Морен разбил лагерь прямо в лесу, у реки, чтобы они могли переждать немного и дать Охотникам уйти подальше, потерять их из виду.

– Они не знают, что мы по реке ушли, – объяснил он Ирису. – Будут искать на дорогах. А мы пойдём окольными путями, через лес.

– Без коня? Пешком? – удивился тот.

– Надеюсь, что нет. Я видел, как часть лошадей сбежала по мосту. Может, мне удастся дозваться своего коня, если он был среди них. Если нет, пойдём пешком до ближайшего поселения. Ты знаешь что-нибудь поблизости?

Ирис призадумался, затем покачал головой.

– Знаю, что есть, но не знаю, как добраться и в какую сторону вообще идти.

Морен был осведомлён лучше, да и карту вместе с сумками успел прихватить. Но всегда существовали мелкие деревушки или одинокие заимки, которые на картах не указывали, и знали о них лишь местные. На то и надеялся, да надежды не оправдались.

Сам он холода не боялся, поэтому отдал Ирису плащ. Тот оказался мальчику впору из-за высокого роста – с Мореном он уже почти сравнялся. Когда подрастёт и вытянется, перегонит его, если, конечно, доживёт до того дня. Морен даже не стал спрашивать, зачем его нарядили в девушку, – и так очевидно было. Парень на деревне должен постоянно на воздухе трудиться, работать в поле и за скотиной ходить, помогать отцу в ремесле. Его в тереме не спрячешь, а вот дочь… дочь можно и схоронить от чужих глаз до самого замужества. Её дело за шитьём и пряжей сидеть да за материнской юбкой ходить. Коли семья богатая, будущую невесту из дома и не выпускали, за редким исключением, чтоб не сглазили и не украли или, хуже того, – не попортили. Да и волосы под платком спрятать легче.

– Сестра твоя такая же? – поинтересовался Морен, когда закончил разводить костёр и сооружать настил из еловых веток.

Весна хоть и пришла на порог, а в лесу всё ещё снег лежал и иногда с неба падал.

– Да.

– И как же отец вас замуж выдавать собирался? Особенно тебя.

– Не знаю, – признался Ирис с тяжёлым вздохом. – Может, надеялся – смолчат, чтоб избежать позора. От отчаяния и не на такую глупость пойдёшь.

Морен отдал ему скудные запасы вяленого мяса, а сам ушёл в лес поохотиться. И пока искал следы, то и дело пытался дозваться своего коня свистом. Но, разумеется, никто не откликнулся. Куцик тоже пропал.

– Вы за него не волнуетесь? – поинтересовался Ирис, тоже заметив отсутствие птицы поутру.

– Нет, – солгал тогда Морен. – Куцик нас сам найдёт. Всегда находит.

Воротился он лишь к обеду, с тушей убитого белого зайца и окончательно отчаявшись дозваться скакуна. Ирис смотрел на подстреленного из арбалета зверя с ужасом, и Морен невольно подивился:

– Ты что, животных никогда не резал? В деревне же вырос.

– Нет, – признался тот. – Папка на охоту не ходил, а если и резал кого, то нам с сестрой не давал смотреть.

– Что же, и силки ставить не умеешь?

Тот распахнул глаза ещё шире.

– Нет. Да как это?.. Жалко ведь.

Морену пришлось освежевать зайца самому. Пожарив тушку на костре, он отдал всё мясо Ирису. Но едва тот утолил голод, как Морен сообщил, что им пора сниматься с места. И что идти, скорее всего, придётся до самого утра, если не найдут убежище.

– Днём огонь издали не так видно, – пояснил он. – Ночью же будет бросаться в глаза даже в лесной чаще. Поэтому костёр разожжём, только когда совсем невмоготу идти станет.

– Мы должны вызволить Астру, – потребовал Ирис.

– Вызволим. Но сначала надо спастись самим. А ей – раз живой забрали – ничто не угрожает. Да и куда её увезли, мы знаем. Нам бы только коня раздобыть. Без него до Липовца не доберёмся.

Хоть Морен и сказал накануне, что искать их будут на большаках и тропах, всё равно повёл Ириса через лес к дороге: прячась в чаще, следовало держать её в поле зрения, иначе заблудиться – раз плюнуть, даже ему. Этой дорогой Морен добирался в Камыш и помнил, что она широкой лентой тянется через еловый лес и уже к утру должна бы из него вывести. Но для начала её саму или ведущие к ней тропы следовало отыскать. А к сумеркам им этого так и не удалось. Темнело скоро, но ночь выдалась облачной да светлой, и на ночлег решили не вставать, продолжили идти. Везло им, да и весна близилась, суровая зима отступала, и хоть лежал ещё снег, а не холодил воздух. Тревожило только, что Ирис остался без шубейки, а кожаный плащ не грел так, как должно в такую пору. Но Ирис не жаловался, и хоть Морен слышал, как урчит от голода его живот и стучат от ветра зубы, тот не канючил, шёл молча, берёг силы. Упорства и норова ему было не занимать.

И ещё до полуночи вышли они к тонкой лесной тропе, а та привела к одинокой заимке посреди чащи. Окна в доме были черны, дверь приоткрыта, свет не лился. Но когда подошли ближе, чей-то силуэт мелькнул в проёме, точно ожила и зашевелилась темень. Оба замерли, Ирис охнул от страха. Морен преградил ему путь рукой, всмотрелся в дом и вслушался. Никаких признаков жизни, одна только тьма. Не дождавшись ничего, Морен велел Ирису не подходить ближе, а сам скинул с плеча седельные сумки и, крадучись, направился к дому. Обнажил меч, заглянул в окно, стараясь не выдать себя, но разобрал лишь шевелящиеся тени. Подобравшись к двери, осторожно приоткрыл её и наконец увидел.

Огромный волколак пожирал нутро женщины, лежащей перед ним на столе. Чавкающие звуки перекрывало жадное сопение. Свежее мясо исходило паром и перебивало для проклятого все прочие запахи. Но всё же он заметил движение, направил кровавый, светящийся взгляд в дверной проём. Распахнул пасть и кинулся.

Морен был готов. Встав твёрже на ноги, он распахнул дверь, открывая волколаку путь. И как только тот прыгнул, выставил меч, позволяя зверю напороться на него. Лезвие вонзилось в плоть, горячая кровь хлынула на руку, но Морен надавил сильнее, вгоняя сталь глубже. Волколак утробно заскулил, мышцы его обмякли, взгляд остекленел. Опустив оружие, Морен позволил телу проклятого соскользнуть с лезвия и, когда оно рухнуло на порог, одним ударом отсёк голову.

Ирис стоял в стороне и боялся дышать. Лицо его так побелело, что сливалось с волосами и снегом на еловых ветвях. А Морен вытер меч о шкуру волколака и вошёл в дом.

Женщина, к его ужасу, была ещё жива. Сухие губы чуть шевелились, грудь вздымалась, а полные слёз глаза, широко распахнутые, следили за ним. Морен подошёл к ней, снял перчатку и прижал ладонь к остывающей щеке, окинул взглядом тело. Развороченное ниже рёбер нутро, поеденные кишки и внутренности – казалось чудом, что она ещё дышала. Но ни один лекарь не был в силах исцелить такое.

Подняв голову, Морен встретился глазами с Ирисом, замершим на пороге. Весь его вид говорил о том, что он готов разрыдаться от ужаса. Немногое удавалось разобрать в потёмках, но взгляд его приковался к несчастной женщине, точнее, к её лицу – ниже он боялся смотреть.

– Что с ней теперь будет? – спросил он сипло.

– А сам как думаешь? – с тяжёлым сердцем ответил Морен. – Ни один лекарь здесь не поможет. Либо мы убьём, либо сама умрёт, только в муках.

– То есть как мы?..

– Выйди, – приказал Морен.

– Неужели совсем ничего нельзя сделать?! – возмутился вдруг Ирис.

– Я слушаю. Что ты предлагаешь?

Но Ирис молчал, хотя по глазам было видно, как лихорадочно сменяются мысли в его голове. Морен выждал немного и повторил настойчивее:

– Выйди. Не тяни время.

Ирис взглянул на него с обидой, но не ослушался. Вышел и сел на крыльцо, как можно дальше от тела волколака. А Морен встретился глазами с умирающей. Не было в них обиды или осуждения – одно лишь понимание да смирение. Едва-едва, истратив остатки сил, кивнула она ему, будто дала разрешение. Морен стиснул зубы, приставил остриё меча к груди – туда, где сердце. Женщина устремила взгляд в потолок. Но пока Морен решался, пытаясь преодолеть себя и надавить на рукоять, несчастная испустила дух. Последнюю милость оказала ему, избавив от тяжкого греха. От сердца отлегло.

Когда Морен вышел из дому, Ирис сидел на крыльце и пытался утереть рукавом не унимающиеся, бегущие по щекам слёзы. Глотал их, тихо икая, и вдруг улыбнулся, завидев его.

– Я всё заплакать не мог. А теперь остановиться не могу, – признался он.

А Морен подумал, что Ирис не по людям этим – незнакомым ему – слёзы льёт, а по себе и родным. Не сумев оплакать их тогда, делал это теперь, жалея себя и кляня свою долю. Сам же Морен не чувствовал горечи – высохло всё внутри, как на пепелище.

– От слёз порой легче становится, – подбодрил он как умел.

А сам силился воскресить в памяти, как оплакивал своих родных и оплакивал ли их вообще, что тогда чувствовал. Но уже и лиц-то их упомнить не мог… Оттого и слова его прозвучали неуклюже как-то.

– Ты всё же убил её? – осведомился Ирис.

– Нет, сама умерла.

– И часто тебе такой выбор приходится делать?

– Чаще, чем мне бы того хотелось.

Морен сел рядом с ним, закрывая собой от его взора мёртвого волколака. К сему часу с неба пошёл мелкий колючий снег, но оттого лишь светлее стало вокруг. Ветер стих, умолк в ночи и чернеющий стволами лес. Дымка снегопада, покойные тёмные ели, серое, как зола, небо… И смерть людей, о которой никто даже не узнает, окромя их двоих.

– Давай её похороним? – предложил вдруг Ирис.

– Куда и как? Вокруг снег, земля промёрзла. Волки всё равно отроют.

– Нет близ Камыша волков, никогда о них не слышал. А в доме наверняка лопата есть. Давай хотя бы в снег? Всё лучше, чем просто так оставлять.

– За сестрой в Липовец, смотрю, уже не торопишься?

Ирис опустил взгляд, тихо молвил:

– Дойдём ли? Пешком, по снегу, без лошади…

Морен тяжко вздохнул. Мысленно он признал правоту парня сразу и спорил скорее по привычке. Какой смысл беспокоиться о мёртвых, когда самим бы таковыми не стать? Но сейчас…

– В доме заночевать сможешь? – спросил он, раздумчиво глядя в пустоту. – Я его осмотрел бегло, и, судя по одёжке – целой и рваной, – это муж с женой были. А значит, не осталось у него живых хозяев.

Ирис кивнул.

Лопата нашлась в пристройке-кладовой. Морен сам отнёс тела в чащу. Близилась весна, так что даже в лесу сугробы лежали неглубокие, но он сумел найти подходящее место, чтобы скрыть мертвецов. Женщину похоронил под деревом, волколака закопал отдельно. Провозился долго, и, хоть холода не чувствовал, пальцы успели онеметь от ветра и едва слушались. К тому часу, когда он воротился, Ирис отыскал лучину в доме, запалил её и растопил очаг.

Из найденных продуктов приготовил похлёбку. Нагрел воду и даже отмыл кровь со стола и пола, насколько смог. Морен не видел, как тот работал и чего ему это стоило, но приметил засохшую кровь под ногтями и бледнющее, пожелтевшее лицо парня.

«Хозяйственный, – отметил про себя Морен, не зная, правда, как к этому относиться. – И не побрезговал ведь. А зайца резать боится».

Морен уселся за скоблёный стол, в который навечно впиталась алая кровь, осмотрел небольшой, хилый домишко да неприхотливый скарб и завёл разговор:

– Ты знаешь, кто здесь жил? Может, слышал о них?

– Нет. – Ирис сел перед ним. Положил было руки на стол, но отдёрнул тут же, опустил голову, словно стыдно ему стало. – Я вообще мало кого в Камыше лично знал. Да и меня мало кто знал, всё больше родителей моих, а меня – как их дочь старшую.

– В сундуках копался?

– Нет, – подивился Ирис. – Только в утвари.

Морен не побрезговал – сам залез в сундук, перебрал вещи. Нашёл тёплый зипун, отдал Ирису.

– Держи. Он хоть и женский, зато впору будет.

– Вы совсем мёртвых не уважаете?

Ирис взглянул на него с укором. Но обновку принял, стянув неохотно плащ Морена, чтобы вернуть ему.

– Им оно уже без надобности. О живых думать нужно, кого ещё можно спасти. Ты пока ещё живой. Ешь и ложись спать. Утром дальше отправимся.

Морен отказался от еды, заночевать решил на лавке у двери, уступив Ирису единственную постель. Смежил веки и задремал тут же. Ирис же, укрытый зипуном, ворочался долго. Перед глазами всё стояло лицо умирающей женщины, которое в дрёме сменилось лицом матери, умоляющей спасти сестру и его самого. Вот только во сне обращалась она не к нему, а к другому. И отчего-то ранили её слова, будто сам он не мог никого защитить, в свои-то пятнадцать лет. Среди жара и огня мать винила его, что он не смог уберечь их, обратив простой сон в кошмар.

Так продолжалось до тех пор, пока Ирис не понял, что задыхается. Дым из сновидений душил его в яви, не давал сделать вдох, свинцовой тяжестью осев на груди. Морок рассеялся, сон ушёл, но тяжесть никуда не делась. Она словно отнимала силы, не давая пошевелить рукой. Пришлось приложить недюжинные усилия, чтобы разорвать морок и связывающие тело нити дрёмы. Но когда Ирис распахнул веки, то увидел лежащую у себя на груди косматую голову. Округлыми красными глазами она смотрела на него, изучая.

Ирис заорал от ужаса так громко, как никогда в жизни. Забрыкался, пытаясь смахнуть голову с себя, и когда ему удалось, та рухнула на пол с глухим стуком. Раздались ворчание, шорох, но Ирис запутался в зипуне, случайно пихнул руку в рукав и едва сам не повалился с койки. Морен подлетел к нему, схватил за плечи, пытаясь успокоить, и Ирис, запинаясь, закричал:

– Голова, на мне лежала голова! Она моргала!

– Голова? – переспросил удивительно спокойный Морен. Ирису даже показалось, что он забавляется. – Человеческая?

– Да!

Ирис чуть ли не скулил от ужаса. Морен же оглядел дом и вдруг обратился к кому-то, повысив голос:

– Выходи! Мы здесь не по твою душу, случайно оказались рядом. Если не станешь нападать, то и мы не причиним вреда. Видишь же, как парень напуган? Извинись перед ним. Не заставляй тебя выкуривать. А то я ведь могу и поджечь дом, когда уходить будем. Прошлым хозяевам он уже без надобности.

– Не надо поджигать! – раздался вдруг мужской голос из-под пола и эхом разнёсся по стенам. – Я здесь хозяин!

Половицы заскрипели, хотя никто по ним не ходил, зашевелились. Одна из них, в самом углу, приподнялась, и наружу выползла длинная белая рука, худющая, словно паучья лапа. Следом показалась и косматая голова, затем остальное тело, но лишь по пояс. Не сразу осознал Ирис, что существо, явившее себя, вытягивается, прямо у него на глазах становясь длиннее, пока макушка не уткнулась в потолок. Будь он изначально такого размера, ни за что бы не уместился под полом.

Это оказался сухой старичок с косматой седой бородой и всклокоченной гривой сивых волос. Из одежды на нём была лишь холщовая рубаха, серая от времени, грязи и пыли. Нос картошкой сильно выделялся на худом морщинистом лице и придавал ему забавный, даже добродушный вид. Но из-под опухших, морщинистых век смотрели красные глаза проклятого.

– Не бойся, Ирис, – успокоил Морен, скрестив руки на груди. От глаз его расходились лучики морщинок, как при улыбке. – Это домовой. Он лишь хочет казаться страшным, а на деле безобиден.

– Ты прости, малец, что напугал тебя, – обратился к Ирису домовой, глядящий сверху вниз и всё ещё кажущийся устрашающим из-за своих размеров. – Но ты странной такой, я поближе разглядеть хотел. Вроде и нашего племени, а вроде и не наш.

– Я не проклятый, – объяснил Ирис, успокоившись окончательно.

Домовой посветлел лицом, растянул губы в радушном приветствии, но взгляд его сделался разочарованным.

– А ты? Скиталец, да? – Он обернулся к Морену. – Одежды чёрные, лицо скрыто, меч на поясе, из сумок травами несёт. А ещё видел я, как ты Фаддея зарубил.

– Фаддей – это волколак? Прошлый хозяин дома?

– Я тут хозяин, – раздражённо повторил домовой. – А они с женой так, пришлые. Мой это дом! Я его своими руками построил.

– Как звать-то тебя?

– Кузьма я, – тут же подобрел домовой.

– Меня Морен зовут. А с парнем, я смотрю, вы уж знакомы, – усмехнулся Морен и вдруг обратился к нему: – Ирис, есть в доме молоко? Не находил случаем? Если видел, достань, пожалуйста. Думаю, мы вполне можем сесть за один стол и побеседовать.

Домовой тут же заулыбался, крайне довольный предложением.

– Есть молоко. В леднике, в погребе. Не побоишься спуститься? В кладовой лаз. Мне туда не добраться.

К тому часу, как Ирис воротился, Морен отодвинул стол к противоположной стене, поближе к домовому. Из своей дыры тот, судя по всему, выбраться не мог или не хотел, зато уменьшился до такого росту, как если бы невысокий человек решил отужинать стоя. Ирис поставил перед ним крынку с холодным молоком, и домовой облизнулся. Ладонь его стала больше, словно лапища, когда он ухватил глиняный кувшин, будто тот был чашкой, и в несколько глотков осушил до дна. Ирис, всё ещё растерянный, робко опустился на лавку подле Морена, что наблюдал за проклятым с усмешкой в серых глазах.

– Давно тут живёшь?

– Немало. Вёсен сорок уж, может, боле.

– Расскажешь теперь, что случилось здесь? – напомнил Морен, когда домовой закончил трапезу.

Белая полоска молока осталась на усах домового, довольного, словно сытый кот. Он даже жмурился похоже.

– Что тут рассказывать? – начал Кузьма. – Пришлые они, из деревеньки, что за лесом. Сосновка моя родная. Баба пила не просыхая, вот их и выгнали. Ещё бы, позор такой. Она и здесь пить пыталась, да где ж тут надыбать того?.. Фаддей её поколачивал, а толку? Не дружны они были. Я лихой час думал, оттого и пьёт она, чтоб рожу его не видеть. А в другой час смотрю: любятся, милуются. И всё ж она тихая была, а он чуть что – кулаком по столу. Трусливый, падла, мужику слова поперёк не скажет, а как с ней…

Кузьма притих, взгляд его красных глаз упал на угол, в котором стояла пустая, необжитая люлька.

– Ребёночка она хотела. Долго не могли зачать. А как вышло, так расцвела аж. Нежная такая стала, ласковая… А он наоборот – озлобился. Тяжело им тут жилось: вдали да на отшибе, изгои, считай. Выживали тем, что добыть могли да в деревне выменять. Я ей помогал по хозяйству, чем мог, но сам понимаешь.

Он снова замолчал, будто припоминая что-то. Морен не торопил, Ирис тоже слушал затаив дыхание.

– Не одним днём он обратился, – молвил Кузьма тише. – Долго лютовал да бесновался, пока шерстью не покрылся. В последние дни она уж и думала за помощью бежать, да по снегу, с пузом так и не решилась. А может, и решилась, да поздно. Вон он каким зверем обернулся. Я не рискнул сунуться, боялся, как бы меня самого не задрал…

Взгляд домового остекленел, вновь упёрся в угол с люлькой.

– Видел я, как ты его зарубил и как она дух испустила. Знаешь, может, оно и к лучшему… Малютку жалко, да куда ему с такими родителями? Одно горе с таким отцом. Он ведь с него её жрать начал.

Ириса передёрнуло и, кажется, замутило даже. А домовой сделал ещё глоток из крынки, допивая последние капли.

– А вы как сюды забрались? – полюбопытствовал он.

– От Камыша шли, – честно поведал Морен. – Да заплутали в лесу.

– Камыш? – удивился Кузьма. – Это на том островке деревню отстроили? Ну дают!

– Давно уж. Ты сколько лет назад обратился?

– Будто я считал, – проворчал домовой, обиженно надувая усы. – После меня дом долго пустовал, один я за ним следил да ухаживал. Потом охотники здесь стали на зимовье оставаться. Затем эти пришли… с год, может, как. Вторую зиму здесь встретили.

– Говоришь, деревня тут рядом? Покажешь дорогу?

– Сосновка, да, – подтвердил домовой. – Дорогу не покажу, но направление укажу. Недолго тут, коли утром выйдете, дотемна будете. Фаддей, ежели туда ходил, летом одним днём ворочался.

– А вам тут не одиноко? – поинтересовался Ирис. – Могли бы с нами пойти.

Кузьма взглянул на него с удивлением, будто только сейчас увидел.

– Мне-то? В моём доме?! Вот ещё… – Помолчал, зыркая недобро, но добавил тише: – На душе всегда радостней, когда тепло да уют и говор людской под боком. Я, может, и не разговаривал с ними, а всё ж чужую речь да воркования люблю слушать.

– Так почему не воротитесь в Сосновку? – настаивал Ирис. – Вы разве не оттуда? Нашли бы там пустой дом или к другой какой семье подселились бы…

Домовой уставился на него с возмущением и обидой, так что Ирис весь сжался с виноватым видом. Морен едва сдержал смех и пояснил:

– Он не может. Домовой привязан к дому. Врос в него телом, как дерево корнями. Захочет – и то не уйдёт, разве что на тот свет.

– Не дождёшься, – фыркнул домовой. – Я ещё вас переживу.

– Да и что ему делать среди людей? – продолжал Морен уже серьёзнее. – Неспроста он опасался, что я дом сожгу. Домовые к людям не со зла тянутся, им вполне хватает той пищи, что они со стола да из погреба подворовывают. Но люди их всё равно боятся. И, обнаружив домового в своём доме, предпочитают тот сжечь. Иначе от домового не избавиться.

– А я ещё пожить хочу, – буркнул Кузьма. – Ты уж не жги дом, а? – обратился он к Морену. – Авось ещё кто подселится.

– Не сожгу, не бойся. Я не убиваю проклятых, которые не вредят людям.

Кузьма закивал довольно, приподнял усы в улыбке.

– Хороший ты, не то что некоторые.

– Да и с нашей стороны было бы невежливо, – добавил Морен с лукавой усмешкой, коей так и лучились глаза, – вредить хозяину, что нас принял и обогрел.

Кузьма так и зарделся, словно девица.

– Да что уж, – махнул он рукой смущённо. – Нам, своим, вместе держаться надо и помогать друг другу, коль уж одной крови.

Морен с трудом удержал лицо, так сильно покоробило его сказанное. Задело за живое, садануло по застарелой ране то, что домовой причисляет его к своим. Но он промолчал, не стал обижать радушного хозяина.

В путь выдвинулись с первыми рассветными лучами: после снежной ночи облака расступились, и весеннее солнце вновь засияло на голубом небе, пробудив ото сна самых ранних птиц. Кузьма позволил забрать из дому всю провизию, какую могли унести, и тёплые вещи, что пришлись Ирису впору. Укутавшись в зипун, он спрятал волосы под шалью и вновь стал похож на девушку. А уж когда опускал очи долу, и вовсе было не отличить.

К дороге вышли ещё до полудня, но Морен не позволил ступить на неё – повёл вдоль. Сказал, что в чаще звуки разносятся на славу и всадников они услышат ещё издали, а от пеших уж как-нибудь отобьются. Зато в густом лесу легче будет схорониться и следы на снегу не так бросаются в глаза. Кузьма велел пройти по дороге на запад до первой развилки, а там повернуть. Скрылось за облаками солнце, утихли разбушевавшиеся поутру птицы, вновь окутала лес тишина. Лишь снег хрустел под ногами, да редкий ветер колыхал еловые ветви. Оттого лошадиное ржание и голос донеслись до них ещё издали.

Морен напряг слух, понял вскоре, что всадник приближается к ним, и за шиворот потащил Ириса глубже в чащу. Найдя ель погуще, спрятал его в корнях, схоронился сам. Затих, ожидая, когда одинокий – судя по эху – конный проедет мимо. Но когда звуки стали ближе, Морен заподозрил неладное. И наконец узнал свой собственный говор.

– Пошла, пошла! – повторял кто-то его же голосом, на его же манер.

Морен усмехнулся, взглянул на испуганного Ириса. Смело вышел из укрытия на дорогу, по которой брёл одинокий серый конь, отвечающий на понукание недовольным ржанием. А на крупе его сидел Куцик, который и подгонял потерянного.

– Пошла, пошла!

Морен подбежал к нему, готовый рассмеяться от счастья – грудь так и распирало. Поддавшись порыву, он схватил птицу в ладони, поднял над головой и воскликнул:

– Куцик, чудная ты птица!

Притянул к себе и поцеловал в макушку. Отпустил тут же, и Куцик, взъерошенный, опустился к нему на плечо, выражая напускное недовольство.

– Пошла, пошла, – повторил птиц тише, втягивая голову и пуша перья.

– Он что, от самого Камыша её гнал? – подивился подошедший Ирис.

– Похоже на то. Сообразил же, – выдохнул Морен, всё ещё не пришедший в себя от радости и восторга.

Он оглядел дорогу справа и слева, выхватил из поясных сумок дольку подсушенного яблока, повёл ею перед мордой коня. Тот потянулся за лакомством и позволил увести себя в чащу. Ни седла, ни уздечки на нём не было, но Морен считал это меньшей из бед. Когда дорога оказалась достаточно позади, чтобы ветви елей скрыли их от глаз, Морен отдал коню угощение, придержал его за морду и велел Ирису:

– Взбирайся. Без седла далеко не уедешь, но всё же дальше, чем на своих двоих.

– А как без стремени? – переспросил растерянный Ирис. – Я и с седлом-то не умею.

– Завались грудью и подтянись до живота, потом ногу перекинешь. А я придержу пока, чтоб на месте стоял.

Ирис попробовал сделать как велели. Тэнгрийский жеребец был высоким, но и Ирис ростом перегнал сверстников, поэтому подпрыгнул и навалился на него без проблем. Даже подтянуться смог, а вот дальше неуклюже и несмело попытался развернуться, чтоб ноги закинуть, но едва не соскользнул обратно в снег. Морен успел поймать и придержал, пока Ирис не сел окончательно. Конь при этом шагнул вперёд, и юный наездник, испугавшись, вцепился в гриву изо всех сил. Когда оба успокоились, Морен достал ещё угощение и, поманив коня, повёл вдоль дороги. Иногда подзывал свистом, и тот послушно бежал за хозяином.

– Красивая… – выдохнул Ирис, когда немного попривык к высоте и перестал бояться. – Я таких коней прежде не видел. А имя есть?

– Нет имени.

– Почему? – удивился он.

– Они мрут чаще, чем мне бы того хотелось.

Ирис помолчал немного, осмысливая жуткую правду, затем спросил:

– А могу я имя дать? Ей бы пошло Пурга.

– Это мальчик.

– Тогда Буран. Или Сивка!

Нутро заныло от дурного предчувствия. Морену очень хотелось сказать «нет», но Куцик открыл клюв, повторил голосом парня: «Сивка!» И конь заржал, словно соглашаясь, а Ирис вторил им смехом. А ведь этот жеребец в самом деле был особенным: серый в яблоках, редкой породы, высокий, тонконогий и быстрый – его вручили Морену в благодарность и знак дружбы. Ему и самому всем сердцем хотелось верить, что именно этот конь проживёт дольше остальных. А ещё хотелось хоть как-то порадовать Ириса, смягчить горечь потери. Поэтому, скрепя сердце и глядя перед собой пустыми глазами, Морен ответил:

– Как пожелаешь.

Кузьма не обманул, и указанным путём добрались они до Сосновки ещё засветло. Вот только выходить из-под навеса еловых лап Морен не спешил. Долго всматривался в пышущую жизнью деревню и людей, снующих меж дворов, да в ленту дороги, уходящей вдаль. Но алых плащей Охотников разглядеть не удалось, и он неохотно признался:

– Нам не стоило бы сейчас людям показываться.

– Что же мы теперь, весь путь до Липовца по лесам прятаться будем? – возмутился Ирис.

– Хотелось бы, да не выйдет. До Липовца с месяц пути, а до Каменьграда и того больше.

Вытянувшееся лицо Ириса ясно дало понять, что до сих пор он не осознавал, сколь долгий им предстоит путь. Морен смиренно вздохнул.

– Без седла и уздечки всё одно далеко не уедем. Да и припасы пополнить нужно. Будем надеяться, что Охотники сюда ещё не забрели или проехали мимо.

Он дал Ирису строгий наказ: головы не поднимать, в глаза никому не смотреть, шаль не снимать. Ежели за девку примут – не спорить, да и вообще помалкивать.

Деревня Сосновка, построенная у самой кромки леса, оказалась в меру большой и давно обжитой, но постоялого двора не имела. Когда они вошли в ворота и Морен спросил у проходившей мимо бабы, где бы им остановиться или к кому можно напроситься на ночлег, она указала на дом старосты. Туда и направились.

Глава встретил их в меру радушно. Им оказался низенький мужчина с тёмной от загара кожей и тёмными же волосами, с усталыми запавшими глазами и тяжёлыми морщинами, тянущими лицо вниз. С губ его весь разговор не сходила лёгкая обречённая улыбка. Пригласив гостей в дом, он велел жене накрыть на стол, а детишек отослать к брату на ночь. Ирис подивился такому, но вопросов, благо, задавать не стал. Морен позже ему объяснит, что в некоторых деревнях до сих пор верят, будто Скиталец ворует детей или может проклясть их, если взглянет кровавыми глазами. Староста выслушал обо всех их бедах – Морен наплёл, что конюшня загорелась и животное пришлось спасать, позабыв о вещах, – пообещал к утру раздобыть уздечку и седло. Расспрашивал много: откуда и зачем в их краях, и Морен охотно отвечал, пусть и не всегда правду.

– Сироту в церковь везу. Под Липовцом, знаю, сирот любого пола принимают. Отец её волколаком стал, мать и сестёр задрал. Старшую еле отбил, тогда же и коня едва не потерял. А она вон с горя и не говорит почти, все глаза выплакала.

Последнее он бросил как бы между делом, чтобы оправдать, почему Ирис глаза прячет. Но староста и не заметил, слова Скитальца на веру принял. И даже покивал одобрительно, мол, так и надо, доброе дело делаешь. На вопрос Морена об Охотниках, не видел ли их кто поблизости, помотал головой.

– Давно уж не видел их никто. Город далеко, так они у нас нечасто бывают. Раз в дюжину лет, может, забредут.

Однако не успели ещё опустеть тарелки с ужином, как староста обратился к Скитальцу:

– Просьба у меня к вам есть. Не откажите, считайте, то плата будет за доброту нашу.

– Что за просьба?

– В доме одном тварь завелась. Раньше там Василь с семьёй жил, но как мать его померла, Василь жену с детьми забрал да в Дубрав уехал. А дом остался – хороший, добрый, крепкий. Хотели другие въехать, а там уж эта… поселилась. Сжечь надо бы, да жалко. Хороший дом.

Всё одно думал в Церковь писать, о помощи просить. А тут вас Бог послал. Не откажете в милости? – Глава с надеждой заглянул в глаза Морену. – Выгоните тварь, а?

– Домовой, что ли? – влез в разговор Ирис.

И столько детского любопытства звенело в его голосе, что староста воззрился на него с недоумением. А Морен под столом пнул парня по ноге, мол, молчи лучше, и тот поспешно опустил глаза в тарелку.

– Да мы ж ничего в том не смыслим, – оправдался староста, переведя на Морена потерянный взгляд. – Мож, и домовой. Похоже будто. Так если домовой, что же, не выкурить его? Жечь придётся?

– Погоди жечь, – успокоил Морен. – Я посмотрю, кто это, а там уж решим. Может, обойдётся.

– Благодарю, мил человек. – И глава отвесил ему поклон.

Заночевали там же, на застеленных лавках, а хозяева легли на печи. Ириса быстро сморило в тепле, и впервые с пожара в Камыше он забылся беспробудным сном. Парень сильно устал – Морен понимал это, но ещё лучше понимал, что сейчас они лишь в начале пути. Задерживаться нельзя, поэтому в названный старостой дом они отправились сразу же поутру, едва посветлело небо. Хозяйка уговаривала их обождать, хотя б пока лепёшки пропекутся к завтраку. Но Морен остался непреклонен, пообещал угощение с собой в дорогу взять.

– Как посветлеет, глаза твои прятать сложнее станет. Сам же понимаешь, неспроста тебя взаперти держали, – объяснил он Ирису, как только они вышли за порог в сизое утро.

Ирис понимал, поэтому покивал понуро и поспешил за ним. И всё же, вопреки всем горестям, сегодня он выглядел живее, чем прежде.

Дом, на который указал староста, в самом деле оказался добротным, ладным, на большую семью – немудрено, что жечь такой из-за проклятого людям жаль. Поселившаяся в нём напасть, по словам старосты, всё равно за порог не суётся, хотя сие утверждение ещё надлежало проверить. Тем более что на входную дверь повесили тяжёлый амбарный замок, а ставни на окнах заколотили, чтоб проклятая не могла выбраться. Взойдя на крыльцо, Морен велел Ирису подождать снаружи. Отпер избу ключом, который получил от старосты, и, держа руку на рукояти меча, смело вошёл.

Мебели в жилище не нашлось: всё вывез Василь, одна печь да лавки вдоль стен остались. Из-за закрытых ставень даже средь светлого утра в избе стояла темень, хоть глаз выколи. Морен крадучись обошёл комнаты. Ирис, конечно, не послушал – шмыгнул следом, ступал за ним шаг в шаг, иногда тянул руки, чтоб за плащ схватиться. Глаза вскоре привыкли к темени, и стало ясно, что в доме никого нет либо прячется тварь умело.

– Выходи, не трону! – крикнул Морен.

Руку, однако, с меча не убрал.

– Кто такой?! Зачем пришёл?! – взвыли стены нечеловеческим воем, в коем едва угадывалась речь.

Казалось, голос звучал сразу отовсюду, и стены с полом дрожали под ним. Тьма вокруг стала гуще, поглотила лавки у стен, печь, окна и двери, окутала и их с головы до ног. Ирис весь сжался, но, глянув, сколь спокоен Морен, успокоился тоже, выпрямил спину.

– Скиталец я, – ответил тот ровно. – Давеча один домовой сказал, что я с ним одной крови, а значит, помогать своим должен. Вот я и пришёл помочь тебе. Староста хочет дом сжечь, ежели не изгоню тебя.

– Пусть жжёт! – заявил голос надменно. – К нему переберусь, его деток пугать начну!

– Тогда он снова меня позовёт. И уже голову твою снести потребует. Давай попробуем по-другому?

– А как оно – по-другому?

Голос зазвучал иначе: бодро, с любопытством и явными женскими нотками. Он уже не звенел отовсюду, а шёл из конкретного места – от печки. Расступилась тьма, будто солнце вышло, обрели цвет и очертания предметы. А на печи показалась старуха. Седая, с грязными свалявшимися патлами, она лежала на животе и смотрела на них, сложив под грудью худые руки с обвисшей кожей. Словно кошка, собравшая под себя лапы. Глаза у ней были большие, красные и горели, как угли в печи, но смотрели с любопытством, а не со злобой. На вялой щеке красовалась здоровая родинка. Ирис засмотрелся на неё и не сразу разглядел в полумраке, что кожа у проклятой грязно-зелёного цвета.

Морен усмехнулся тихо и улыбнулся – лучики морщинок потянулись из уголков глаз.

– Ты не домовой, – заявил он. – Почему не уходишь отсюда?

– Как почему? Мой это дом! Муж мой своими руками его построил! – Она зашипела и выгнула спину, всё больше походя на загнанную в угол кошку. – Родила я тута, детей ро́стила, тута и умру!

– Василь – сын твой?

Проклятая опустила взгляд, поникли спина и плечи.

– Всё-то ты знаешь… Уехал Василь, да? Всех забрал… Младших так и не понянчила… Ох уж эта лихоманка проклятая… Не сказал никому сына, что стало со мной, пожалел бедную. А это кто с тобой?

Проклятая с любопытством взглянула на Ириса, будто только сейчас его заметила. И, по-паучьи перебирая конечностями, сползла с печи на пол, подобралась к ним. Одна истлевшая рубаха закрывала её нагое тело. Ирис попятился от страха, но Морен мягко придержал его за плечо, успокоил:

– Не бойся. Видишь же, разумная она. Детей любит. Кикимора это. Жива до сих пор, потому что смерти боится. Хотя давно уж пора ей на тот свет.

– Уважь старушку, – обратилась к Ирису проклятая. – Дай разглядеть тебя, красу такую.

– Я ж не ребёнок уже, – протянул тот в сомнениях.

– Чой-то не ребёнок? Ты хоть знаешь, сколько лет мне?! Все вы для меня дети! Старосту нашего, Лёшку, и того ребятём помню!

Она рассмотрела Ириса со всех сторон, улыбнулась довольно и уползла к окну. Под ним только встала на ноги и упала на лавку, сгорбилась, руки на животе сложила. Пригладила волосы, как девица перед женихом, расправила лохмотья. Ирис сел неподалёку у смежной стены. Морен же опустился перед кикиморой на одно колено, чтобы ростом с ней сравняться – даже стоя старушка едва доставала ему до груди.

– Я с тобой разговор веду, а не травами тебя выкуриваю, потому как староста сказал, что ты ещё ни одну живую душу не сгубила. На людей не кидаешься, а пугаешь только. Так зачем здесь остаёшься и понапрасну рискуешь?

– А куда мне идти, соколик? – Кикимора развела руками. Выглядела она теперь донельзя несчастной. – Здесь тепло, сытно. А в лесу с голоду точно на людей да зверьё кидаться начну.

– Чем же ты питаешься?

– Василь мне полный погреб оставил.

– Вы не хотите есть людей?

Вопрос задал Ирис, который до сих пор слушал их, затаив дыхание. Теперь же глаза его горели, будто какая-то мысль разожгла искру в сердце.

Кикимора взглянула на него, покачала головой. Морен понял её верно, но всё равно спросил, чтоб и Ирис правду услышал:

– Голод нутро рвёт, когда живые рядом? Даже если живот полон.

– Что ж ты всё «живые» да «живые». А я, по-твоему, кто? – сокрушалась старуха. – Мёртвая, что ли?

– Прости, бабушка, но ты правда давно уж мертва. И сама это знаешь. Не нужна тебе еда из погреба. Ты ею другой голод глушишь.

Кикимора ещё ниже склонила голову, пряча глаза от стыда.

– Жалко мне их. С младых лет здесь всех знаю. Как им вред причинить-то? А ежели уйти, то куда? И коли новый кто повстречается, память светлая уж не спасёт… А тута меня заколотили, заперли. Захочешь, и то вреда никому не сделаешь. Хорошо… Одиноко, а всё-таки хорошо.

– Не хочешь умирать?

– Не хочу, соколик. Страшно мне.

В глазах её боль и слёзы стояли. Морен недолго раздумывал, как с ней быть.

– Заимку в лесу знаешь? Мне сказали, там охотники ваши прежде на зиму оставались.

– А то! – удивилась кикимора.

– Домовой там живёт нынче. Тот самый, что давеча помог мне. Иди к нему, вместе жить будете. Он тоже людям вредить не хочет. Скажешь, я тебя послал, он примет. Ежели подружитесь, не так одиноко будет. А я предупрежу старосту, чтоб дом ваш стороной обходили.

Лицо кикиморы расплылось в довольстве, как масло на сковороде. Взгляд потеплел, и перестала она казаться такой страшной и мёртвой, как прежде.

– Спасибо, милок.

– Но уйти ты должна сегодня же в ночь. Ежели я не справлюсь и не прогоню тебя, староста позовёт Охотников, чтоб дом очистить. И тогда уж я тебе ничем не помогу.

Распрощались на сердечной ноте: кикимора всё кланялась в ноги и благодарила за доброту, ей оказанную. А Морен лишь надеялся, что поступает правильно и не пожалеет после, что пощадил двух проклятых, да ещё и вместе их свёл.

Когда выходили из дому, Ирис светился от радости. Морен бы и внимания не обратил, да Куцик, ожидающий их во дворе на заборе, прокричал вдруг, подражая знакомому Морену мужскому голосу:

– Довольный какой!

Ирис рассмеялся и потянулся погладить птицу, а Морен поинтересовался всё же:

– Что тебе так настроение подняло?

– Скажите, часто вы так проклятым помогаете?

– Нечасто. Людям куда как чаще.

Ирис уже почти коснулся пушистой грудки Куцика, но, так и не решившись дотронуться, отдёрнул руку и ошеломил словами:

– Я хочу быть как вы. Стать проклятым, обрести силу и помогать им.

– В жизни не слышал большей чуши.

Голос Морена дрожал от гнева, и Ирис воззрился на него с удивлением.

– Почему?! Они не хотят людям вредить!

– Ты всего пару тварей встретил, да и те исключение скорей. Не забывай, что волколак, который жену задрал, одной крови с ними и одного племени. Или ты тогда испугаться не успел?

– Ну и что? – упрямился Ирис. – У вас тоже кровь проклятая, а мне помогаете!

– Я – другое.

– Так, может, и они – другое? Каждый из них – другое.

Морен попытался уйти со двора и продолжить путь, чтоб прекратить бессмысленный спор. Но Ирис встал перед ним, загораживая дорогу. Твёрдая сталь звучала в его голосе, и праведным огнём горели глаза.

– Я до вас проклятых не встречал. И зла от людей больше видел. Не от нечисти меня всю жизнь прятали. Не они отца и мать моих убили, чтоб сестру силой забрать!

– А проклятые, по-твоему, кто? – Морен глянул на него в упор. – Все они когда-то людьми были. Отличие лишь в том, что проклятый уже переступил черту. И назад дороги нет.

– Но вы же не такой! – с отчаянием воскликнул Ирис. – Почему вы себя и их не равняете?

– Потому что я знаю, чего мне это стоит – сохранять в себе человека. Не каждый такую цену уплатить готов. И поверь мне, ты – не готов.