Дальнейший их путь оказался долог – несколько недель провели в дороге, минуя поселения: всё полей да лесных тропок держались. Еду добывали своими силами: Скиталец учил Пичужку охотиться, силки ставить, ягоды и коренья искать. Говорил, что не всегда люд под боком будет, да и лучше на себя, чем на чужую доброту полагаться.

– Не каждый тебе помочь захочет. Это сейчас, покуда мелкий, жалеют, а после перестанут, – говаривал он.

А Пичужка всё думал, поминая наставления отца Вадима, что люди добротой на доброту отвечают. И ежели со светлыми помыслами к ним прийти, то и они в ответ зла причинять не станут. Но Скиталец на озвученные им доводы только хмыкнул:

– Малой ещё, потом поймёшь. Не будь в людях столько зла, проклятые давно б перевелись. Покуда они по земле ходят, знай, что и злоба людская не искоренилась ещё. Ну или дурость. Всё одно, вреда одинаково много.

Пичужка правда многого не понимал в свои одиннадцать лет, хоть и искренне старался. Но матушка его одному учила, отец Радим – другому, хоть и во многом схожему, Скиталец же – совсем иному. Речи его шли вразрез с церковным учением и самим словом божьим, а когда Пичужка набрался смелости и спросил о том, Скиталец рассмеялся ему в лицо:

– Бог? Этот-то? Не смеши меня.

– Вы не верите в Единого Бога? – подивился Пичужка.

Скиталец усмехнулся.

– Верил когда-то. Но я видел, как ушли старые боги и пришёл новый бог. Видел, как свергли одних и воздвигли другого. Я не верю ни тем ни другим.

Сказанное им глубоко поразило мальчишку, привыкшего полагаться на Бога всю свою сознательную жизнь. Отречься от него казалось чем-то страшным, неправильным: будто обречь самого себя на горькое одиночество. На кого ещё, как не на Бога, мог положиться человек? Но когда озвучил Пичужка эти мысли, Скиталец ответил ещё более едко:

– Нечисть изводят железо и соль да меч в крепкой руке, а не молитва на устах. На себя полагаться надо, а не на богов.

– А… как вы утратили веру?

– Так же как и все: пришла беда, и Бог не помог мне.

Он скосил глаза на Пичужку, словно ждал, какое впечатление произведут его слова. Но тот принял его признание близко к сердцу и ушёл глубоко в себя. Тогда Скиталец вздохнул и добавил устало:

– Меня растили при других богах, парень. Им никогда не было дела до моей или чьей-либо ещё доли. Единый Бог предлагает иное, вот люди и купились на обещанную им любовь. Но на мои молитвы он никогда не отвечал. Быть может, поэтому в Старых богов мне было легче верить.

– А сейчас?

– Сейчас? Нет уж сейчас ни тех ни других. Молчат боги, а может, и всегда молчали. Люди говорят за них, выдавая свою правду за истину. Когда названные богами мрут от твоей руки, перестаёшь верить в их силу. Однажды ты поймёшь, о чём я говорю.

За такими вот разговорами и коротали время в пути да вечера перед костром, прежде чем ко сну уйти. Угасло лето, наступила осень, и стало холодать. Первый снег рано выпал, припорошил ещё не истлевшую листву. В одно такое промозглое утро, пока Пичужка грел на огне вчерашнюю похлёбку к завтраку, сквозь лес эхом разнёсся собачий лай. Мальчик вскинулся, заозирался, но Скиталец остался спокоен. Прислушался к вою да брёху и молвил:

– Не бойся. Это охотничьи псы. Князь охотится. Ты не кролик, можешь не прятаться.

Следом за лаем раздался топот копыт, послышался гул голосов. Псы первыми выскочили к ним на опушку: тонкие, поджарые, с вытянутыми мордами, – Пичужка никогда прежде таких дивных зверей не видывал. Стая замерла пред ними полукругом, ощерилась, выставила клыки, вздыбила холки. Казалось, вот-вот кинутся, уже и рычать начали. Пичужка оцепенел от страха, дышать боялся. Но Скиталец сидел под деревом как ни в чём не бывало. Глянул одному из псов в глаза, приспустил маску, оголил собственную пасть. Оскалился, рявкнул, и собаки заскулили, припали к земле, поджав хвосты, и их как ветром сдуло.

Скиталец натянул маску обратно.

– Не люблю собак. Трусливые твари.

Топот копыт стал громче, затрещали ветки, и на опушку из чащи выскочил статный белый конь, на котором восседал мужчина в красном кафтане, расшитом золотым орнаментом. Несмотря на яркий и живой взгляд, он был уже немолод: в каштановых волосах, скреплённых очельем на лбу и рассыпанных волнами по плечам, сверкала нитями седина. Такая же угадывалась в короткостриженой округлой бороде. Увидав, кто спугнул его собак, он воззрился на них с удивлением, чуть приоткрыв рот.

Следом за ним выскочили ещё с десяток коней: все высокие, длинноногие, необыкновенной породы – таких не встретишь в сёлах и деревнях. Лошади ярились, нервничали и противились, не слушаясь всадников, которые пытались их унять. И только белый конь, как и наездник его, остался спокойным.

Позади него остановился юноша с такими же густыми каштановыми кудрями до плеч, схожий лицом, но усыпанный веснушками. Пичужка не дал бы ему и семнадцати лет. Юноша смотрел на Скитальца не столько с удивлением, сколько с затаённым страхом и неприязнью. Хмурил брови и опасливо поглядывал то на него, то на отца, явно желая поскорее убраться отсюда. Точно так же смотрела и прибывшая с ними свита.

Пичужка же затаил дыхание, боясь шелохнуться. Он узнал орнамент, вышитый на кафтанах мужчины и юноши: золотых орлов в лучах полуденного солнца. Лишь кровным родичам Велеслава дозволялось носить одеяния с такими орлами, а значит, сам князь Мирослав с сыном встретились им на краю леса.

При встрече с князем надлежало не просто поклониться, а пасть ниц, иначе могли и головы лишить. Но когда Пичужка начал подниматься с земли, Скиталец удержал его за плечо, силой усадил обратно.

– Не ожидал такой встречи, – первым заговорил Мирослав: миролюбиво, как с давним другом. – Неужто нежить в лесах здешних завелась?

– Не беспокойтесь, княже, – дал Скиталец ответ. – От самого Со́сена путь держим и лишь одну тварь встретили. Да и ту упокоил.

– Князю надлежит в ноги кланяться! – потребовал вдруг молчавший до сих пор юноша.

Пичужка глянул на него и удивился: княжича всего трясло от негодования и гнева. Скиталец смерил его взглядом, но не шелохнулся. А князь поднял ладонь перед сыном, веля тому замолчать:

– Нет. Не нужно, Радислав. Это мне ему должно в ноги кланяться.

Князь усмехнулся с горечью, а у княжича сделался такой оскорблённый вид, будто он при всех получил от отца пощёчину. Пичужка же весь сжался: всё сильней и сильней ощущал он себя не в своей шкуре. Скитальца сам князь отмечает, на равных с ним говорит, и тот хочет, чтобы он занял его место? Да куда ему, сироте деревенскому, до такого?..

– Куда путь держите? – спросил Мирослав.

– В Берест. К кузнечных дел мастеру, сталь новая нужна.

– Хороший, видать, мастер.

– Так и мне не каждая сталь сгодится.

Князь кивнул понимающе. Помолчал, смерив их задумчивым взглядом, и приказал:

– Дайте им провизии в дорогу, чтоб до города хватило. Каждому.

– Благодарствую, князь. – И лишь теперь Скиталец чуть склонил голову.

Распоряжение исполнили немедля: выделили им сыра, конины, крупы для лошадей, всё из личных запасов самого князя, которые он с собой на охоту взял. Однако взглянуть на Скитальца или же заговорить с ним они боялись, всё передавали через замотанного в бинты мальчишку, что при нём был. Пичужка же всех благодарил и каждому старался кланяться, хотя бы кивком. И только княжич Радислав так и не подошёл к ним, глядел издали с обидой и неприязнью. Вновь оседлали коней, вернули разбежавшихся собак. Мирослав распрощался в низком поклоне и ускакал прочь, пустив псов по новому следу. Как только затихли вдали и стук копыт, и голоса, и лай, Скиталец сказал мальчишке:

– Чернь меня презирает и боится. А князья в ноги кланяются. И кто из них прав? У кого ума больше?

Пичужка не знал ответа, потому о другом спросил:

– А почему вы им не кланяетесь и мне не дали?

– Я пред Велеславом головы не склонил, а пред ними и подавно не стану. И они это знают. Знают, что я был до них и останусь после, так пусть не забывают о том. Помнят пусть, что они для меня – лишь одни из многих в веренице князей и царей. Твой поклон для них должен стать милостью, которую ещё заслужить нужно. Не дай им забыть, что ты без них обойдёшься, а они без тебя – нет.

– А ежели разозлятся? И велят голову с плеч? Скиталец хмыкнул.

– Ну, пусть попробуют. Дураки всегда найдутся. Зато по их ответу на твою дерзость сразу ясно станет, кто умён и сам знает, чем ты занимаешься и зачем людям нужен, а в ком гордость громче здравого смысла звенит. Ко вторым и подход иной будет, и разговор другой и о другом.

– А голова?.. – переспросил Пичужка боязливо, не улавливая и половины сути.

– Не дай им забыть, кто ты, и смерти твоей они будут страшиться больше, чем тебя.

С разговора того три дня минуло, прежде чем выехали они на торговую дорогу. Дальше путь по ней держали, и уже к утру показались вдали заветные городские стены. Пичужка аж в седле заёрзал, не находя себе места от предвкушения.

Он многое слышал о Бересте прежде как о самом красивом и одном из старейших городов Радей. Построенный ещё до Чёрного Солнца в излучине широкой реки, он и по сей день продолжал расти и шириться, словно откормленный зверь. В прежние времена великий град окружали густые леса, но в нынешние почти все их срубили да выжгли, осыпав предместья деревнями и сёлами, как поля зерном. Но не урожаями был славен Берест, а диковинным зодчеством: резьбой в орнаментах и расписной берестой почти у каждого дома. От этой дивной цветной росписи, когда на светлом дереве изображали изумрудную листву, рубиновые ягоды, бронзовых соловьёв да золотую рожь, и получил город своё название.

Сюда, в центр торговли, стекались ремесленники со всей Радей: прихвастнуть умениями, обменяться опытом, себя показать да на других посмотреть. Не сыскать было мастеров лучше, чем здесь. Пичужке, который наслушался рассказов об этом городе, он чудился ярким, красочным и ярмарочно-шумным. Город – жар-птица среди серых тетеревов или же бойкий юноша в расцвете лет, хвастающийся своей красой.

Но на деле всё оказалось совсем иначе. Осень к тому дню сковала небо мутной слюдой, и с самого утра стояла мелкая морось. Она не мешала в дороге и почти не ощущалась кожей, но холодила воздух и напитывала его туманом, урезая даль и скрадывая цвета. И когда они вошли в ворота, Берест предстал перед Пичужкой не красочным и шумным, а тихим и хмурным, будто его дым окутал. Не такой уж и яркой оказалась роспись, не такими уж и бойкими люди, и ярмарочный запах выпечки не летал в воздухе. Да, для мальчика из села, который впервые побывал в большом городе, всё здесь казалось чудным, только Берест в его голове из бойкого весёлого юноши превратился в грозного, угрюмого старика. Выцветший, заросший сухими пнями лес – вот каким он предстал для него.

Несмотря на непогоду, людей на дорогах, в воротах и на главных улицах всё равно было не счесть. Они толпились, пихались, ругались, спорили о чём-то, договаривались и никуда не спешили, несмотря на морось и холодный ветер. Прятали лица в воротниках да шалях и занимались каждый своим делом. Как и сам город, люди в нём напомнили Пичужке старого сварливого деда: медлительные, угрюмые и всем недовольные. Многие провожали Скитальца колючим, неприязненным взглядом, но никто не решался перейти ему дорогу или в лицо заглянуть. А тот словно вовсе не замечал ничего и вёл коня в поводу, как если б они через поле шли, а не по улицам города. Головой и то не вертел, а Пичужка едва поспевал за ним и разве что шею не сворачивал: всё здесь казалось ему в диковинку, но никак не мог он решить для себя, нравится ему этот город или нет.

Дорогу им вдруг преградила молодая, но измождённая женщина в лохмотьях, прячущая сальные, тусклые волосы под платком. Настолько худая, что больные, блестящие глаза её казались выпученными. Пичужка приметил кровяной сгусток у зрачка и синеющий кривой нос, будто её избили недавно, и не обратил внимания на копошащийся в её руках свёрток. Вот только выйдя перед Скитальцем, женщина протянула ему свою ношу, и свёрток заплакал.

– Купите ребёнка? – взмолилась она, низко склонив голову. – Всё равно с голоду помрёт, так хоть оставшихся накормлю. За два серебряника отдам.

Пичужка ужаснулся: всего два серебряных дрезда – хорошие сапоги и то дороже стоили. Лошадь вдруг заголосила, попыталась отступить, но Скиталец удержал её за повод, не дал даже головой дёрнуть. Пичужка стоял у него за спиной и потому не видел, как изменилось лицо проклятого и как вспыхнули алой злобой глаза. Зато услышал, как тот рявкнул:

– Пошла прочь, сука! Имей духу сама удавить.

Он замахнулся на женщину свободной рукой, но ударить не успел – с безумными глазами та отскочила прочь. Напуганный его бешенством конь вновь попытался отступить, и Скиталец силой потащил его за собой вперёд. Это и спасло несчастную от расправы.

Пичужка замедлил шаг, не в силах отвести от женщины взгляда: измученная, сжавшаяся в комок, она баюкала ребёнка и со злым надрывом в голосе шептала, чтобы он прекратил плакать. Помочь бы ей, дать денег или хоть кусок хлеба… Но у самого за душой ничего, окромя бинтов да лохмотьев.

Боясь отстать и вызвать гнев наставника, Пичужка поспешил за ним, едва переставляя отяжелевшие ноги. И постарался забыть об этой женщине, хоть сердце и разрывалось от скулящей жалости.

Скиталец привёл его к кузнечной лавке: богатой, с яркой вывеской, настолько большой и людной, что даже в такую мерзкую непогоду в очереди не протолкнуться. Однако перед ратником в чёрных одеждах все расступались, узнавая его. Вышел к ним юный подмастерье, но Скиталец потребовал кузнеца Вакулу, и мальчишку как ветром сдуло. Только и рад был, что самому не придётся дела с проклятым вести. Пичужка думал, их так и обслужат в стороне, дабы народ не отпугивать, но кузнец, выйдя на двор, замахал рукой, зазывая их прямо в кузню.

А мальчишка-подмастерье вернулся, чтобы забрать у них лошадь.

В кузне стоял печной жар, воздух ощущался раскалённым и душным. Пропитанная моросью одежда стала не мукой, а спасением. В распахнутую дверь с улицы иногда забредал ветер, касался спины, холодил её и утихал тут же, оказываясь слабее горящих заревом углей. Вакула работал не один, в кузне стояли шум и гам, все спешили выполнить работу скорее, зная, что затем её станет ещё больше. На гостей внимания никто не обращал, кроме тех мгновений, когда вынуждены были обойти их или рявкал кто на Пичужку, чтоб под ногами не мешался. В ответ тот прижимался к наставнику ближе, старался идти шаг в шаг и разве что за плащ не цеплялся. Порывался было, да смелости не хватило дотронуться и даже стыдно стало за свой страх – но не перед ним, а перед другими. Скитальца бояться – в том стыда нет, а вот защиты у него искать, когда самому уже мужчиной становиться пора… вот за это ощутил он стыд. Благо никто о его метаниях не ведал, да и не замечал его почти.

Вакула оказался высоким, широким в плечах и пузатым, точно бочка. Мышцы на его руках были такие, что Пичужка не смог бы их обхватить и двумя ладонями. Густые каштановые волосы он заплёл в косу за спиной, в такую же косу собрал и бороду, чтоб не мешала. Кожа его казалась бронзовой, лицо чёрным – то ли от загара, то ли от копоти – и блестело от пота. Изломанный нос походил на медвежий коготь, но маленькие тёмные глазки под тяжёлыми бровями искрились весельем. Проведя гостей в самый дальний угол, где на стене висели готовые мечи, топоры, ножи и другое оружие, назначения которого Пичужка даже не знал, кузнец широко улыбнулся и раскрыл объятия.

– Давненько тебя не видел! Думал, помер, а ты уж с выводком.

– Не дождёшься, – усмехнулся Скиталец. – Я ещё твой выводок переживу.

И Пичужка воззрился на него удивлённо, впервые приметив улыбку в глазах наставника. А кузнец рассмеялся и кивнул на парня:

– Твой малец?

– Приёмыш. Знаешь же, такие, как я, не плодятся.

– А кто ж тебя знает. Да и мне почём знать? Я, знаешь ли, этим вопросом разве что под хмелем озадачиваюсь, когда кто-нибудь из мужиков вдруг спросит, а что будет, коли русалку отыметь.

– Спину раздерёт до кишок, вот что будет, – хмыкнул Скиталец.

– Вакула, ну не при ребёнке же! – вмешался в их разговор другой кузнец, прервав работу и устало утирая пот со лба. – Мальцу на вид лет восемь, рано ему ещё такое слушать!

– Ничё не рано, пусть просвещается! – пробасил Вакула. – Не так уж много радостей в жизни: бабы, выпивка да бабы.

– Херовая же у тебя жизнь, – подметил Скиталец.

И Вакула вновь рассмеялся.

– Ладно. – Он вдруг стал серьёзным, будто окатило его водой и смыло всё веселье. – Чего заказать-то хочешь? Работы сейчас много, но для тебя обещаю постараться: сделать быстро или из готового подобрать.

– Меч нужен. Ему.

Он поймал за плечо Пичужку и выставил перед собой. Тот смотрел на кузнеца растерянно, ведь впервые услышал, что получит собственный меч, а тот оценивал его и хмурился.

– Хм, мелковат парень, да и хиловат… Могу короткий сделать. Полтора-два локтя, меньше смысла нет.

– Сойдёт, ему на вырост.

– Какую сталь брать? Насколько крепкий?

– Чтоб кости рубил.

Вакула пристально глянул на Скитальца и спросил, чуть понизив голос:

– Замену себе готовишь, что ли?

– Напарника. Устал очень. Нечисти меньше не становится, а я один всё.

Кузнец покачал головой.

– Посильше да покрупней никого найти не мог? Этот лешему как заноза в заднице будет: больно, неприятно, а толку чуть. И так в бинтах весь, видать, уже подрали. Подохнет скоро. Не жалко тебе его?

– Ничего, научится. У него другие дарования имеются.

– Ну, тебе видней. А по оплате… Слу-у-ушай, раз уж ты здесь. У нас тут баба одна завелась…

Вакула столь резко сменил тему разговора, что Скиталец вскинул брови, глядя на него с насмешкой. А у того глаза так и горели хитринкой, как у лисы, задумавшей разбой. Из-под маски Скитальца раздался смешок.

– Начало интригующее, но мы вроде как уже выяснили, что не по моей части.

Вакула махнул на него рукой.

– Да погоди! Намедни в Берест скоморохи пожаловали. А с ними баба та, и бес у ней на привязи. Как вол на верёвочке, можешь представить?

– Бес? Не очень. Брешешь, перепил, что ли? Или медведя с накладными рогами за оного принял?

– Вот те колесо солнечное, что не вру!

Он сложил пальцы горстью и очертил в воздухе перед собой неполный круг. Скиталец хмыкнул, но спорить не стал. А Пичужка заметил, что уж и другие кузнецы оставили работу, прислушивались к ним, поглядывали с интересом.

– Сами они сказали, что бес это, а тварей таких я ещё не видывал. Здоровый, грозный, как лось, только рога другие и на двух ногах ходит. Пляшет под дудку, народ развлекает. Люду и боязно, и интересно, много зевак собирают. Вроде как баба эта – колдунья, заклинает его как-то, он и слушается.

– Какой бред… Где их найти?

– За западными воротами. Стража в город их не пустила, с бесом-то, так они на рынке людей кличут.

Скиталец окинул взглядом остальных, кто подслушивал, и потребовал:

– Кто ещё о ней слышал? Кто подтвердить может, что это бес?

– Почти все слышали, – протянул тот же усталый кузнец, что вступился недавно за Пичужку. – Весь город о них гудит.

– Ясно, разберусь. Ты не темни, Вакула, что по деньгам?

– Семь брелов за меч будет.

– Рехнулся?! Серебряный и то дешевле стоит, а у другого кузнеца и подавно. Может, мне другого найти?

– Другой тебе за пару дней меч такой закалки и под такой рост не выкует, – заявил Вакула гордо, выпятив грудь для важности. – Уж я-то знаю, кто здесь на что годен, и знаю, что ты не любишь ждать да в городе прохлаждаться. К тому же я накинул десяток дрездов за беса. Кто б ещё тебе о такой диковинке поведал? Глядишь, стража потом за его голову заплатит…

– Никто за него не заплатит, пока он людей рвать не начнёт.

– Ну я ж тонкостей таких не знаю, – молвил кузнец с мнимой наивностью, умело надувая губы. – Не моё ремесло, я для другого годен. Зато коня у меня на постой оставить можешь. Ты и так это каждый раз делаешь, но тут уж, слово даю, кормить и поить не забуду. Чего уши греете?! – гаркнул он вдруг на остальных мужиков. – Работы нет? Так я подкину!

И те спешно вернулись каждый к своему делу. Пичужка же ощутил, как от духоты и жара начала кружиться голова, несмотря на распахнутую в кузню дверь. К счастью, Скиталец не стал более торговаться и согласился на озвученную цену. Только когда вышли во двор и кожу окутала благословенная прохлада, Скиталец процедил сквозь зубы:

– Велесов сын…

– Что? – переспросил Пичужка.

– Велесов сын. Хитрец, пройдоха, умный слишком.

– Так… вы его похвалили или оскорбили?

– Считай как хочешь.

Не теряя времени даром, он направился к западным воротам города. Противный дождь наконец-то прекратился, но под ногами ещё хлюпали мелкие лужи да раскисшая земля. Серым и угрюмым казался Пичужке Берест, ворчливым, усталым… измотанным и оттого нервным. Уже без интереса провожали люди их глазами, а то и вовсе не одаривали вниманием, каждый занятый своими бедами. Но когда добрались они со Скитальцем до другого конца града, любопытных взоров стало не счесть, как в маленькой деревне. Оборачивались, следя за их шагом, и нищие, и торговцы, и нарядные барыни в ярких сарафанах. Пичужка подивился было, но затем сообразил: в той стороне, у главных ворот, приезжих много, там люд привыкший к престранным гостям, а тут одни свои, местные.

Народу заметно поубавилось, а за воротами наметились ряды низеньких домишек, раскиданных вдоль городских стен и главной дороги. Но больше удивило Пичужку то, что и здесь, за чертой города, кипела торговля и тянулись цветастыми лентами лавки и телеги, с которых крестьяне сбывали кур, молоко, яйца, телят и коз. Из ворот сразу на рынок вышли, где воздух гудел от бойкого торга. Среди сонма голосов разливалась и задорная мелодия: кто-то играл на жалейке. И чем дальше пробирались они через рыночные ряды, тем громче становилась музыка, пока Пичужка не понял, что к ней они и направляются. Просто из-за людей, окруживших музыканта, его самого и устроенное представление видно не было.

Скиталец не стал пробираться сквозь толпу – и так возвышался почти над всеми на добрую голову. Какое-то время он наблюдал за представлением, затем достал из поясных сумок склянку с травяным варевом и протянул Пичужке.

– Выпей.

– Что это? – поинтересовался тот, взяв склянку в руки.

– Отвар марьянника, он безобиден. Защищает разум от морока, который насылают черти и бесы.

Пичужка подчинился. Отвар оказался сладко-горьким, противным, но вполне терпимым. Пока он пытался придумать, чем бы запить оставшийся на языке привкус, Скиталец подхватил его за бока, поднял и усадил себе на плечо, как маленького.

– Смотри внимательно, – велел он, и от командного голоса Пичужка позабыл все свои возмущения. – Что видишь?

А тот затаил дыхание от восторга, впервые в жизни встретив настоящих скоморохов. Ряженные в цветные рубахи, с раскрашенными лицами, с ярко-алыми пятнами на щеках, в колпаках, с бубенцами на поясах и длинных рукавах, которые звенели, когда они прыгали и танцевали. Но удивительнее всего оказалось чудовище в центре круга – огромный человекоподобный зверь. Всё тело его покрывала короткая, как у лошади, шерсть, мощные ноги оканчивались копытами, а за спиной бился длинный гибкий хвост с пушистой кисточкой. Но торс его был как у крепкого мужчины, и руки человечьи оканчивались короткими заострёнными когтями. Под шкурой бугрились мышцы, отчего он казался не только здоровым, но и пугающе сильным. Голова же у чудища была козлиной, с чёрной бородёнкой, увенчанная длиннющими рогами, а глаза с продольными зрачками отливали багряным в радужке. И уголки клыков проглядывали из пасти.

Пичужка сразу догадался, что это и есть бес. Тварь была здоровой, как настоящий лось, но на его глазах и глазах толпы танцевала под звуки жалейки. Вставала на руки, как на ноги, задирая последние, а опустившись, ловила ртом подожжённые с двух концов прутья, что кидали ей скоморохи. Мотала головой, переминалась с ноги на ногу, кружилась, подпрыгивала и пританцовывала в такт музыке. А толпа охала, восклицала, подначивала и хлопала в ладоши да кидала монетки к ногам беса.

Поражённый увиденным, Пичужка не сразу вспомнил о данном ему поручении. Но когда он начал описывать представление, Скиталец оборвал его на полуслове:

– Погоди. Дай отвару подействовать. Скажешь, когда что-либо меняться начнёт.

Похоже, он вовсе не испытывал неудобства, держа его на плече, а вот Пичужка быстро почувствовал, как начали затекать спина и ноги. Но, как и всегда, не жаловался – духу не хватало, молча терпел, снося любые неудобства. Благо много времени отвару не потребовалось: картинка перед глазами начала расплываться, как даль в знойный полдень. Поначалу Пичужка решил, что ему стало дурно или с головой чего, но, когда опустил взгляд, понял, что и наставник, и люди вокруг сохранили чёткость. И только скоморохи и бес дрожали, будто водная рябь на ветру, пока сквозь их истончающиеся, просвечивающиеся силуэты не проступило иное.

Не было никаких артистов. Ряженые исчезли все до одного. Опустел круг, и остался из прошлых фигур один лишь бес. Только не танцевал он более, а лежал на земле, как дворовый пёс, обгладывая чью-то кость. А на его крупе сидела женщина и играла на жалейке.

Пичужка пересказал увиденное, и Скиталец удовлетворённо кивнул, опустил его на землю.

– Как я и думал. Что ж, теперь можно и показаться им. Идём.

Он ломанулся через толпу, и та с готовностью расступилась и отпрянула, боясь стать препятствием на его пути. Пичужке только и оставалось, что семенить следом, не отставая, чтобы людское море не успело сомкнуться за спиной Скитальца и поглотить его, не заметив. Когда они вышли в первый ряд, женщина, исполняющая музыку, кинула на Скитальца беглый взгляд и продолжила играть. А Пичужка залюбовался ею. Уже немолодая, она всё ещё оставалась красива: пышные формы, широкие бёдра, статные плечи и сильные руки. На груди лежала толстая, посеребрённая сединой светло-русая коса, выдавая то ли глубокий возраст, то ли тяжёлую жизнь. Волосы её курчавились: непослушные прядки выбивались и завитушками спадали на лоб. Про таких, как она, говорили: кровь с молоком, коня на скаку остановит. На поясе её как раз висел пристёгнутый конский хлыст. И только сеточка морщинок вокруг глаз портила её красоту, придавая лицу усталый, измождённый вид.

Скиталец глядел на неё в упор. Она старалась не замечать, но веки и ресницы подрагивали; Пичужка понимал: она чувствует на себе их внимание, хотя бесовской морок скрывал её от глаз вовсе. Мелодия вдруг переменилась, зазвучала медленнее, спокойнее, стала плавней и тише. И толпа начала редеть, словно она заклинала их музыкой.

Когда все разошлись, женщина прекратила играть и смело глянула на Скитальца. А бес у её ног прервал трапезу, поднял голову и впился в чужаков кровавыми глазами. Пичужка задрожал от страха, чувствуя себя неуютно рядом с чудовищным зверем, но наставник его смело подошёл ближе.

– Разглядел меня за мороком? – спросила женщина, натягивая лживую улыбку. – Ты первый, кому удалось. Хотя чего ещё ожидать от такого, как ты?

– Ну раз знаешь, кто я, значит, и понимаешь, зачем я здесь.

– Так что же сразу голову не рубишь?

– Хочу понять, как ты тварь эту дикую заклинаешь.

– А это не тварь, это мой брат.

Бес оскалил пасть и тихо зарычал, будто откликаясь и подтверждая сказанное. Пичужка воззрился на него с ужасом, боясь дышать, не то что шевелиться. И только когда глядел на наставника и видел, как тот спокоен, успокаивался и сам, отпуская страх. Чего бояться рядом с тем, кто прожил столько веков, убивая таких, как этот бес? И даже руки-ноги у него на месте. Скиталец же осмотрел проклятого, задержал внимание на костях у его лап, заглянул женщине в глаза и сказал миролюбиво:

– Я убиваю только тех, кто простым людям вредит. Ну либо тех, за кого заплатят. От вас я пока вреда не видел, и за голову твою денег мне не предлагали. Так что, глядишь, ещё миром разойдёмся.

– Так чего же тогда хочешь? – Женщина уже не улыбалась, но вскинула широкий носик, с вызовом встречая прямой взор Скитальца.

– Да я уже сказал: любопытно мне. Вечереет уж, – переменил он тему. – Вы где ночи коротаете? Неужто в конюшне его, как скотину, держишь?

Женщина хмыкнула.

– Он у меня, конечно, большой мальчик, но в избе помещается. Выделил нам тут один хозяин домик на седмицу. Мир не без добрых людей.

– Да что ты? Пустишь тогда переночевать? Ко мне, сама понимаешь, люд не столь добр. Боятся меня, думают, Проклятье словно хворь передаётся. Мне-то плевать, я и на дороге лечь могу. Да малец устал уж на еловых иглах спать.

Он поймал подобравшегося к ним Пичужку за плечо и выставил перед собой. Женщина будто лишь сейчас заметила его. Колючий взгляд смягчился, морщинки вокруг глаз разгладились. Удивление сменилось состраданием и жалостью.

– Кто же тебя так, а? – молвила она ласково, кивая на бинты.

Пичужка открыл было рот, чтобы ответить, но усомнился, глянул на наставника с немым вопросом: можно ли говорить правду или следует солгать, как ранее? Скиталец рассказал за него:

– Волколак. Всю семью задрал, один он остался. Еле отбил. Везу вот в Сосен, в церковь на воспитание отдать.

Женщина понимающе кивнула, а Пичужка вновь подивился: зачем он врёт, зачем из раза в раз рассказывает эту историю, вызывая жалость к нему у людей? Но когда хозяйка беса заговорила вновь, начал догадываться о причинах.

– Ладно, не выгонять же мальца на улицу. Довольно он настрадался, – молвила она с печалью в голосе. – Пущу вас к себе на одну ночь. Такие, как мы, должны помогать друг другу, верно же?

И снова в карих глазах её вспыхнул вызов, будто ждала она, что Скиталец прямо сейчас вонзит ей нож в сердце. Но тот молча кивнул. Женщина поднялась и начала собирать монетки, брошенные людьми в награду за выступление. Пичужка недолго наблюдал за ней, кинулся помогать. Когда он протянул ей первую собранную горсть, она улыбнулась и спросила его имя.

Мальчик по-прежнему не знал, что можно говорить, что нет, терялся и потому обернулся на Скитальца. Тот молчал, и он неуверенно протянул:

– Наставник зовёт меня Пичужкой.

Женщина рассмеялась.

– Как маленькую птичку? А тебе подходит. Я Алёна. Можешь так меня и звать.

– А беса вашего как зовут?

– Иванушка. Но можешь звать его Ванечка или Ванюша.

Пичужка улыбнулся, а про себя подумал, что ни в жизнь не решится кликать беса, как дворового пса.

Окончив подбирать свой заработок, Алёна заливисто свистнула, и бес поднялся на четыре лапы, возвысившись над ними. Костей под его тушей оказалось куда больше, чем виделось поначалу. Скиталец кивнул на них и спросил как бы между делом:

– Чьи они?

– Свиные, – не поведя бровью молвила Алёна.

Меж домишек, рассыпанных малым селом у стен града, она шагала как барыня по терему: широко расправив плечи и гордо задрав голову. А бес шёл за нею следом, возвышаясь мрачной тенью. Люди косили на них глаза, но никто не смел и слова сказать. Цепенел и бледнел народ при виде звероподобного беса. Даже Скитальца привечали с меньшим ужасом и тревогой. Несмотря на хмурное небо, дождь так и не воротился, но людей заметно поубавилось. Вечерело, темнел горизонт, разливалась за облаками чернильная ночь. Алёна привела их к стоящему на отшибе покосившемуся домишке, отворила незапертую дверь и пригласила внутрь. Беса впустила первым.

– Ты уж извини, баню для тебя топить не стану, – обратилась Алёна к Скитальцу.

– Обойдусь, – не обиделся тот.

Он предложил наколоть дров для печи, и Алёна согласилась. Пичужку же прибрала себе, чтобы помог по хозяйству: ещё утром поставила она подниматься тесто, а теперь хотела раскатать его и запечь. Потому посадила мальчика за стол, вручила скалку, а сама занялась начинкой: нарезала яблоки и щавель, подавила их да капусту, выжимая сок, – потом села лепить пирожки. Ласковая, с мягкой улыбкой и нежным взором, Алёна располагала к себе. Она легко увлекла Пичужку в разговор: о себе рассказывала да о нём расспрашивала. Правда, отвечал малец неохотно, больше сам спрашивал и с интересом слушал.

– А он правда брат ваш? – кивнул Пичужка на беса, тут же робея от своей наглости.

Алёна рассмеялась, находя умилительной его стыдливость. С лукавой улыбкой наклонилась ближе, словно готовилась поведать некую тайну.

– Правда. Младшенький. Богом клянусь, что не вру.

– Которым богом?

– Как которым? – удивилась Алёна. – Единым Богом, конечно же. А ты знаешь других богов?

Пичужка покосился за окно, где стучал топором его наставник.

– Он говорит, раньше в Радее другим богам поклонялись.

– А-а-а, – протянула она с пониманием, но взгляд её стал мрачнее и жёстче. – Ему уж видней, какой бог его покарал да за какие грехи. Да только я одного бога знаю, который с рожденья меня бережёт. Ему верна и других знать не желаю.

– А брата вашего тоже он покарал?

Алёна склонила набок голову, уронила испачканные мукой ладони на колени, с тоскливой, сочувствующей улыбкой ответила ему:

– Ваня плохим человеком был. Бес из него лучше вышел.

Пичужка подивился до глубины души.

– И вам его не жалко?

Сочувствие его было совершенно искренним, но Алёну отчего-то расстроило.

– Жалко. Но себя жальче. Ты не бойся, я его не брошу. Моя это ноша, мне её и нести.

– Но вы же человек, верно?

– Верно.

– Значит, могут люди и проклятые вместе жить? Без войны и резни? Как друзья и соратники? Их ведь не обязательно убивать, верно? Вот вы же с ним нашли общий язык. Значит, и с другими можно?

Пичужка говорил с запалом, а перед глазами стояло заплаканное, испуганное лицо Ясны перед самой смертью. Раньше не приходило ему в голову, что мог быть другой путь, иное решение беды. Но теперь сидела перед ним Алёна, которая не бросила родного брата после обращения. Бес её устроился в другом конце комнаты, занял собой чуть ли не треть избы, но сопел, как пёс, уронив голову на руки и задремав со скуки. Аегко было поверить в сей миг, что он безобиден и мир между людьми и нечистью возможен. Но отчего же Алёна смотрела на него с таким сочувствием, как на блаженного?

– Может, и могут, – начала она. – Да непросто это. Не каждый человек справится, да и не каждый проклятый захочет. От злобы ведь они такими стали, от помыслов дурных. Думаешь, добротой да любовью можно злобу исцелить?

– У вас же получилось!

Алёна улыбнулась горько.

– Получилось бы, так он обратно б человеком стал. Да только не был он никогда человеком.

В избу вошёл Скиталец с охапкой дров в руках. Разувшись, сразу направился к печи, начал закладывать её да растапливать. В разговор не вмешивался, и Алёна продолжила, кивнув на него:

– Изнутри это должно идти, а не только снаружи. Вот он такой, потому что хочет таким быть. И готов усилия к тому приложить. А этого, поверь, не каждый хочет.

– Но те, кто захочет, они ведь могут среди людей жить? – спросил Пичужка, не желая отпускать надежду.

– Как знать. Эй ты! – окликнула она Скитальца. – Хочешь среди людей жить?

Тот покачал головой, и Алёна ухмыльнулась.

– Вот тебе и ответ, соколик.

Разгорелась печь, напиталась теплом огня, отправились пирожки на противень. Пока сгущалась за окном тьма, изба наполнялась рыжим светом лучины, кухонным жаром печи, запахами съестного, неспешными и приглушёнными разговорами о быте. И казалось Пичужке: он вновь очутился дома, подле матушки, трудящейся над пряжей. Да только неясная тревога теснила грудь, сжала сердце холодными когтями и не отпускала. Терзало ощущение, что всё это неправильно, не должно быть так. Некая изощрённая дикость сочилась, как сквозь трещины в узорчатом орнаменте. Будто в любой момент кто-то мог сорваться и вцепиться другому в глотку. И сопящий на полу бес служил тому мрачным напоминанием.

Алёна готовила на радость дивно и не жалела угощений для гостей. Пичужка уплетал горячие щи и дымящиеся пирожки, как на княжеском пиру. Скиталец, по обыкновению, к еде не притронулся. Следил за бесом краем глаза да слушал чужой разговор, лишь изредка вставляя слово. Доев свою порцию щей, Алёна собрала со стола мясные объедки, достала из-за печи ведро, полное обглоданных костей, сбросила всё в него и поставила перед братом. Только тогда бес очнулся, встал на лапы, запустил морду в ведро и захрустел костями, как хворостом. Пичужка поёжился от этого звука, легко представив, как эти же челюсти переламывают и перемалывают его тонкие косточки, рвут, как сочную траву, мясо и жилы.

– Так ты расскажешь, что с братом твоим стало, аль нет?

Алёна наморщила нос, раздражённо смахнула тяжёлую, упавшую на грудь косу за спину, всем видом выражая недовольство вопросом, что задал ей Скиталец.

– А что тут рассказывать? Сам, поди, знаешь, как бесами становятся. Пил он, много. Отец наш тоже пригубить любил, оттого и помер, а пока живой был, сажал его рядом с собой и тоже наливал, одному ведь скучно. Сколько мать ни ругалась, всё без толку. Так и повелось… Пока я с ними жила, ещё худо-бедно справлялись, а как замуж вышла, совсем скатились.

Сначала мы отца похоронили, потом мать. Ваня с год, наверное, один прожил, жену так и не взял. А потом и я мужа схоронила – угорел в бане. Детей завести не успели, родные его далеко, да и не жаловали они меня… Кому я нужна вдовая? Ну и вернулась к брату. Всё же и он один пропадёт, решила я тогда, и мне мужик в доме нужен, иначе не управлюсь.

Тяжело с ним было. Не просыхал почти, а когда не пил, злой становился. Я уж не знала подчас, что лучше: пущай напьётся да спать завалится или трезвый из-за любой малости лютует. Этим, – она убрала волосы со лба и открыла длинный и тонкий, тянущийся к виску неровный шрам, – он меня наградил. Сколько раз головой об стол прикладывал, я уж со счёта сбилась. И за помощью пойти некуда – кому сдалась я с таким приданым? Порой, грешна, сама ему наливала, чтоб успокоился, уснул поскорей и хоть ночь спокойно провести.

Слова застряли у ней в горле, встали колючим сухим комом. Алёна налила себе воды, выпила залпом почти до дна. Но кружку из рук не выпустила, вцепилась крепко, желая унять предательскую дрожь.

– Знала, допьётся однажды, да так оно и вышло, – продолжила она рассказ. – Не ждала я только, что вместо могилы вот так эта тварь кончит. При жизни его намучилась я с ним. А как обратился, сбежать хотела, да как в грудь ударило: куда? Нет у меня никого, один он остался. И сам без меня пропадёт, начнёт людей рвать, так его на вилы насадят. Вроде и заслужил, а вроде как и жалко… Своё всё же, родное. Видать, то моя доля. Мне её и тянуть, покуда спина сдюжит.

– Как же он, обратившись, тебя не порвал? – усомнился Скиталец.

– Не порвал, – согласилась она с горделивым достоинством. – Любил, видать.

– Ты либо дура, либо лгунья. Когда любят, не бьют. Выбирай, кем быть хочешь.

Она прожгла его таким лютым взглядом, что Пичужка на миг поверил – сама сейчас кикиморой или другой какой тварью обратится и кинется.

– К чему ты это? – процедила Алёна сквозь зубы.

– Хочу понять, как ты беса на привязи держишь.

Она молчала долго, ведя борьбу с самой собой о том, насколько этому нелюдю доверять можно и что страшней: поверить ему или самой доверия его лишиться? Вот так глядишь, покуда лицо за маской спрятано, а остальное тело под плащом, – простой мужик с виду. Сильный, грозный, а всё одно не настолько, чтобы справиться с огромным бесом. Но неспроста ведь столько веков по свету бродит. Видать, знает что-то аль умеет, быть может, владеет колдовским даром? Опасный враг, как ни посмотри. Но ведь потому Алёна и пригласила его в дом, чтобы наутро миром разойтись, а не кровь друг друга проливать.

– Крови своей напиться даю, – призналась она. – Он как налакается её, смирнеет тут же. Что ни захочу – всё сделает. Чувствует он меня, а я его, после такого пира. Его гнев – мой гнев, его ярость – моя ярость. Его покой – мой покой.

– То есть ты его собой под контроль берёшь? Коли сама всегда спокойна, то и он? Так это работает?

– Выходит, так.

– Чудно.

– Главное – действенно.

– А всё равно ниточки не сходятся, – допытывался Скиталец. – Не вяжется, не работает так кровь, даже родная.

– Тебе-то откуда знать? – выплюнула Алёна. Но затем осеклась, устыдилась явно, отвела глаза. Помолчала, терзаясь сомнениями, и всё же призналась, рассматривая брата: – Он когда обратился, сразу не кинулся. Я всё понять не могла: отчего так? Решилась, подползла к нему, словом ласковым уговорить старалась. А в глаза глянула и обомлела. Страх в них был. Боится он меня. Всегда боялся, с детства раннего… Потому и узнала этот взгляд.

– Как это боится? – выдохнул Пичужка, словно сам испугался её слов.

Алёна улыбнулась ему, но как-то криво, зло. Поднялась на ноги, сняла с пояска конский хлыст. Встала перед бесом, подбоченилась и ударила хлыстом об пол. Засвистел воздух, щёлкнуло звонко, и бес вскочил, заревел быком, отступая. Алёна шагнула на него и прикрикнула:

– Чего разлёгся, скотина ленивая?! Толку от тебя, что от червя молока!

Бес снова заревел – уже тише, жалобнее, будто о прощении молил. Она щёлкнула кнутом вновь, и Ваня опустился на брюхо, прижал морду к полу. Кривая улыбка Алёны дёрнулась и исчезла, уголки губ опустились, словно рыболовный крюк потянул их вниз.

– Вот так боится, – подтвердила она. – Ну да не на ярмарке, не стану я для вас представление устраивать. – Её цепкий взгляд скользнул по Скитальцу. – Но если надо – и на тебя управу найду.

– Крутая ты баба, – похвалил тот. – С норовом. Но бес есть бес. Зря ты с ним таскаешься, да ещё и по городам. Сорвётся – и тебя, и людей за собой в могилу утащит.

– Да что ты?

Снова щёлкнул хлыст, на этот раз полоснув по лапе беса. Тот аж подпрыгнул, тряхнув избу, задрал лапу, заревел, вжался в стену, отступая от дурной бабы… но не кинулся. Глаза слезились от ужаса. Алёна торжествующе улыбнулась, искренне наслаждаясь его страхом. Но что-то ещё было в её взгляде, чего никак не удавалось разобрать Пичужке: то ли мука, то ли презрение.

– Видишь, – кивнула она Скитальцу. – Кроткий он, как телёнок.

– Дай мне его прирезать, и проблема сама собой решится.

– Ещё чего! – Голос её зазвенел от холодной злобы. – Мой он! Полжизни надо мной измывался, теперь уж мой черёд. Не чужое, так своё с него сполна получу. И как следует повеселюсь напоследок.

– А-а-а, так вот в чём дело. – Скиталец понимающе кивнул.

Алёна вытащила из горшка большую суповую кость и кинула бесу через комнату. Тот поймал её зубами в воздухе и захрустел. Пичужка поёжился, но, похоже, лишь одного его пугала эта огромная тварь с повадками собаки.

Когда Алёна вернулась за стол, Скиталец поинтересовался:

– А чем кормишь его? Неужто скотиной одной? Не прокормишь – дорого.

Пичужка открыл рот: хотел спросить, как же так, ведь наставник сам не раз говорил, что проклятым еда не нужна. Но вопрос так и застыл в горле, когда вспомнил он кость, которую обгладывал бес на рыночной площади. Неужто наставник думает, что та была человечьей? По размеру вполне себе подходит… Сам Пичужка их различать не умел, лишь догадки строил. Но подумал: вдруг Алёна не знает, что беса не нужно кормить?

– Нам на жизнь хватает, – дала та ответ. – Сам видел, как люди на рынке монеты кидали. В города нас редко пускают, а вот в деревнях и сёлах пусть с опаской, но привечают. Люд порой щедрый да добрый. Дом вот хозяин уступил же, даже плату не взял.

– По своей ли воле?.. – протянул Скиталец, оглядывая вполне себе жилую хату, полную личных вещей да утвари: из-под лавки выглядывали грязные мужские сапоги, в сенях лежали рыболовные снасти, сушилась там же под потолком рыба.

– На что это ты намекаешь?

Алёна прищурилась.

– Не забывай, с кем разговариваешь. Меня за нос водить не надо. Знаю я, что такое бес и на что способен.

– Так и я знаю, что ты такое. Потому и в гости позвала, ужином накормила, кров предложила. А могла сразу брата натравить, ещё там, на рынке. Спас бы людей? Сумел бы?

Как-то неожиданно накалился разговор, затрещали нервы, словно поленья в печи.

– Ежели знаешь меня, то знаешь, что и не стал бы, – молвил Скиталец как ни в чём не бывало.

Алёна хмыкнула, произнесла горестно:

– Знаю.

– Лгунья ты всё же. А лучше б дурой была. Я человечьи кости от свиных отличаю.

Алёна вскочила, бес поднял голову. Встал на лапы, загудел утробно, выпустил с шумом смрад из ноздрей. Пичужке же показалось, что воздух сгустился, стал темней, словно зажжённая к ночи лучина угасала, огонь колыхался едва-едва. Но наставник его остался спокоен и расслаблен: сидел, завалившись спиной, вытянув ноги и скрестив руки на груди. Ежели на них нападут, меч выхватить не успеет, подумал Пичужка в страхе, медленно приподнимаясь, готовый бежать.

– В чём ты меня обвиняешь?! – вспыхнула Алёна. – Сам спросил: «Неужто скотиной?» Скотиной и кормлю! Кто зла нам не желает, того он и не тронет! А меня защищает. На дорогах вдоволь падали, ещё живой отчего-то, на которую управы нет. Дружинники ведь только города да большаки защищают. Так ежели разбойник какой, что мне иль другим решил зло учинить, от клыков его помрёт, кому какая беда?!

– Если думаешь, что я людишек дурных оплакивать стану или казнь за них учиню, – так ты заблуждаешься. Что мне, по-твоему, люд простой не жаль, а падаль всякую жаль? На всех одинаково плевать. У самого руки по локоть в крови, и не только чёрной.

Алёна успокоилась, опустилась на лавку. Присмирел и бес: затихло рычание, расслабились напряжённые мышцы. Ударил последний раз хвост по полу, да и завалился нечистый обратно спать.

– Приятно знать, что мы нашли общий язык. – Алёна вымученно улыбнулась. – Знала, что если уж и поймёт меня кто, то лишь ты один.

– Я тебя даже лучше понимаю, чем ты сама. Хорошая ты баба. Лгунья только. Себе лжёшь, да и мне пытаешься. Сгубит он тебя, как пить дать.

– Так уже сгубил. Когда пить начал.

Скиталец хмыкнул тихо, не соглашаясь, но и не возражая, и каждый остался при своём. Разошлись шатким миром, на взаимном уважении друг к другу. Оба понимали: коли кто кинется, лишь один цел останется. Поэтому не хотели доводить до драки.

Алёна постелила мужчинам на лавке у стены, сама взобралась на печку. Бес улёгся у печного бока, сторожа хозяйку. Когда дыхание его и Алёны стало ровным и едва слышным, Пичужка подполз ближе к наставнику, зная, что тот не спит, а сидит, по обыкновению вытянув ноги и откинувшись на спину, словно восковой стражник, оплавленный огнём.

– Вы совсем не боитесь? – спросил он шёпотом.

– С чего ты взял?

– Вы спокойны всегда. И перед князем, и перед псами охотничьими, и перед бесом.

Скиталец хмыкнул и склонил голову ниже, опустив шляпу на глаза, чтобы нельзя было прочесть и толику его мыслей.

– Я просто смерти не боюсь, а боль и вовсе привечаю. Но это другое. Страха и у меня в достатке, просто боюсь иного.

– Чего же?

– Спи давай.

Настаивать малец не мог, и хотя долго ещё не давал ему покоя этот вопрос и всё гадал он, чего ещё бояться можно, ежели не смерти или боли, сон сморил-таки, утянул за собой.

Проснулся Пичужка затемно, как животное, от неясного чувства тревоги. Борясь с кошмаром, который едва мог вспомнить, различил чавкающий, смачный стук, с каким мясник нарубает мясо. Разлепил отяжелевшие веки и увидел, что комната плывёт в дыму и мареве, как на пожаре. Страх сдавил горло, задушив судорожный вскрик, сердце забилось неистово, ужас развеял сон. Затем лишь пришло осознание, что жар не печёт кожу и зарева нигде нет. Одна лишь лучина тлела над столом, а приглядевшись, Пичужка и вовсе понял: не лучина это, а пучок трав. От него же и стелился по избе дым, обволакивая всё вокруг. И дым этот казался сладким, совсем не похожим на оседающую в горле гарь.

Пичужка хотел пошевелиться, встать и повернуть голову на звук, но тело свинцом налилось – отяжелели конечности, не слушались. И сонливость начала накатывать вновь, но сердце колотилось так испуганно, что разгоняло сон. Ещё и этот стук, бьющий по голове, изнутри будто. Зажмурившись, Пичужка заставил себя приподняться, тряхнул головой, как пёс, и стало чуточку легче. Хватило сил, чтобы сесть, опереться спиной на стену. А уж когда увидел он, что творится в избе, ужас окончательно прогнал сонливость.

Наставник его стоял над окровавленным бесом и рубил топором, дабы отделить голову от тела. Из грудины проклятого торчал вонзённый в сердце меч. Наверняка этот удар был самым первым, ибо чёрная лужа, собравшаяся под ним, уже подёрнулась маслянистой поволокой. Однако Скиталец будто ждал, что Ваня ещё исцелиться может, поэтому и вознамерился обезглавить его. Вот только ему не хватало силы, а лезвию топора ширины, вот и рубил он долго, точно мясник. Но уже под следующим ударом раздался треск костей, затем ещё один и ещё, пока голова не отвалилась, открывая взору влажное, парное нутро.

Раздался страшный, истошный вопль. Алёна сползла с печи, буквально рухнув, так что Пичужка испугался, как бы не сломала себе чего. Хотел было к ней кинуться, но закружилась голова и сам едва не упал – навалилась сонливость тяжёлым одеялом. Алёна, судя по всему, боролась с тем же недугом. Хрипя то ли от внутренней, то ли от телесной боли, держась за кладку, вскарабкалась она на ноги. Пошатываясь, впилась безумными, полными слёз глазами в Скитальца и закричала с надрывом:

– Ты что натворил?! ЗАЧЕМ?! Что ты сделал?!

– Сама видишь, – спокойно ответил тот, выпрямляясь и опуская топор.

– Чем ты меня отравил?!

– Сон-трава. На проклятых не действует, а вот на людей ещё как. Но ты ведь сама призналась, что общее у вас нутро. Покойна ты, покоен и он.

– Зачем?! ЗАЧЕМ?! – ревела Алёна, сползая по стене. – Ублюдок… Чудовище! УБИЙЦА!

Рыдания душили её, рвались воплями из груди.

– Я тебе свободу дал. Камень с шеи твоей сорвал.

– ЧТО?! Я тебя не просила! На кой она мне, ежели одна осталась?! Да будь ты проклят, сукин сын!

– Запоздала ты с проклятьями. Зато теперь свою жизнь заживёшь.

Он вытащил меч, вытер лезвие о шкуру беса, протёр и топор полой плаща. Подошёл к столу, потушил пучок сон-травы в плошке с водой и велел:

– Идём, Пичужка.

Тот не шелохнулся – слёзы на глазах мешали видеть, застелили мир пеленой, горло саднило. Скиталец схватил его за ворот и потащил волоком. Без злобы, без раздражения – то ли не заметил слёз жалости, то ли решил, что от трав они. Ноги мальца не слушались, дрожали и подгибались, словно тонкое, сухое дерево на ветру. В спину били рыдания, крики и проклятья Алёны, сорвавшие голос до хрипа:

– БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ!

Когда вышли из избы в прохладную, пахнущую дождём ночь, стало легче. Студёный воздух ударил в грудь, очистил лёгкие и голову. Разум прояснился. Пичужка в полной мере осознал случившееся, и душа вспыхнула яростью. Он воспротивился, встал твёрдо на ноги, вырвался из хватки, а когда Скиталец обернулся, закричал на него, дрожа от ярости:

– Ты мог не делать этого! Зачем?! Она была добра к нам, никому зла не сделала!

– И я был добр к ней. – Голос наставника звенел от сдерживаемой злости, глаза горели углями в ночи. – Я ей свободу дал. Отблагодарил, считай.

– Это не добро! Не благодарность! Ты чудовище, нельзя так поступать!

Пичужка быстро потерял голос, надрывая лёгкие до предела. Хрипел, но продолжал кричать, вымещая ярость, что клокотала в груди.

– Я не хочу, не хочу быть как ты! Не хочу быть таким же жестоким!

– Всё сказал? – только и спросил Скиталец, когда у Пичужки иссякли силы.

Тот, тяжело дыша, замотал головой.

– Ненавижу… Не хочу!

– Ты поймёшь всё, когда сам на моём месте окажешься. Когда те же сапоги истопчешь и увидишь то же, что и я. Тогда и сам таким станешь и тот же выбор сделаешь.

– Не стану… Не хочу!

– Никто не хочет. А всё одно – Проклятье, оно у всех в крови.