В келье свещенника и в дневное время недоставало света, а уж в ночи, когда ставни закрыты, и вовсе стояла мрачная полутьма, которую не разбавлял один слабый огонёк. Радим мог бы зажечь свечи в напольных подсвечниках или лучину на столе, но не хотел привлекать внимание рыжим отсветом из-под двери, бросающимся в глаза средь темени коридора. Спала уж церковь, давно спала, и ему лечь следовало, да прежде надлежало закончить письмо, чтобы утром отправить его с гонцом.

Тревога терзала сердце, но надежда и вера в лучшее успокаивали, давали недолгий отдых. Когда становилось вовсе невмоготу, Радим откладывал грифель, прикрывал глаза и читал краткую молитву, прося Бога о защите невинной души и о собственном покое. И на какое-то время это помогало, замедляло ход истерзанного страхами сердца. Да знал Радим, что милостивый Бог помогает лишь тем, кто сам прилагает усилия. Поэтому вновь хватался за грифельный брусок и продолжал письмо.

Минувшим утром пришли из Камыша недобрые вести – погибла чета Серебряных в пожаре, одну лишь девочку удалось спасти. Вторая пропала бесследно, и поговаривали, сам Скиталец отнял её у родных, а после дом поджёг за то, что воспротивились его желанию. Мол, не так что-то с девочкой было, обращаться начала… А сиротку теперь везли в Липовец, в услужение к архиерею, что лично решил позаботиться о ней. Всё ради того, чтобы замолить и загладить грехи проклятого, которого прежде привечала Единая Церковь как сына своего, а потому ответственна за распущенность и деяния его. Радим только хмыкал на эти слухи, да и не он один, сказать по правде. Но не спорил никто, знали служители, что не только Единый Бог слышит их в этих стенах.

За упокой душ погибших поставил отец Радим свечу в тот же полдень, а к ночи сел писать письма. Одно в Каменьград, одно в маленькое село Кузню, одно в Заморье. Давно уж вёл он переписку с тамошними свещенниками, надеясь, что они укроют мальчика и его родных. Теперь надлежало сообщить, что по Дикому морю с кораблём прибудет куда меньше людей, чем оговаривалось прежде. Но пока Радим размышлял, не послать ли с письмами и побольше денег, как в тамошнюю церковь, так и в Камень-град…

В дверь тихо, единожды постучали, и тут же она распахнулась. Радим вскочил на ноги, развернулся к вошедшим лицом, закрывая пышным телом письменный стол. Рукой, словно невзначай, смахнул недописанную грамотку к огарку. Когда же увидал вошедших, сердце забилось скорее, хотя с виду остался он спокоен. Только прочитал в мыслях краткую молитву, которую повторял в последние дни всё чаще и чаще: «Да избави нас, Боже, от тех, кто исполняет волю твою».

В дверях стоял сам архиерей Родион. Высокий, худосочный, но крепкий мужчина средних лет, словно высеченный из камня. Черты лица его были острыми, плечи – широкими, но угловатыми, руки и пальцы длинными до худощавости. Голову он гладко брил, как и все служители Церкви, что в его случае подчёркивало высокий лоб и прямой, точёный нос. Брови его уже подёрнулись сединой, щёки были гладко выбриты, из-за чего высокие скулы выделялись на лице, придавая ещё больше хищности, как и тонкие губы и тяжёлый взгляд прозрачно-голубых глаз. Он походил на гордого, уверенного в себе и оттого спокойного охотничьего сокола. Мантия его светейшества, с золотой атласной оборкой по краям рукавов и подола, даже в полутьме сияла белизной. С ним прибыли трое молодых свещенников, одетых в такие же белые, но не столь вопиюще чистые одеяния, отчего они казались серыми и блёклыми в тени архиерея. Да и ощущали себя служители так же. Радим был старше Родиона почти на двадцать лет, но честолюбец в свои года добился многократно большего, чем он.

– Здравствуй, Радимир.

– Ночи доброй, архиерей. Не ожидал, что почтите наш скромный монастырь визитом, да ещё и келью мою, в сей поздний час.

– Знаю. Понимаю. И потому прощаю, что встречаешь меня неподобающе.

Тяжёлый взгляд прощупал комнатку, каждый тёмный уголок, словно выискивал что-то. Речь Родиона всегда была тихой, ровной, интонаций заслуживали лишь те слова, которые он выделить желал. Но именно эта манера говорить и заставляла вслушиваться в каждое слово, ибо ни одно из них не ронялось зря.

– Чем же могу быть полезен? – попытался отвлечь его Радим от негласного обыска своей обители.

И Родион обернулся к нему, одарил обвиняющим взглядом.

– Ты сызмальства знаком со Скитальцем. Тебе одному доверяет он свои чаяния, как доброму другу. Ты знаешь, чем он живёт и как мыслит. Куда мог он увезти дитя Серебряных?

– Откуда ж мне знать? Много месяцев с ним не виделся, почитай, с того года уж.

– Неужели? И переписок с ним никаких не вёл? Откуда ж мог он выведать о мальчике и его недуге?

– Почём мне-то знать? – Радим напустил на себя ещё более удивлённый вид. – Он мог случайно оказаться в тех краях. Или сами родители могли о помощи попросить.

– Могли, – согласился Родион. – И тебя могли как покровителя.

– Я даже не ведаю, жив ли он, – без заминки солгал Радим. – Как отправил их в Камыш, так и потерял из виду. Не думал я тогда, что это недуг. Не разглядел Проклятья и сейчас того же придерживаюсь.

– Значит, на своём стоишь… – протянул архиерей. – Меняешь одну жизнь на десятки, а то и сотни?

– К чему вы клоните?

Впервые за этот разговор удивление Радима стало искренним. Он правда не понимал, но чувствовал затаённую угрозу с самого начала разговора.

– Я говорю о твоих воспитанниках: сиротах, коих держишь ты при монастыре. Давно уж пора им за меч взяться и в Охотники пойти. Один ты им выбор оставляешь, даже самым малым.

Радим молчал, долго глядя в пол, пытаясь взвесить упавшие на голову слова и прочесть все заложенные в них смыслы. Самым младшим из его детей и десяти не было. Хоть и надлежало им, едва научатся держать меч, отправиться сражаться с нечистью, Радим часто тянул до последнего, старался обучить их как следует, не одному лишь ратному делу, а главное – позволить каждому окрепнуть. Многие оставались потом при монастыре послушниками или становились свещенниками. Всегда у них был выбор, у каждого попавшего к нему мальчика – как и у всех сирот, воспитанных при монастырях Радей. Вера или меч: служение Единому Богу в тылу или на передовой. Неужто Родион хотел отнять у них это право?

А всё же чаша его внутренних весов не пошатнулась, устояла. Радим покачал головой и дал ответ:

– Не по карману мне такой обмен. Лишь тот цену жизни знает, кому она принадлежит. И лишь он один вправе её уплатить.

– Значит, нет, – верно понял Родион. – Не передать словами, как мне жаль.

– Жаль? – Душа Радима задрожала, будто наружу рвалась. – Так коли вам жаль, не совершайте того, в чём после каяться придётся, о чём придётся сожалеть!

– Ты не понимаешь главного. Не видишь, будучи овцой, сколь велика ответственность пастыря. Твоё стадо мало. Моё же – вся Радея.

– Вы говорите о детях! Неужто власть настолько затмила ваш разум, что вы забыли слово божье и заветы его? «Да защитит сильный слабого, ибо слабый не может себя защитить».

Радим сорвался, заметался взгляд по лицам других свещенников, ища у них поддержки. Но те прятали глаза, отворачивались, стыдились самих себя за трусость, а всё одно – молчали. Родион же сощурился, пристально всматриваясь в Радима, будто увидел в нём нечто новое.

– Коли так, как ты говоришь, почему же Бог не остановит меня? Почему не нашлёт Проклятье, дабы покарать за то, что я действую не от имени его?

Родион замолчал, выждал, словно давая возможность поспорить с ним, но сам же и ответил прежде, чем Радим подобрал слова:

– Потому что он на моей стороне. Уведите. Участь его решим позже.

Немые до сих пор свещенники выступили вперёд, окружили Радима. Попытались было взять его за локти, но тот первый шагнул к ним, показывая, что пойдёт по доброй воле. Вздохнув, он сначала опустил голову, сложил ладони в молитве. Но, зашептав, оборвал себя на полуслове. Вскинул взгляд на архиерея и произнёс одними губами, глядя прямо в глаза ему:

– Защити, Боже, праведных и поведи неправедных по пути своему. Освети тьму, обнажая истину. Да избави нас, Боже, от тех, кто исполняет волю твою…

Лицо Родиона исказилось от гнева. Рука его дёрнулась, будто желал он влепить старику пощёчину, но обуздал себя. Не дав ему окончить, он велел замершим, опешившим от такой наглости свещенникам:

– В темницу его. За предательство.

Радима увели, а он и не противился. Оставшись один, Родион ещё раз оглядел полутёмную келью, ища в ней подсказки. Подойдя к столу, он намеревался перебрать каждую грамоту, которую найдёт, но, прежде чем дотронулся хоть до одной, приметил горстку пепла у свечного огарка.