В Бересте задержались всего на пару дней. Скиталец настоял, что подмастерью его нужен не только меч, но и своя лошадь, чтобы учился править ею и в седле держаться. Выбрал всё сам, а ещё приобрёл для него вещи на зиму, обувку и прочий скарб. Пичужка же лелеял и тешил обиду, не разговаривал с ним, если и отвечал вынужденно, то сквозь зубы. Да только Скиталец того словно вовсе не замечал, и в конце концов мальчишка сдался, осознав бессмысленность своих чаяний. Всё одно не избавится от наставника и вину свою тот не признает.

А всё же изменилось в нём что-то в ту ночь, надломилось будто. И не мог он уже смотреть на Скитальца как прежде. Точно нутро его разглядел, сердцевину под толстой корой. Пусть не всю душу, а лишь часть её, а всё одно – не понравилось ему увиденное. Дали б выбор, ушёл бы тогда ещё. Но страх, что пойти некуда и сам он даже на кусок хлеба не заработает, держал подле не хуже цепи. И с каждым новым рассветом, после крепкого сна, всё больше и больше притуплялась злость и обида, уступая место усталому смирению.

На исходе недели, как покинули Берест, завела их дорога в очередное поселение. Случайно ли забрели они в него или наставник знал, что его там ждут, Пичужка не спрашивал, да и всё равно ему было. Но встретили Скитальца там как спасителя. Староста в ноги кланялся, чуть лоб не расшиб, всё о помощи молил: некая тварь лесная повадилась похищать младых девок. Не убивала, но силой сшивала им рты и глаза шерстяной нитью, после чего отпускала. Девки возвращались в село, а всё одно умирали вскоре от жара и загноившихся ран. Притом выходили они из лесу настолько сломленные и больные, что и словечка из них было не вытянуть. Скиталец выслушал старосту, хмыкнул по обыкновению и заключил:

– Лихо у вас завелось. Немые аль слепые были на селе? Кто-нибудь пропадал до этих похищений, кого так и не нашли? Может, сами кого в лес выгнали?

Староста округлил глаза и поклялся, что не было ничего похожего. Скиталец ему поверил, более расспрашивать не стал. Когда вышли со двора, Пичужка поднял на наставника вопросительный взгляд, который тот понял без слов.

– Лихо, – повторил Скиталец. – Ребёнок, рождённый с уродствами, но почему-то выживший. Такие растут в презрении и ненависти, соседи их не шибко жалуют, а сверстники и подавно. Милосерднее было бы удавить их в младенчестве… Но сердобольным бабам вечно всех жалко. Они их выхаживают, а вырастая, эти дети становятся лихом. И мстят обидчикам и всем живым за своё уродство, будто те повинны, что нормальными родились. Лиха всегда уродливы, так что ни с чем не спутаешь. Запиши, что я сейчас сказал.

Пичужка давно уж записи вёл, дабы не забыть. Порой и зарисовки делал, коли время было: грифельным бруском изображал травы, которые наставник показывал, а порой по памяти – встреченную нечисть. Когда Скиталец впервые поймал его за этим нехитрым занятием, то одобрительно хмыкнул и похвалил: «Радим хорошо тебя обучил». И Пичужка зарделся, ещё старательней стал выводить ровные строчки, будто ждал, что наставник проверит позже его работу и вознаградит за усердие. Нравиться ему хотел. Теперь, когда он оглядывался назад, порыв этот казался глупым и постыдным. С грустью и тоской вспоминались тихие, похожие друг на друга дни в монастыре.

К удивлению Пичужки, Скиталец отправился не в лес, где, по словам старосты, обитало лихо, а по другим, соседним деревням. В каждой расспрашивал он о тех же пропавших девках да о рождённых в прошлом калеках. Последних нигде не было, а вот девушки в самом деле пропадали и возвращались такими же искалеченными. Потому старосты только радовались, когда Скиталец обещал избавить их от напасти.

И лишь в последнем селе Благом всё наоборот вышло. Поселение это оказалось самым крупным в уделе, близ него даже церковь построили. Небольшую совсем, скорее с часовенкой схожую, и тропа к ней густо травой заросла, а всё же. Никакой помощи тамошний глава не желал, гостям оказался не рад. Заверил, что всё у них в порядке и не пропадал никто. Калек отродясь не было, а ежели и были – удавили их ещё в младенчестве, по заветам предков. Пичужка слушал его, ощущая растущую в груди неприязнь. Скиталец тоже довольным не выглядел, хотя сам недавно рассуждал, что только так с ними и надо. Но тут словно иная мысль его терзала. Выслушав старосту и заверив его, что тогда они дальше искать отправятся, Скиталец в самом деле повёл коня прочь из села.

– Мы что же, просто уйдём? – не выдержал Пичужка, когда они за ворота вышли.

– Нет конечно. Мы примелькались, это главное. Встанем лагерем у кромки леса, так, чтобы из-за околицы нас видно было. И станем ждать, когда кто-нибудь за помощью прибежит.

– А если не прибежит?

– Выволоку старосту в лес да к дереву привяжу. Лихо наверняка отсюда родом, значит, по его душу точно явится.

Скажи это кто другой, Пичужка решил бы, что он шутит. Но Скиталец ему не улыбнулся ни разу, какие уж тут шутки.

Однако прав он оказался. Едва солнце склонилось к закату и раскалило облака до рыжих оттенков, прибежал к ним запыхавшийся юноша. Крепкий, плотный, с округлым лицом и впалым подбородком да светлыми прямыми волосами, спадающими на плечи. Одежда на нём крашеная была: каштановая да тёмно-синяя, ткань добротная – для таких мест богатая. Прибежал и, не отдышавшись, рухнул Скитальцу в ноги, зарывшись лицом в траву.

– Не губи, смилуйся! Выслушай сначала, дай сказать!

– Ну говори, – дозволил Скиталец. – Любопытно мне больно, что у вас тут происходит.

Однако с земли не велел встать. Юноша, видать, и сам то заметил, решился только голову поднять да с мольбой взглянул на проклятого. Пальцы сжались, сминая траву.

– Слышал я, что вы по деревням ходите, лихо разыскиваете. Так вот знаю я, кто его прикормил. Все у нас на селе знают, да только молчать велено.

Скиталец кивнул на село Благое, что стояло в низине и просматривалось отсюда как на ладони. То самое, где заверил их староста, что беды у них нет.

– Ты про это село?

– Да. Я и сам оттуда. Знаю я, кого вы ищете и как его найти. Все у нас – и родители мои – ему как божеству поклоняются. Оберегает оно нас: волкам, лисам да нечисти всякой подойти не даёт. Раньше у нас русалки водились, так оно и их прогнало. Как к реке безопасно ходить стало, разбогатела деревня наша, на рыбном промысле-то. Там осетры такие… Да вам это и неважно, – одёрнул он сам себя. – Важно то, что нас одних оно не трогает, потому как задабриваем мы его.

– Интересно… Людьми, я так понимаю, задабриваете?

Парень промолчал, и ясно всем стало, что это и есть ответ.

– И давно? – продолжил Скиталец расспросы.

– Давно… лет десять уж, а то и больше.

– Почему же из других деревень девки только сейчас пропадать начали?

Юноша посмотрел на Скитальца с мукой. Долго не решался признаться, а всё же молвил:

– Раньше мы своими дочерьми обходились. А как нынешний староста во главе встал… запретил он нам девок своих на заклание отправлять. У него самого три дочки растут, может, боялся, что их та же участь постигнет. Думаю, оно оттого и пошло по другим деревням-то. – Последнее он пролепетал совсем неуверенно, язык запинался и заплетался.

– А с чего ты решил вдруг своих предать? Понимаешь ведь, что как тварь эту найду, убью тут же. И русалки в реке вашей опять заведутся.

Вновь поднял юноша глаза на Скитальца, но теперь горели они праведным гневом, граничащим с ненавистью. Вновь сжались кулаки, срывая несчастную траву, и Пичужка увидел, как дрожат от ярости его руки.

– Невеста у меня была, – выдохнул он чуть тише. – В той самой деревне, где вас на помощь позвали. Не успел я забрать её. Теперь мести хочу.

– Ясно всё, – заключил Скиталец. – Как звать-то тебя?

– Рутка.

– Идём, Рутка, проводишь к тому месту, куда девок на заклание водили.

Отправились тут же. Рутка удивился было, как так: к ночи дело идёт, разве можно в темноте по лесу шастать? Но Скиталец отрезал:

– Чего бояться? Не темноты же, в самом деле. Сам сказал: в этих краях ни волков, ни нечисти. А ту тварь, что нам вред причинить может, мы как раз и разыскиваем. Выйдет к нам раньше, так тем лучше.

И Рутка не посмел спорить. Скиталец ему факел в руки дал да вперёд отправил, а они уж следом пошли. Лошадей оставили на краю леса, чтоб ноги не переломали в потёмках. Шли долго, да ещё и молча. Рутка заговорить не решался, Скитальцу наплевать было, а Пичужка больше головой вертел да местность разглядывал. Не шибко и густой лес был, подлеска много, высокие тополя не теснились, а всё ж казались бескрайними их ряды. Шли по узкой, но протоптанной тропе, что миновала овраги, низины и пышные заросли. Даже ветки не хрустели под ногами, утопая в мягком травяном ковре и опавших листьях. В таком лесу любо-дорого грибы собирать.

Но к ночи тропка стала совсем узенькой, теснили её репей да папоротник и такой высокий подлесок, что Пичужка мог затеряться в нём с головой. И уже не просматривался лес вдаль, превратившись за пределами света факела в царство теней. Тогда-то Скиталец и обратился к Рутке:

– Знаешь, что это за напасть у вас поселилась? Откуда она и почему дань требует?

– Нет, такого не ведаю, – ответил тот без запинки. – Кем оно при жизни было, никто не знает. Может, и не из наших оно, из других мест прибыло. Мои же искали просто, чем его задобрить можно, чтоб в лес спокойно ходить.

– Так, может, и не лихо это? – шёпотом спросил Пичужка, как только отвернулся Рутка.

– Может, и не лихо, – согласился Скиталец. – Поймём, когда увидим. Эй! – окликнул он их провожатого, повышая голос. – Почему сразу меня не позвали? Зачем кормить было?

– Не все уверены, что нечисть это, – признался Рутка. – И по сей день у нас споры ходят: вдруг из старых богов кто выжил? Говорят, нечисть с нечистью не бьётся, друг другом они не питаются, людьми только, а значит, раз прогнать других сумело, то точно божество. К тому ж нечисть всех без разбору жрёт, а этот мужчин не трогает, женщин только… Да и дорого берёте вы, уж простите, не смогли тогда денег собрать, сколько епархий запросил. Вот и решили своими силами управиться.

Скиталец хмыкнул, и на миг вспыхнули ярче его глаза от затаённой ярости. Наверняка потом к епархию поедет и орать на него будет за то, что цены дерёт. Сам Пичужка ни разу не слышал, чтоб Скиталец с простыми людьми торговался, – брал столько, сколько давали, и говорил всегда, что остальное ему Единая Церковь доплатит. Так и церковники, выходит, не из своего кармана их содержат?

«Как же это всё сложно… Есть ему, конечно, не надо, но я ведь слышал, сколько меч и снаряжение стоят и тот же конь. Нет у крестьян столько денег… Но ведь Единый Бог для того и послал его, чтобы людей от нечисти защищал, значит, тем, кто от имени его говорит, и покупать всё это. Да и богата ведь Церковь, зачем ей ещё и с прихожан деньги брать?..»

Пичужка силился понять, как устроен их мир, а в итоге только головную боль у себя вызвал. И решил оставить размышления о деньгах на потом: у отца Радима спросит при встрече, он и объяснит. А ежели не встретит, то, так уж и быть, у наставника вызнает.

Пока пребывал он в своих думах, Скиталец и Рутка окончили разговор, а последний и вовсе ускорил шаг. Пичужка оттого и очнулся, что тень легла на лицо, ибо ушёл провожатый далёко вперёд и унёс свет факела с собой. Пришлось ускориться и пробежать немного, чтобы не отстать. И тут Рутка остановился резко, обернулся к ним и приложил палец к пухлым губам. Кивнул на заросли впереди и прошептал:

– Пришли мы.

Скиталец вновь хмыкнул и только рукой меч накрыл. Велел: «Веди». Рутка судорожно вздохнул, раздвинул заросли свободной рукой, ступил в них. Когда Пичужка подошёл ближе, Скиталец вдруг обратился к нему:

– Не бойся. Он ведь сказал: тварь эта мужчин не трогает. В стороне держись да смотри только.

Пичужка кивнул и лишь теперь, от слов его, осознал, что дрожит от страха. Прежде думал он: просто озяб в ночном-то лесу. Но как легла тень на лицо и пусть на миг, а поглотила темнота, сердце забилось, как у зайчонка, и не утихало с тех пор. Хотя, казалось бы, чего бояться рядом с таким чудовищем? Видел ведь уже, что у того под маской и как он сражается. Этими мыслями он и успокоил себя, а Скиталец словно по лицу его прочёл, что отступил страх, и только тогда отправился следом за Руткой. Пичужка шмыгнул последним.

Их глазам предстал холм с вековым буком на вершине – ветвистым и коренастым. Ствол его двоился: разошлись две руки в разные стороны, кривые, массивные, чёрные от времени, и шапкой над ними зеленела крона. А вокруг – пологий склон, устеленный травой, опавшей листвой, ветками да камнями. В густой тени бука не росло ничего иного, и лишь корни его местами проглядывали из-под земли. Но самой впечатляющей оказалась нора в основании древа: тёмный лаз уходил вниз и сводом ему служил щербатый ствол. И настолько широк был проход, что Пичужка и даже плотный Рутка могли пролезть в него без проблем.

Скиталец огляделся по сторонам, и Пичужка последовал его примеру, ожидая, когда наставник спросит, что он видит. Да только ночь скрадывала в тенях детали, а свет от факела выхватывал лишь часть. А всё же бросилось в глаза отсутствие костей, вообще каких-либо. Если это алтарь, куда девушек на заклание водили, почему же нет ни черепов, ни одежды, ни других человечьих останков? Или лихо утаскивало их с собою в нору? Но тут же вспомнил Пичужка, что возвращались все девушки живыми. Тогда зачем вообще они лиху?

Скиталец смело подошёл к буку, заглянул в темнеющий лаз. Задумчиво провёл ладонью по краям, убрал меч в ножны и заявил:

– Выкуривать будем. По-другому не вытащить. Пичужка, подготовь чертополох.

Тот послушно поставил на землю холщовую сумку, что захватил с собой по приказу наставника, покопался в ней и извлёк на свет связанный бечёвкой пучок. Скиталец бросил на него беглый взгляд и сказал:

– Всё давай, нора глубокая. Эй, – вновь окликнул он Рутку, стоящего на краю холма и ковыряющего лаптем камень. – По пути сюда я репей видел. Сходи нарви да принеси. Быстро!

Рутка чуть не подпрыгнул от испуга, ломанулся в кусты. А Пичужка уточнил у наставника:

– Зачем чертополох тратить, если репей есть?

– Репей слабее, да и сушёная трава дымит лучше. Но нам сейчас важней, чтобы хватило надолго, – мало ли как глубоко эта тварь засела.

Пока одно приготовили, пока другое, а сколько времени ещё в пути потратили, но к тому часу, как разложил Скиталец ядовитую траву у норы, небо уж светлеть начало. Зажёг он сухой пучок чертополоха, подпалил им остальные, дал заняться огню, да и кинул тлеющие травы в лаз. Когда дым поднялся и окутал бук сизой пеленой, Скиталец ушёл к спутникам на край холма. Слезились глаза его, раскраснелись белки, но смотрел он прямо на дерево, будто не замечал ничего, лишь моргал чуть чаще. Взял меч в одну руку, во вторую – топор. Долго боролся с собою Пичужка, а всё же не выдержал, спросил шёпотом:

– Вам же больно в дыму. Как сражаться будете?

– Терпимо.

Рутка стоял чуть позади, бледный на лицо, ни жив ни мёртв, держал факел, чтоб дать им больше света. Да только занималась потихоньку заря, и вскоре не будет в том нужды. И тут из норы раздался вой.

Ни тряски, ни шороха не было, когда показалось из провала уродливое округлое лицо. Выползло из тьмы, сверкнуло алыми, чуть светящимися глазами и полезло наружу. Голова без малейшего волоска, желейные щёки, растянутый рот. И настолько широкая шея, что терялся в ней подборок, голова будто сразу на плечах сидела. Но когда показалось тело полностью, Пичужка едва не вскрикнул от отвращения и ужаса. Не было в твари ничего человеческого, кроме лица, – из норы выползла гигантская обтянутая кожей гусеница на толстых коротких лапках.

Проклятый раскрыл пасть и показал кривые пеньки зубов. Встал на задние конечности, попытался поднять голову над дымом, но почти сразу же рухнул под собственным весом. И всё это под беспрестанный вой. Он вертелся и метался в корнях бука, пока Скиталец не вышел к нему, держа наготове меч. Проклятый не услышал его за своим же голосом, подпустил слишком близко. Но когда Скиталец занёс над его головой меч, заметил опасность. Дёрнулся, зашипел, с удивительным проворством ударил его массивным телом и пополз прочь.

Скиталец чуть не рухнул с покатого склона. Восстановив равновесие, перехватил топор поудобнее и со всей силы швырнул его в проклятого. Попал в одну из множества ног и отсёк конечность. Тварь взревела, припала на обрубок, оступившись, завалилась в сторону. Скитальцу того хватило, чтобы нагнать. Но в этот раз не рубанул он, а вонзил меч сверху вниз, пригвоздив тварь к земле за чуть заострённый, будто куцый хвост, зад. Вопль проклятого оглушил. Пуще прежнего забился он, завертелся, и Скитальцу приходилось то и дело уходить в сторону, чтобы не попасть под массивную тушу, не оказаться сбитым с ног или прокушенным. А он пытался дотянуться до топора, оставшегося под телом твари. Наконец, признав тщетность затеи, вновь схватился за меч. И надавил ногой на тушу нечисти рядом с раной. Лихо взвизгнуло от новой боли и прежде, чем Скиталец вытянул из него меч, извернулось и впилось зубами ему в плечо.

Пичужка аж вскрикнул от ужаса, но тут же зажал рот руками. Не хватало ещё внимание к ним привлечь. Однако сердце колотилось так сильно, что казалось, на другой стороне холма слышно. Скиталец же только брови ближе свёл, вероятно, сжал челюсть покрепче. Отпустив меч, выхватил здоровой рукой охотничий нож из-за пояса и вонзил его твари в щёку. Проклятый дёрнулся, зашипел, уйти попытался, но Скиталец рявкнул ему в рожу:

– Куда собрался?!

И рванул нож на себя, разрезая рыхлую, податливую плоть до распахнутой челюсти. Тогда-то проклятый и отпустил плечо врага и с хриплым воем рванул от него прочь.

Жив ещё был и боролся нечистый. Да только меч так и остался в его теле, не дав уйти. Как только тварь, извиваясь, припала к земле, Скиталец ещё и нож ему в кисть вонзил, пригвоздив к месту. Теперь как ни бился проклятый, не мог вырваться. И уже спокойно подобрал Скиталец топор, подошёл к нему и вогнал лезвие в голову.

Всё стихло. Пичужка дёрнулся было подойти к наставнику – хотелось помочь ему, рану осмотреть, – но сам же себя на месте удержал. Зачем беспокоиться о нём? Не лучше ли будет, если погибнет? Нет, смерти ему он всё-таки не желал, но если рана серьёзной окажется и это заставит Скитальца уйти на покой… Не лучше ли всем будет? Ему уж так точно, ведь тогда появится возможность воротиться в Церковь и остаться с отцом Радимом. Но затем Пичужка оглядел уродливое тело существа длиной в полтора человека и в обхвате такое, что двум здоровым мужикам надо за руки взяться… Вспомнил загубленных, умерших в муках девушек, вспомнил разодранную в клочья семью… И понял.

Не справится никто другой с этим, не потянет простой человек такую долю. Либо с ума сойдёт, либо погибнет в муках.

А Скиталец вытащил меч из тела убитой твари здоровой рукой. Вторую же поднял к глазам и принялся разминать пальцы, словно это могло помочь восстановиться скорее. Однако Пичужка отметил, что он уже двигает ею, а не висит та безвольной плетью. Неужто в самом деле так скоро заживают на нём раны?

За мыслями своими он совсем о Рутке забыл. А тот в ужасе глядел на обезглавленную тушу – бледный, зелёный аж – и дышать боялся. Посветлело уж совсем, и Пичужка заметил следы рвоты у него на губах и на вороте рубахи. Что ни говори, а мерзко всё же тварь выглядела. Неужто все лиха такие?

Набравшись смелости, Пичужка подобрался к Скитальцу, рассмотрел тварь поближе и спросил:

– Что же это, лихо было?

– Лихо, оно самое.

– Но как же оно… Это…

– Мы про увечных спрашивали: калек, слепых, немых, такими родившихся. А этот, поди, всего-навсего образина в прошлом, над которым девки смеялись. Вот он им рты и сшивал, чтоб смеяться не смели, и глаза, чтоб не глядели на его уродство. Скорей всего, он их не только калечил, но и кой-чего пострашнее делал.

И Скиталец пнул нечисть по отростку, торчащему из брюха. Хоть и отвечал он, но отстранённо как-то, словно мыслями не здесь был. Взгляд его – цепкий, пристальный – блуждал по холму. И всё мрачней и ярче горели алым глаза, будто закипала в уме его какая-то страшная догадка.

– Эй, Рутка! – позвал он вдруг. – Подойди.

Парень вздрогнул, пуще прежнего побелел, но ослушаться не посмел. Пока шёл, оступился – заплетались и дрожали ноги. Перед самим Скитальцем он вдруг рухнул на колени, склонил голову. На убитую тварь взглянуть не хватало духу.

– Я вот всё думаю, – заговорил Скиталец, и затаённая угроза звенела в его голосе. – Крупновато лихо, чтоб по деревням незамеченным ползать. Да и не может оно перемещаться, держа в руках что-либо. Как же оно девок похищало?

– Почём же мне знать? – пролепетал Рутка.

Скиталец бегло глянул на него, окатив презрением, и снова осмотрел холм. Задержал внимание на норе и корнях бука. Пичужка проследил за ним и лишь теперь, в рассветных сумерках, разглядел: лежало там что-то, скрытое в невысокой траве. Сглотнув, сам подошёл, не дожидаясь приказа, ведомый любопытством. Ведь раз убили тварь, нечего уже бояться, верно? Да и помнил он, что мужчин лихо не трогало, а всё одно замирало сердце, когда к норе подступил. Изучив внимательно землю вокруг, он подобрал и поднял повыше, чтоб Скиталец увидел тоже: свежие пеньки разодранных верёвок и мешки. Небольшие, много в таких не унесёшь, зато…

– Ах вы, суки драные… – прорычал Скиталец тихо, и Рутка отшатнулся от него. – Не сами девки уходили, не лихо их похищало, а вы! Вы ему на корм соседей крали.

– Да с чего вы взяли?! – заорал Рутка, отползая. – Подумаешь, мешки и верёвки, мало ли откуда они взялись!

– Не держи меня за осла! Вы их связывали и сюда тащили, а мешки на голову, чтоб не видели они, что люди это. А потом связанными же и бросали здесь, боялись, видать, что и вам достанется.

– Да несвежее это, ещё с тех лет, поди, когда своих отдавали!

– Своим головы в мешки прятали, когда знали они, куда шли?! Да эта скотина без вашей милости и не опасна, поди, была! Трусливая тварь сбежать пыталась.

Рутка отползал от Скитальца всё дальше, таращась на того полными ужаса глазами, настолько выпученными, что вот-вот, казалось, выкатятся. А Скиталец наступал – медленно, но неотвратимо, и всё ярче горел его взгляд яростью, и всё менее человечно звучал голос, став похожим на собачий рёв.

– Вы его прикормили. Вы столько жизней загубили.

– Да при чём здесь я?! – визжал Рутка.

– Дорогу знаешь, бывал здесь. Скажешь, не за тем?!

– Помилуйте!

– Обойдёшься.

Он поднял меч. Рутка вскочил, и Скиталец рубанул по нему, разрезая тело напополам. Верхняя половина рухнула, за ней и остальное. Пичужка распахнул рот, чтобы закричать, но ужас парализовал, сдавил горло, не давая даже вдохнуть. Глазам тяжело поверить было, так быстро всё произошло.

«Человека. Он убил человека. Не проклятого… человека».

Как рыба, глотал он судорожно воздух, не в силах ни пошевелиться, ни отвести взгляд. Мир сузился, потемнел, будто утренний туман взял их в тиски. И в голове стучала набатом, пульсировала вместе с биением сердца одна лишь мысль:

«Он чудовище, чудовище, чудовище!»

Скиталец же вернулся к телу проклятого, вытащил топор. Примерился и отсёк тому голову в три размашистых удара. Вытер оба оружия о тушу, не забыл и нож забрать. Подхватил обрубок за верхнюю челюсть, швырнул Пичужке. Тот не шелохнулся, и голова упала к его ногам.

– Забирай и уходим отсюда.

Пичужка так и не пошевелился.

– Идём! – рявкнул Скиталец.

И тут уже Пичужка подобрал дрожащими руками голову, преодолевая брезгливость, и поплёлся за наставником на негнущихся ногах. Голову старался держать подальше от себя. Скиталец же подошёл к телу Рутки, подхватил и закинул верхний обрубок себе на плечо. Пичужка ещё сильней на него вытаращился. Голос сипел и звучал едва-едва, когда он вопрос задал:

– Зачем это?..

– В деревню отнесу, покажу, что с ним стало.

«Не похоронить даже. Показать!»

Никогда ещё не боялся он Скитальца так сильно, как в эти часы. Будто лишь теперь осознал, с кем на самом деле имеет дело. Бежать, бежать бы от него, как можно дальше бежать… Но страх, теперь не только перед миром и одиночеством, перед тяжкой долей беспризорника, а перед гневом его, сковывал и превращал в послушную овцу. На заклание поведёт – и то пойдёт послушно. Ненавидел он себя за тот страх, презирал, а всё одно – делал, что велено.

Скиталец шагал быстро, и приходилось бежать, чтоб поспевать за его широкой поступью. Пичужка не запомнил в ночи дорогу, но наставник пересёк лес уверенно, и рассвет ещё отгореть не успел, как вышли они к лошадям. Почуяв запах крови, те взвились, встали на дыбы, рванулись на привязи, заходясь истошным ржанием. Но страх их ещё сильней разозлил Скитальца. Грубо рванув кобылу свою под уздцы, он велел ей притихнуть. Затем обвязал тело Рутки верёвками, закрепил у седла, запрыгнул верхом. Забрал у Пичужки голову лиха и велел на коня взбираться. Задача не из простых выдалась, ведь бесновались животные от запаха, пришлось Скитальцу и второго скакуна под уздцы держать, чтобы Пичужка залезть на него смог, не угодив под копыта. А он торопился, жалел себя и животину, оттого ещё больше ошибок допускал, а Скиталец ярился сильней.

Как окончили сборы, он ударил лошадь пятками в бока, и та рванула с места, хрипя от ужаса. Чуя тёмную и алую кровь, скакала она как никогда скоро, гонимая страхом. Никто не посмел препятствовать, когда въехали они в деревенские ворота. Ранний был час, горело ещё небо рыжим всполохом рассвета, но жители села выскочили из домов и дворов, побросали дела свои, ведомые любопытством. В церкви забил колокол, как на пожаре, созывая и остальных. Когда Скиталец выскочил на главную площадь перед домом старосты, за ними следовала уже целая толпа. Скиталец остановил лошадь, спрыгнул с неё и кинул к ногам собравшихся голову лиха. Народ оторопел, никто и охнуть не смел, глядя на катящийся по пыльной земле чудовищный обрубок. И когда разглядели его достаточно, Скиталец закричал, надрывая глотку:

– Вот он, ваш бог! Тот, кому вы поклонялись и людей – своих и чужих – на убой таскали! Я забил его, как скотину! Вот чего стоила ваша вера!

Толпа зароптала, заголосила, кто-то закричал то ли гневно, то ли испуганно, и шум всё нарастал. Пичужка, сидя верхом, остался позади: возвышаясь над головами собравшихся, он видел и слышал всё. Видел, как переглядывался встревоженный люд, как помрачнели мужики, как тихо заплакали женщины. Скиталец же распустил верёвки, сковывающие тело Рутки, позволил тому рухнуть на землю. Перевернул его лицом вверх и наступил сапогом на грудь.

Тут же взвизгнула толпа, заорали истошно женщины, раздался детский плач. Мужики заголосили громче, гнев и ярость звучали в их голосах. Но все стихли, стоило заговорить Скитальцу:

– Сегодня я убил вашего бога. Его тело осталось там, где вы приносили ему жертвы. Так сходите и убедитесь сами, чему вы поклонялись! Я знаю и чем вы промышляли, и что тварь эту прикормили, силой её наделив. Так знайте, что мёртв он – за ваши грехи! Как платили жизнью других за благополучие своё, так и он поплатился за чужое горе! Вот чего вера ваша стоила… – повторил он тише, как назидание. – И покуда жив я, каждого мнимого бога и паству его ждёт такой же исход!

Глаза Скитальца пылали алой злобой. Дрожа от гнева, он подошёл к голове лиха и пнул её ещё ближе к людям как напоминание о том, сколь бессильны и ничтожны их боги. Толпа завыла и застонала, закричала от обиды и отчаяния, уже в открытую ревели бабы. Пичужка же смотрел на Скитальца и ярость, застывшую в его глазах, видя, что глумится он над чужой болью. Смотрел на людей, глядящих на спасителя своего с ужасом, на голову лиха, на изувеченное тело юноши. Смотрел на искажённые горем лица, на слёзы старух и детей…

И думал, что никогда не станет таким, как он.