи Чэнмин сгорел в подземном ходе, рядом с ним лежал этот целый «тысячелетний шип». Я все связывал его с тем странным ветром перед пожаром в Трех больших дворцах, думал, что какая-то огромная сила потянула всю крышу снизу вверх, а потом сорвала ее, из-за чего этот тысячелетний шип и выпал. Но на самом деле был еще один способ обрушить Три больших дворца, создавав эффект небесного огня и землетрясения, как при «Шестиконечном громе»! – С этими словами он перевернул тысячелетний шип изогнутой стороной вниз и холодно посмотрел на Гэ Чжию. – Когда изогнутый угол тысячелетнего шипа смотрит вверх, балки и колонны прочно соединены на века, пока этот угол не сломается. Но если его изогнутый угол смотрит вниз, соединенные балки и колонны не выдерживают никакого давления, стоит лишь слегка надавить…

Его рука совершенно беспрепятственно скользнула вниз по изогнутому углу тысячелетнего шипа.

– Подкупленный тобой ремесленник – это Чан Си, верно? Этот подхалим, признавший Цзи Чэнмина крестным отцом, за столько лет стал лишь мелким старостой плотников, и, несомненно, давно таил на него обиду. А ты, занимая высокий пост в оружейной мастерской Вангун, могла сказать ему, что когда-то в Управлении внутренними дворцами Цзи Чэнмин притеснял тебя, и теперь ты хочешь отомстить, а для этого всего лишь нужно, чтобы Чан Си в редко используемом удаленном дворце Фэнтяньдянь изменил кое-что в одной балке. Чан Си нужно было сделать совсем немного – как старосте плотников, ему достаточно было перевернуть одну страницу в своем сборнике чертежей и лично, согласно чертежу, перевернуть тысячелетний шип на той балке.

Даже если потом балка случайно бы упала, ничего страшного не произошло бы. Во-первых, Три больших дворца чрезвычайно прочны, падение одной балки не приведет к серьезным последствиям; во‐вторых, Цзи Чэнмин – главный евнух Управления внутренними дворцами, и в случае происшествия во дворце основная ответственность легла бы на него; в‐третьих, даже если среди сотен ремесленников, работавших на строительстве Трех больших дворцов найдут Чан Си, а у него на руках обнаружат сборник с перевернутым чертежом, он тоже сможет сказать, что получил книгу уже в таком виде и снова переложить всю ответственность на Цзи Чэнмина.

Говоря это, Чжу Юйхэн с холодным выражением лица посмотрел на Гэ Чжию и завершил свое обвинение:

– Вот только Чан Си не ожидал, что, когда он потом придет к тебе за вознаграждением, ты не только не дашь ему ничего, но и хладнокровно взорвешь его вместе со сборником чертежей, который он носил с собой, а затем бесшумно уничтожишь все улики точно так же, как поступила с тысячелетним шипом в Трех больших дворцах.

– Вот это хитрый план! – Даже испытывая глубокую ненависть к Гэ Чжие, А-Нань не могла не похлопать в ладоши в восхищении. – Вы с Цзи Чэнмином были сообщниками, и, конечно, ты заранее обсудила с ним путь к бегству, поэтому и выбрала для переворачивания тысячелетний шип именно над тем проходом. Когда Цзи Чэнмин опрокинул нефритовую плиту, чтобы пробить подземный ход, вибрации достигли перевернутого тысячелетнего шипа, и балка немедленно рухнула вниз. Поскольку туннель был узким, Цзи Чэнмин успел бы спастись от удара, только если бы в мгновение ока прыгнул внутрь.

– Судя по обстановке на месте, Цзи Чэнмин отреагировал очень быстро, он даже успел прыгнуть в яму, но, к сожалению, половина тела, оставшаяся снаружи, получила удар мощной балкой и была парализована, поэтому он и оказался в туннеле в такой странной позе – стоя на коленях, он больше не мог двигаться и так и сгорел заживо. Но перед смертью он успел схватить этот полностью выпавший из паза тысячелетний шип и вырезал на нем метку. – Чжу Юйхэн, говоря это, указал на неглубокую гравировку и спросил Гэ Чжию: – Как ты думаешь, что он вырезал?

Гэ Чжия пристально смотрела на неглубокую гравировку.

Сверху крестик, снизу вертикальная черта, кривая и косая, резьба была еле заметной, но ответ, напрашивающийся сам собой, она не могла вымолвить.

– Что такое, разве не в первый раз видишь? У тебя же раньше был оттиск, – вмешалась А-Нань, наблюдая за происходящим. – Если присмотреться, это похоже на Подёнку семьи Гэ, а также на искаженный… иероглиф «Бянь»! [166] Как интересно, семья Гэ – это ты, Бянь Цуньань – тоже ты, какой вариант выберешь?

Вся эта цепочка рассуждений не оставляла места для возражений. Гэ Чжия не ответила, долго и мучительно размышляя, и в конце концов с темным от злобы лицом усмехнулась, гордо подняла голову и громко произнесла:

– Да, это была я, так что с того?

А-Нань думала, что такая хладнокровная и расчетливая преступница, как она, будет упорно сопротивляться до конца, но, увидев, что та внезапно прекратила оправдываться и чистосердечно признала вину, удивленно переглянулась с Чжу Юйхэном.

– Цзи Чэнмин раскрыл мою истинную личность и принудил меня помочь ему устроить поджог в Трех больших дворцах. Тогда я не знала, зачем это нужно, но, чтобы сохранить свой секрет, была вынуждена выполнить его приказ. Позже я узнала, что он рассчитал время так, чтобы сжечь Его Величество. Но поскольку я кое-что подстроила, Его Величество остался невредим, а Цзи Чэнмин уже погиб в том пожаре, так разве это не достаточная заслуга, способная компенсировать проступки? Затем тот Чан Си – я слегка схитрила, попросила его взять лопату и помочь набрать немного пороха, искра выскочила, и этот дурак на месте и помер! И еще этот Лоувань – осмелился шантажировать меня, даже не зная, с кем имеет дело. Но если бы эта пара разболтала мой секрет, весь род Гэ был бы уничтожен, поэтому их нельзя было оставлять в живых!

А-Нань холодно смотрела на ее лицо, светившееся нескрываемым самодовольством, и спросила:

– Ты не думала, что за столько жизней придется платить?

– Платить? Мне не придется платить. Ведь я владею секретом, имеющим огромную значимость для всей империи, а потому двор должен меня оберегать. – Гэ Чжия гордо подняла подбородок, на ее бледном лице сияло нескрываемое торжество. – Как вы думаете, почему Цзи Чэнмин не разбил окно или стену нефритовой плитой, а пытался пробить подземный ход? Зачем ему было во время пожара прорываться под землю, неужели он действительно думал, что узкий тоннель спасет его? Он, как главный евнух Управления внутренними дворцами, готовил перенос столицы более десяти лет, что он устроил под землей императорского дворца, вы знаете?

В сознании Чжу Юйхэна внезапно мелькнула та самая шарообразная находка, связанная с Цзи Чэнмином. До сих пор сохранявший ледяное спокойствие во время допроса, он вдруг медленно поднялся на ноги. Гэ Чжия пристально смотрела на Чжу Юйхэна и заявила тоном, не терпящим возражений:

– От двора мне нужно обещание: помиловать меня и всех членов рода Гэ, позволить моей семье вернуться в родовое поместье на горе Гэлин и мирно жить там.

– Гэ Чжия, а у тебя губа не дура – обменять одну тайну на такую уйму благ, – рассмеялась А-Нань.

– Напротив. Я предлагаю обменять ничтожный клан Гэ на стабильность всего двора, столицы и нашей династии – это весьма выгодная сделка. – В уголках губ Гэ Чжии промелькнула насмешливая улыбка. – Я готова рассказать о подготовленной Цзи Чэнмином смертельной ловушке, способной перевернуть всю Поднебесную!

Как не спеши, меньше чем за полмесяца из Ханчжоу до Шуньтяньфу не добраться. В ту ночь, когда они наконец достигли столицы, в черном небе Шуньтяньфу бушевал ливень. Стихия стерла все очертания мира, оставив лишь оглушительный шум беспрерывного дождя.

Была почти полночь, когда группа людей постучала в городские ворота. Мокрые до нитки солдаты, что принялись отпирать эти тяжелые ворота, уже хотели было ворчать, но, взглянув на человека в просмоленном балахоне, освещавшего дорогу карете, тут же в страхе опустили головы и принялись изо всех сил толкать створки, лишь бы не попасться им на глаза. Лишь когда карета со свитой скрылась за воротами, солдаты тихо спросили у дежурного офицера:

– Разве это не командующий Отрядом чудесных механизмов Чжугэ Цзя? Кому это он дорогу указывает?

– Цыц! – тут же отмахнулся более опытный офицер. – Подумаешь, командующий Чжугэ, а другого вы разве не узнали? Это заместитель командующего стражи Восточного дворца, тунлин Вэй!

– Восточный дворец… – в шепоте внезапно послышалось волнение. – Значит, Его Высочество, наследный внук, наконец-то вернулся в столицу? Спаситель наконец явился ко двору, где министры уже совсем отчаялись!

Чжугэ Цзя сопроводил А-Нань, Чу Юаньчжи и Гэ Чжию на почтовую станцию, чтобы они могли отдохнуть, а Чжу Юйхэн свернул на север.

А-Нань стояла под фонарем у входа на станцию, провожая взглядом карету Чжу Юйхэна, пока та не исчезла во тьме, и спросила Чжугэ Цзя:

– Если завтра я захочу найти А-Яня, куда мне идти?

Чжугэ Цзя бросил через плечо:

– Если будет нужно, господин командующий сам пришлет за тобой.

И, пришпорив коня, помчался догонять уехавшую вперед карету. А-Нань с досадой смотрела им вслед, пробормотав про себя:

– Слуга, а возомнил себя господином.

Чу Юаньчжи и Гэ Чжия один за другим также вышли из карет. Эта пара заклятых врагов, ненавидевших друг друга целый двадцать один год, теперь вместе отправлялась на север. За весь путь никто из них не проронила ни слова. А-Нань тоже не было дела до их примирения, она взяла свой узелок и прошла в комнату.

– Сплошные дожди, как же я не люблю такую погоду! – Потирая ноющую локтевую кость, А-Нань уселась у окна и распахнула его, чтобы проветрить комнату.

Почтовая станция Шуньтяньфу была тесной, напротив, через внутренний двор, находилась другая комната, и ее обитатель тоже открыл окно подышать свежим воздухом – им оказалась Гэ Чжия. А-Нань лениво взглянула на нее, открыла взятую с собой мазь, зачерпнула порцию и, свернувшись калачиком в кресле, принялась растирать пальцы. Гэ Чжия сквозь пелену дождя наблюдала за ней и, почувствовав едва уловимый аромат гардении, ехидно спросила:

– И такие руки еще стоит беречь?

– Для таких, как мы, руки важнее жизни, конечно, о них стоит заботиться, – ответила А-Нань, затем бросила взгляд на руки Гэ Чжии, покрытые ожогами. – Ладно, твоим рукам уже ничем не поможешь.

– Чья бы корова мычала, – холодно процедила Гэ Чжия, наблюдая, как девушка втирает мазь в свои руки, испещренные шрамами. – Слышала, твои руки уже ни на что не годны, а ты все еще надеешься их восстановить?

– И то верно, – А-Нань улыбнулась ей, – если бы не мои непригодные руки, в пагоде Лэйфэн тебя бы схватили без особого труда.

Гэ Чжия фыркнула, но взгляд ее по-прежнему был прикован к рукам А-Нань. Продолжая смотреть, эта несгибаемая женщина вдруг неожиданно произнесла:

– Оставь эти попытки. Тебе лучше положиться на мужчину, у него большое будущее.

– На какого мужчину? – лениво поинтересовалась А-Нань.

– На того, чьи руки получше твоих, а ум поострее. – Гэ Чжия, скрестив руки на груди, прислонилась к оконной раме, разглядывая руки девушки. – Я заметила, ты ему нравишься, так что просто будь с ним, и всю жизнь будешь купаться в роскоши.

– Неужели? Я смотрю, ты слишком долго была евнухом и ничего не смыслишь в подобных вещах, – А-Нань скривила губы в подобии улыбки. – То, что другие могут легко дать, они могут забрать так же легко. Ничто в этом мире не надежно, пока ты не держишь это в собственных руках.

Гэ Чжия приподняла бровь, но ничего не ответила.

– К тому же А-Янь – человек замкнутый, он вовсе не спешит раскрывать душу. Например… – А-Нань нарочно протянула паузу и спросила: – Ты тогда назвала его командующим… командующим чего именно?

Гэ Чжия приоткрыла рот, почувствовав, что крайне нежелательно произносить «командующим трех столичных армий», и снова сомкнула губы.

– Тебя предупредили не разглашать его статус? – А-Нань с ухмылкой бросила на нее взгляд и продолжила разминать пальцы. – Неважно. Ты не смеешь сказать, а я не смею спросить.

Гэ Чжия, раздраженная, с грохотом захлопнула окно и дверь.

Пальцы А-Нань наконец замерли. Она какое-то время смотрела в окно на дождь, затем нахмурилась и тихо прошептала сама себе:

– Неужели? Я нравлюсь ему?

Ливень низвергался с небес, высокие алые стены в ночной тьме стояли подобно черным преградам, недвижимые перед яростью ветра и дождя. Чжу Юйхэн на мгновение задержался у ворот дворца, но в итоге приказал кучеру объехать дворец с северной стороны, чтобы вернуться в резиденцию на горе Тайсуй.

У входа его уже с нетерпением ждал Хань Хун. Едва карета остановилась, евнух тотчас раскрыл большой масляно-бумажный зонт, укрыв выходящего наследного внука императора от непогоды.

Всю дорогу с юга на север в душной карете Чжу Юйхэн чувствовал сильную усталость. Хань Ху уже предусмотрительно приготовил горячую воду, чтобы тот мог освежиться и переодеться. Пока Чжу Юйхэн совершал омовение за ширмой, Хань Ху, держа свежую одежду, стоял по другую сторону и рассказывал о последних событиях в столице.

– Все чиновники, и крупные и мелкие, с нетерпением ждали возвращения Вашего Высочества. В последнее время у Его Величества часто бывало мрачное настроение, временами он изливал свой гнев на подчиненных, каждый раз заставляя весь двор трепетать, уповая лишь на то, чтобы Ваше Высочество поскорее вернулись и уняли волнение Его Величества.

– Из-за чего же Его Величество пребывает в беспокойстве? – спросил Чжу Юйхэн.

– Вот этого как раз никто не знает, поэтому и надеются только на вас, Ваше Высочество.

Хань Ху действовал ловко и умело, но к тому времени, как омовение и переодевание были окончены, уже приближалась полночь. Чжу Юйхэн отпустил всех слуг и, оставшись один, встал перед зеркалом в полный рост.

Двадцать четыре дворцовых светильника мягким сиянием озаряли дворец, окруженный ночным дождем. Сквозь тонкую ширму струился приглушенный свет, ложась на него, словно окутывая все его существо слабым сиянием. Юноша всмотрелся в свое отражение, затем раздвинул края одежды на груди, глядя на две кровавые линии, что так долго и тщательно скрывал. В мягком свете ламп линии тоже казались не такими уж и яркими. Он долго смотрел на них, чувствуя, что уже будто привык к их присутствию.

И в ту самую минуту, когда сознание его начало затуманиваться, с оглушительным грохотом распахнулась дверь, и внутрь ворвался шквал ветра и дождя. Чжу Юйхэн мгновенно запахнул одежду, вышел из-за ширмы и взглянул на вошедшего.

За стенами дворца ливень обрушился на землю с новой силой, грозно стуча по карнизу. Вошедший широким шагом вступил в помещение из бури. На нем была накидка из ярко-желтой промасленной шелковой ткани с капюшоном, козырек скрывал верхнюю часть лица, но не мог скрыть ту неукротимую мощь, что двадцать с лишним лет властвовала над Поднебесной, ту силу, что была выкована на полях брани, среди гор трупов и морей крови.

Чжу Юйхэн испытал и изумление и радость – он не ожидал, что дед пожалует к нему глубокой ночью, да еще в такой ливень. Он поспешно запахнул ворот, шагнул навстречу и поприветствовал вошедшего:

– Внук почтительно желает Его Величеству здравия и благоденствия!

Император сбросил промасленный плащ, поднял внука с колен и знаком велел всем удалиться. Двери закрылись, заглушив все звуки бури, остаив лишь приглушенный отдаленный гул.

Чжу Юйхэн видел, что взгляд деда прикован к нему – он напряженно разглядывал его с глубокой заботой, и даже тенью печали, причину которой юноша не мог понять. Он уже собрался было спросить, но император протянул руку, схватил его одежду на груди и с силой разорвал ее, обнажив торс.

Застежка в виде безрогого дракона и коралла упала на золотые кирпичи, разбившись вдребезги в кроваво-алые осколки. Его тайна, так тщательно скрываемая все это время, в одно мгновение предстала перед дедом.

Чжу Юйхэн не знал, как реагировать, но, видя, как тот смотрит на шрамы на его теле, а мускулы на его лице слегка подрагивают, он мог лишь недвижно стоять перед ним, закусив губу.

– Это… появилось в день пожара в Трех больших дворцах? – глухим голосом, словно боясь выдать свои чувства, произнес дед, проведя рукой по кровавой линии, рассекавшей грудь юноши.

– Да… – так же глухо ответил Чжу Юйхэн.

Тогда император указал на вторую линию, опоясывавшую талию и живот:

– А это… когда прорвало дамбу на Хуанхэ?

Чжу Юйхэн сжал губы и кивнул.

Император долго смотрел на его юное тело, затем тяжело вздохнул, отступил на два шага и опустился в кресло.

– Ты дважды подряд впадал в забытье, а лечивший тебя Вэй Яньлин внезапно тоже заболел… Я понял, что с тобой определенно… что-то случилось.

Под желтым светом дворцовых светильников лицо этого всегда грозного и сурового императора, наводящего трепет на чиновников и народ, казалось, покрылось тусклой пеленой.

Горло Чжу Юйхэна сдавило, и он не мог вымолвить ни слова. На самом деле он давно должен был понять: он может что угодно скрыть ото всех в Поднебесной, но от деда ничего невозможно скрыть, ведь вся Поднебесная в его власти.

– Юй-эр… – спустя долгое время император наконец заговорил, его голос звучал низко и хрипло. – Вэй Яньлин умер.

– Болезнь вашего внука столь причудлива, главный придворный лекарь Вэй был не в силах повернуть ее вспять, он не заслуживает смертной казни, – с содроганием сказал Чжу Юйхэн.

– Разве мягкотелость и снисходительность возымеют эффект? – Император гневно взглянул на него, в глазах полыхала ярость, и та мгновенная слабость, что мелькнула прежде, показалась Чжу Юйхэну иллюзией. – Ты мог позволить ему пролежать год, влача жалкое существование, но я – нет! Поэтому я отправился в его дом, велел схватить его сына, который, как говорят, унаследовал все семейные знания, и приказал ему привести отца в чувство. Его сын сказал, что, если принудительно использовать иглы, чтобы вернуть того к сознанию, отец проживет лишь мгновение… Ну что, мне и мгновения достаточно, чтобы выяснить правду! В противном случае я пригрозил казнью всего его рода!

Чжу Юйхэн понимал, какая чудовищная драма тогда разыгралась в доме Вэй. Если старший сын пробудит отца, он, по сути, собственноручно оборвет его жизнь. Но если не пробудит – умрет вся семья Вэй. Он знал, что дед всегда был жесток в своих методах, но на этот раз все было ради него, и он не мог найти слов для увещевания, и лишь молча слушал с мрачным видом.

– Юй-эр… – Император поднял руку, показывая ему подойти ближе. Он взял руку Чжу Юйхэна, раскрыл его ладонь и принялся пристально разглядывать. – Твоя линия жизни все еще так длинна, как же тебе может оставаться всего год? Я ни за что не поверю заключению того бездарного лекаря!

Дед сжал его ладонь в кулак и обхватил руку внука своими руками так крепко, словно не хотел отпускать во веки веков.

– Поднебесная… когда-нибудь я должен буду передать ее в твои руки. И даже если потребуются все силы нашей страны, какой бы ни была цена… я заставлю тебя жить, жить хорошо!