Детей в церкви жило немного, с пяток, быть может: все угрюмые, нелюдимые, на самих себе замкнутые. Каждый знал, что ждёт его монашеский постриг, – другого будущего у брошенных на церковном пороге сирот попросту не было. Отплатить надлежало Церкви за доброту, заботу и кров, а потому отдавал ты ей всего себя в вечное услужение.

Жизнь там не была плохой или трудной: на столе всегда кусок хлеба да репа в миске, вокруг тёплые, защищающие от дождя, снега и ветра стены, есть свой угол и лавка. Жёсткая, но другой Пичужка и не знал, помнил только, что на земле спать жёстче. Друзей не завёл, больше взрослых держался: помнил, что забрать его обещали, и невольно боялся потерять всё, что успеет построить. Отец Радим всегда был добрым и мягким, неизменно понимающим и заботливым. Не существовало беды, с которой нельзя было прийти к нему, чтобы получить утешение, совет или наставление. Как и обещал, он обучил мальчика грамоте, письму, счёту и божьему слову. Много говорил о том, как важно оставаться добродетельным и внимательным к людям.

– Грех делает человека несчастным, – говаривал отец Радим. – А несчастье толкает его на грех. Замкнутый круг, который может разорвать лишь сам человек. Но ежели не в силах он разорвать его, то заслуживает лишь жалости, а не порицания. Ибо не дал Бог сил, или силы те применил он неверно.

– А как же Проклятье? – спросил как-то Пичужка после очередной отповеди. – Разве не наказание это?

– Даже у проклятого остаётся выбор. Взгляни на друга своего, что привёл тебя сюда. Разве стал он чудовищем, обратившись? Проклятье, как зеркало, есть отражение нашей самой большой боли. Но боль эта может как подтолкнуть тебя к новым несчастьям, так и стать напоминанием об ошибках, которые нельзя повторять.

– А какие ошибки сделали его таким?

– Только он сам и знает. Чужая душа – потёмки, из них наши бесы и лезут. Спроси как-нибудь, вдруг ответит?

Пичужка внимал, вникал и впитывал его слова, ибо перекликались они с тем, что говорила ему прежде матушка. Но каждый раз, когда заговаривали о том, кто привёл его сюда, внутри всё протестовало и звучало в голове злое: «Не друг он мне!» Да только Радим неизменно поминал Скитальца добрым словом, и мальчик не решался спорить с ним.

Ожоги его зажили, но остались на коже уродливыми рубцами, напоминающими о былом. Каждое утро Пичужка заматывал лицо и руки, чтобы скрыть их не столько от чужих, сколько от своих глаз и хотя бы до ночи забыть о том, кем стал. Волосы вскоре отросли, но местами остались проплешины, и стригся он неохотно, стараясь отрастить патлы до плеч, чтобы скрыть за ними шрамы. И так, куда бы ни пошёл, всюду сопровождали его жадные взгляды: любопытные и жалостливые.

Скиталец вернулся за ним спустя три года, как и обещал. Хотя Пичужке на тот момент уже исполнилось одиннадцать лет, никто не спросил, чего бы он сам хотел: остаться или уехать. Его просто отдали ему, как щенка. Лишь отец Радим на прощание вручил книжку в кожаном переплёте с нетронутыми страницами.

– Пиши сюда свои самые тяжкие думы, – напутствовал он. – Доверь их бумаге, чтоб изнутри тебя не терзали.

Но Пичужка забыл об этом наставлении, едва вышел за порог. Скиталец ждал его во дворе, затягивая подпруги у всё того же массивного вороного жеребца, на котором разъезжал прежде.

– Чего стоишь, Пичужка? – Скиталец даже прозвище его не забыл. – Запрыгивай.

– Зачем я вам? – Горло сдавило на выдохе, и вопрос прозвучал скрипуче и жалобно.

– Разве неясно? Станешь моим преемником.

– Вы ещё живы. И умереть не можете.

Из-под маски раздалось тихое хмыканье.

– Почти каждая тварь в этом грёбаном мире пытается это исправить. Я даю тебе шанс сделать то, что не получается у них, – отправить меня на покой.

– Я не хочу вас убивать, – ответил Пичужка чуть удивлённо.

– А я хочу просто отдохнуть. Все когда-то устают от того, чем занимаются. Скиталец – всего лишь имя, и даже не я его придумал, а люди. Носить его может любой.

Пичужка смутился, осознав, что понял его неверно. Помолчал, борясь со страхом, и всё же добавил чуть тише:

– И с вами я ехать не хочу.

– Что ж, хорошо, что я тебя не спрашивал. – Скиталец запрыгнул в седло и протянул ему руку. – Едем.

Больше он не решился противиться. Отец Радим учил быть благодарным за жизнь и те дары, что она даёт, а Скиталец как-никак от смерти его спас. И теперь он чувствовал себя обязанным отплатить за добро. Да и что ещё ему оставалось? Куда идти? Рано или поздно он вырастет, а ремеслу не обучен. Чем зарабатывать на хлеб? Может, убивать нечисть – не такой уж и плохой заработок?

– А коня вашего как звать? – спросил он первым делом, как только они выехали с церковного двора.

– Никак. Я зову его свистом.

– А разве так можно? – растерялся Пичужка.

– Мои кони мрут чаще, чем мне бы того хотелось. Поэтому нет никакого смысла давать им имена и запоминать их.

– А я могу это сделать?

– Дурная затея. Но коль решил, отговаривать не стану.

Мальчик помолчал, раздумывая и внимательно изучая густую смоляную гриву животного.

– М-м-м… Бурка?

Конь протяжно фыркнул, будто выражая довольство выбранным именем, и Пичужка засиял.

– Бурка так Бурка. Как пожелаешь, – одобрил Скиталец.

Дня три они по дорогам скитались, то ли ища что-то, то ли просто держа путь куда взгляд упадёт. Приметив в первую же ночь, что за минувшие годы Пичужка забыл и как место для ночлега выбирать, и как костёр разводить, Скиталец заново его учить начал. И вот теперь уже мальчишка слушал, вникал, мотал на ус. Сам пробовал, и, когда получилось побороть неуверенность, стало выходить ладно. Ещё отец Радим говорил, что он смышлёный, только больно робкий. Скиталец на его нерасторопность не бранился и не ворчал, хмыкал только, словно себе на уме зарубки делал.

С Буркой Пичужка подружился за считаные дни, прикормив того собранными в дороге ранетками. Когда он угощал его, конь, то ли из благодарности, то ли выпрашивая ещё, фыркал ему на ухо, обдавая горячим дыханием, и заставлял смеяться от щекотки. Такой большой, грозный конь, а оказался ласковый, как щенок. И на доброе слово, и на мягкое поглаживание был падок, видно, не баловал его хозяин прежде. Скиталец не одобрял, но и слова против не говорил, молча сносил их привязанность друг к другу.

Он принял заказ в первой же подвернувшейся деревушке. А может, наверняка знал, что в ней беда случилась, и от Радима напрямик к ней ехал – в дела и планы свои Пичужку он не посвящал. На разговор со старостой тоже его не взял, оставил за воротами сторожить Бурку. А вернувшись со двора, мимо прошёл, только бросил через плечо:

– Оставь коня, потом заберём. Тут недалеко идти.

Пичужке пришлось бежать рысью, чтобы нагнать его и поспеть за широким шагом.

Скиталец остановился у дома через две улицы. Пичужка бы и не придал ему значения, прошёл бы мимо, но, когда встал подле наставника, его поразила сгустившаяся вокруг тишина. Самый разгар дня, все трудятся, а тут – никого. Собака и та из будки не показалась и голоса не подала. Скиталец без приглашения и оклика вошёл в калитку, поднялся на крыльцо. Положил руку на рукоять меча и пинком распахнул дверь. В нос тут же ударил смрадный запах разложения. Пичужку замутило уже от него. Но стоило ступить за Скитальцем в дом, как глазам предстала ужасающая картина: полутёмная комната, пол, залитый кровью, ошмётки мяса на стенах, куски тел, разбросанные повсюду. И плясал над всем этим жужжащий рой мух.

Тут-то его и вывернуло. Скиталец терпеливо ждал. Но когда исторгать уже стало нечего, а спазм всё не отпускал, Пичужка попытался сбежать на воздух, и наставник поймал его за плечо. Не дал уйти, развернул лицом к бойне.

– Привыкай, – сказал он строго. – Это ещё не самое худшее, что может повстречаться.

– Ч-что здесь произошло? – пролепетал Пичужка, зеленея лицом.

Смотреть не хотелось, но и бежать было некуда – сильная рука держала крепко.

– Вот сейчас и будем выяснять.

Скиталец наконец отпустил его и прошёл в глубь дома. Оглядел бегло каждую комнату, ни к чему не притронувшись. Пичужка так и стоял в дверях, оцепенев, и взирал пустыми глазами на ошмётки чьего-то тела. Кажется, то был ребёнок, судя по размеру кисти. Нечто оторвало руку от тела, погрызло и бросило, не дожевав до конца.

Скиталец вернулся и обратился к нему:

– Что ты видишь?

– Ч-что?

– Я говорю: опиши мне, что видишь. Осмотри всё внимательно. Каждую деталь, каждую мелочь. Найди то, что даст нам ответ на вопрос: что здесь произошло?

Пичужку вновь замутило. Стараясь не глядеть на сами тела, он осмотрел стены. Обычный крестьянский дом, небогатого достатка. Не за что зацепиться взору, а от запаха то и дело просыпался спазм, который приходилось давить усилием воли. Он отвернулся к двери, глянул на неё и за порог. И только теперь заметил то, что пропустил, пока они шли к дому.

– Там следы на крыльце. Отпечатки лап? Вроде как грязь или…

– Верно. Что ещё?

Он несмело оглядел комнату ещё раз.

– Кровь невысоко на стенах, – протянул неуверенно. – Брызги мне по грудь.

– Неплохо, – похвалил Скиталец. – Да, брызги совсем невысоко, тварь мелкая. Не с человека ростом, либо на четырёх ногах ходит. Людей не пожрали, а разорвали, значит, не голод, а ярость всему виной. Лютовала тварь. Так только нечисть делает, те, в ком ярость Проклятье и пробудила. А ещё…

Он наклонился и поднял с пола ошмёток детской руки, показал на следы зубов.

– Вот ещё доказательство, что тварь мелкая. Да к тому же неразумная: зубами рвала, не когтями. Руками не привыкла орудовать, не человек это в прошлом.

– Так кто же это?

– Волчий пастырь. Идём.

Пичужка отбежал от кровавого порога как можно дальше, согнулся пополам, боясь, что сейчас опять вытошнит, и жадно глотал ртом воздух. За пределами дома стало на порядок легче. Когда немного пришёл в себя, Скиталец пнул собачью будку за его спиной, привлекая внимание.

– Не только люди становятся проклятыми, – объяснил он. – Чем ближе зверь к человеку, тем больше у него шансов обратиться. Словно у нас они дурному учатся. Если много и с особым смаком избивать своего пса, рано или поздно он озлобится и обратится. Забавно, но если всю жизнь колотить бабу, она на тебя даже не вякнет, а вот пёс и загрызть может. И кто в таком случае умнее будет?

Злая насмешка в голосе Скитальца покоробила, но спорить со старшими Пичужка не привык.

– А почему тогда пастырь, да ещё и волчий?

– Обратившись, эти твари подчиняют себе волков или местных псов, а то и всех разом, до кого дотянутся.

Не знаю, как они это делают, может, те за ними следуют, как за вожаком, из страха, но один чёрт. Когда проклятый собирает вокруг себя свору, он становится волчьим пастырем. А такие куда опаснее, ибо это уже не один обезумевший пёс, а целая стая. Волков, собак, а всё одно.

– И… что нам делать?

– На охоту пойдём. Выслеживать его придётся. Раз этот всю семью задрал, даже детей не пожалел, то теперь и на остальных нападать станет. Всему людскому роду мстить будет. Нельзя его в живых оставлять.

Из села выехали в тот же час. Шли по следам да по слухам: в какой стороне в последний раз волчий вой в ночи слышали. Всё указывало на лес, что широкой полосой растянулся меж двух деревень. Туда они и отправились.

До самой темени по чащобе бродили, а там и вовсе ударил неслыханный по силе ливень. Пичужка в мгновение ока до нитки продрог, но Скиталец сказал, что всё это – не повод отменять охоту. Мол, так лучше даже: дождь не даст тварям учуять их запах, поможет подобраться ближе. Да и не высунется обычный зверь из укрытия в непогоду, а значит, если им попадётся кто, то точно из стаи пастыря. Самого же Скитальца не смущали ни грязь, ни скользкая трава, ни таящиеся в тенях камни да корни – он уже не крался, а шёл напролом, торопился, покуда дождь не смыл следы лап. А Пичужка вёл за ним в поводу послушного Бурку. Лес редок был, потому поначалу ехали верхом, а после не видели смысла коня без пригляда оставлять. Именно из-за дождя их и поймали в западню – Бурка не почуял опасность, пока та не кинулась на них из-под навеса тёмной, низко растущей кроны.

Пастырь к тому часу уже целую свору собрал из местных волков и бродячих псов, оставшихся без хозяина. В мгновение ока их окружили лающие, рычащие и скалящие пасти твари, обезумевшие то ли от голода, то ли от страха перед проклятым вожаком. Не щадя себя они кидались на коня, клацали клыками у его ног и живота, за что получали копытами в морды. Вереща от ужаса, Бурка вставал на дыбы, лягался и отбивался. Пичужка не знал, куда себя деть. Никогда в жизни он не испытывал такого страха и попросту оцепенел. Лишь когда Скиталец рванул его себе за спину и оттащил подальше от коня, с него спала оторопь. И тут же вновь окатил ужас, когда осознал он, что затоптать или загрызть могли и его. Воздух будто загустел от бьющего по ушам визга, скулежа, рычания. Но вокруг – только псы и волки.

Тогда это чудовище впервые сорвало маску.

Не обманули ни предания, ни тёмные сказки о нём: не было лица за тёмной тканью. Человечьи – по форме, но не цвету – глаза, привычная людям горбинка носа. Но всё, что ниже, – звериная пасть. Пока Скиталец держал рот закрытым, тот походил на рваную рану, тянущуюся от виска до виска, словно щёки разрезали от уголков рта вверх. Из-за дряблых краёв проглядывали острые кончики клыков. Губ то ли вовсе не было, то ли оказались они тоньше нити. Массивная нижняя челюсть выпирала, и чудилось, что она длиннее, чем должна быть у человека. Но затем Скиталец распахнул её, и кожа на щеках растянулась. Пасть удлинилась, челюсти с хрустом выступили вперёд, и нижняя упала настолько, что проклятый легко сумел бы заглотить целую голову. Он оскалился не хуже зверя, и меж клыков-кольев юркнул длинный, острый и гибкий, как хвост ящерицы, язык. Псы, что оказались трусливей остальных, заскулили и бросились наутёк.

Но большая часть всё-таки осталась: ощетинившись, стая кинулась на них. До Пичужки ни одна тварь не добралась – Скиталец ловил их и рвал на части голыми руками. Словно медведь, он хватал зубами тех, кто оказывался слишком близко, и перекусывал хребты и шеи, хрустя чужими костями. Волки были для него не сильнее щенят. Каждый, кто пытался оттяпать от него кусок, расплачивался за это порванной пастью. Тех же, кто, минуя его, силился до мальчонки добраться, Скиталец мощным пинком отправлял прочь, выбивая дух. Меч так и не достал, руками было ловчей. И только когда от стаи почти никого не осталось, сам пастырь показался им на глаза.

Проливной, бьющий хлыстами дождь не давал увидеть ничего за пределами трёх шагов. Весь бой пастырь выжидал в тени, под кронами низкорастущих елей, но, осознав, что подданным его эта добыча не по силам, вступил в бой. Пичужка только и успел заметить, как сверкнули алые глаза в ночи, когда он прыгнул на них. Блеснули обнажённые клыки. Скиталец поймал его челюсти голыми руками, прямо перед своим лицом. Потянул в разные стороны и разорвал голову проклятого на две неравные части.

Туша пастыря упала в грязь. Оставшиеся в живых псы и волки поджали хвосты, рванули прочь. Скиталец даже взгляда к ногам не опустил, развернулся к дрожащему от холода и страха Пичужке. Нездорово бледный, он смотрел на наставника во все глаза. Икнул и попятился, да споткнулся о ноги лежащего на боку Бурки. Рухнул в грязь, отбил бедро и руки, но, разглядев, обо что запнулся, судорожно втянул воздух ртом и подполз к коню.

Один из стаи разорвал ему бедро изнутри – поэтому конь и повалился. Истекал кровью, хрипел жалобно, дышал часто, силился встать, но не мог и снова валился набок с визгливым ржанием. Пичужку затрясло сильнее прежнего, горло сдавило, взор заволокло пеленой, но от дождя или слёз, не знал он и сам. Скиталец оглядел несчастное животное, вздохнул тяжко:

– Добрый был конь.

И с одного замаха отсёк тому голову. Пичужка вскрикнул, а хрип коня навечно стих.

– Не реви, – велел Скиталец, вытирая меч. – Помочь мы уже не могли. Так милосерднее будет.

– Вам что, совсем его не жаль? – Голос мальчика звенел от обиды.

– Жаль. Но себя жальче. Идём, нужно нового найти.

Так и побрели пешком через лес под студёным ливнем до ближайшего села. Ноги скользили в грязи, несколько раз Пичужка оступался и упал бы, если б Скиталец не ловил за шиворот. Путь давался трудно, дождь и ветер холодили до костей, ноги ныли от усталости и боли. Легче стало, только когда Пичужка понял, что совсем не чувствует тела: одеревенело оно, и разум оцепенел. Он даже не мог сказать, сколько утекло времени, прежде чем выбрались они к чьему-то дому. Повезло им или все другие Скиталец стороной обошёл, а Пичужка и не заметил, но на этом дворе стояла конюшня. Видать, час выдался не слишком поздний, ибо в окнах горел свет.

Скиталец поднялся на крыльцо вместе с ним, постучал в дверь. Но когда с той стороны раздался голос: «Кого привела нелёгкая в такую хмурь?» – схватил мальчика за плечо и выставил перед собой щитом. Пичужка так растерялся, что и рта раскрыть не успел, как распахнулась дверь и он встретился глазами с хозяином дома: крепким конопатым мужиком лет сорока с пышными каштановыми усами под горбатым носом.

Первым хозяин увидел мальчонку и обомлел. Но затем поднял взгляд выше, признал Скитальца, дрогнул всем телом, насупил брови. И это притом, что проклятый уже вернул на лицо маску, спрятав от людских глаз своё уродство.

– Чем помочь? – пробасил хозяин.

– Позволь отдохнуть у тебя, ночь переждать. Парень уже с ног валится от усталости.

– А что с ним? – кивнул хозяин на бинты.

– Волки подрали, еле отбил. В церковь вот везу. Ранен он, сам видишь. Куда я его потащу в ночи и в дождь? Дай обогреться и переночевать, устали очень.

Ложь сошла с его губ удивительно легко, хотя Пичужка не понял, зачем вообще было врать. Но хозяин дома понимающе кивнул, с сочувствием глядя на мальчишку, и пропустил их внутрь. Едва добредя до лавки, Пичужка так и упал на неё от усталости. Скиталец опустился рядом. Хозяйка поднялась и с растрёпанной косой принялась накрывать на стол. У растопленной, ещё не остывшей к ночи печи было тепло и уютно, и Пичужку начало клонить в сон. Никто ему не мешал, старшие вели свой разговор, и так бы он и задремал, если б не услышал вдруг:

– Что ж вы, пешие, что ли?

– Мы на пастыря с волками нарвались, они лошадь и задрали. Видел, у тебя конюшня на дворе, большая к тому же. Есть там кони? Продашь одного?

– Не могу продать. Не мои то кони, я за ними лишь приглядываю.

– Уверен? Деньгами не обижу. Потом отдашь хозяину, а часть себе заберёшь.

– Сказал же – не могу. Это тебе к барину надо. Ежели я без спросу коня его продам, он с меня шкуру спустит, а то и места лишит.

– Что ж, к барину так к барину. Дай глянуть хоть. Может, они меня ещё дичиться будут, тогда всё впустую разговор.

– Ну… – протянул хозяин неуверенно. – Глянуть – это пожалуйста. Но чтоб купить – это поутру к барину надо.

– С этим разберёмся.

Он похлопал Пичужку по ноге, вынуждая окончательно проснуться, поднялся и велел:

– Идём, покажу тебе, как лошадь выбирать.

Мальчик так и скатился с лавки, едва не застонав, и буквально поплёлся следом. В голову пробралась непрошеная мысль: лучше бы Скиталец потащил его за шкирку, как пса. Унизительно, но хоть ногами шевелить не надо.

Когда вышли во двор под ослабевший, но всё ещё моросящий дождь, Пичужка не выдержал и спросил, кутаясь в мокрую рубашонку:

– Зачем сейчас? Почему до утра не подождать?

– Хозяин сейчас сам уставший да спросонья, уступит легче.

– Он же сказал, что не продаст.

– Может, и продаст. Главное, подход найти.

– А чего к барину не пойти?

– Барин за коня золото попросит. А денег у меня нет.

Скиталец фыркнул, а Пичужка обомлел, аж рот раскрыл. Но, поёжившись от холода, догнал наставника в два шага, продолжил расспросы:

– Зачем так? Вы же могли честно всё рассказать. Мы в беде, нам помощь нужна. Неужто отказали бы?

– Таким, как мы? Поверь, никто задарма помогать не станет, без своей выгоды. Потому и обманывать приходится.

У Пичужки его слова в голове не укладывались. Разве их не пустили в дом потому только, что дождь на дворе, а им ночлег нужен? Никаких денег Скиталец не предлагал, дверь пред ними не закрыли. О какой выгоде он твердил?

– Я не понимаю. Вы же людям помогаете…

– Малой ещё, потом поймёшь.

Он ступил в конюшню, и лошади тут же зашлись нервным ржанием. Пока Скиталец вышагивал меж стойлами, животные перебирали копытами, дёргали головами, а иногда и метались в денниках, пятились от него.

– Не нравится им запах мой, – объяснил Скиталец. – И это дождь ещё сбил. Зашёл сухим бы, совсем б с ума сошли. Всех проклятых дичатся, умные звери. Нам нужна та, что посмелее.

– Мне-то это зачем? – спросил Пичужка устало, всё ещё не понимая, для чего вытащили его из тепла.

Глаза слипались, свинцом налились веки и едва слушались.

– Чтоб она тебя не сбросила, когда проклятый рядом окажется. Нервничать всё равно будет, но хоть не обезумеет от страха. Если меня рядом нет, достаточно отрубленной лапы, головы, другого куска со шкурой. От шкуры несёт сильнее всего. Но если в чёрной крови измажешься – тоже сойдёт.

Пичужка вслушивался усилием воли, мотал на ус, хотя уставший разум и противился. Скиталец же обошёл конюшню и наконец нашёл единственного спокойного скакуна в дальнем стойле. Серая кобыла при виде него отступила, оскалила зубы, но и только. Он протянул к ней руку в окровавленной перчатке, давая привыкнуть к запаху. В сам денник заходить не стал. Лошадь ударила копытом, взмахнула нервно хвостом, но не попятилась даже, и Скиталец удовлетворённо хмыкнул.

– Эту возьмём.

– Вы её так заберёте?

– Ты что, меня за разбойника держишь? Я убийца, а не вор. И на чужой беде наживаться не стану. Добрый конь денег стоит, я ему заплачу.

– Но вы же сказали, денег нет, – удивился Пичужка.

– Идём.

Они вернулись в дом; хозяин и хозяйка ждали их с тревогой на лицах. То ли пытаясь унять оную, то ли надеясь задобрить, женщина поставила перед Пичужкой миску с пирогами, ласково предложила поесть и отогреться всё же. Налила киселя горячего каждому из гостей. Скиталец к еде не притронулся, сразу о деле заговорил:

– Мне нужна серая кобыла, которая в дальнем стойле.

– Сказал же, не продам, – замотал головой мужик. – Сходите поутру к барину, поговорите с ним.

– Нет у меня времени до утра, и с барином твоим я дел иметь не желаю. – Речь Скитальца стала резкой, тон грубым, голос громким. – А тебе я предлагаю получить больше, чем лошадь эта стоит, и, может, даже больше, чем жалованье твоё. Согласен?

– Ну…

– Хватит мычать. О детках своих подумай, коли есть они. А коли нет, так о жене, покуда жива ещё.

Хозяин бросил взгляд на хозяйку, та отчего-то побелела. Пичужка даже есть перестал, так и замер, не донеся пирожок до рта. Видел и, как дикий зверь, чувствовал исходящий от людей страх. Понять его не мог, но отзывалась внутри тревога на тревогу, словно зараза. А Скиталец достал из сумы бумагу и грифельный уголёк. Разложил на столе да легко и бегло исписал почти весь лист, протянул тот хозяину.

– Староста села соседнего, которое Витемки, должен мне денег за убийство пса. Тот нечистью стал, семью задрал, свору собрал, а я порешил его. Покажешь старосте эту грамоту, так он мои кровные тебе отдаст. Часть себе заберёшь, часть барину за кобылу вернёшь. Но коли трусишь, можешь грамоту барину отдать, он сам по ней денег и получит.

– Помилуйте! – воскликнул хозяин. – Да это же грабёж! Я прочесть её не могу, знать не знаю, что там написано! Быть может, вы обманываете! Да и с каких пор за псину дикую платят столько, сколько лошадь молодая стоит?!

– Сказал же, там не просто пёс, а пастырь был – проклятый, что стаю окрестных сук и кобелей, да ещё и волков вокруг себя собрал. – Голос его дрожал от раздражения. – Не разобрался бы я с ним, в три седмицы они бы и вашу, и соседские деревни скосили. В грамоте о том написано. Не веришь мне – найди того, кто читать умеет.

Скиталец поднялся и бросил, едва взглянув на Пичужку: – Идём.

Тот не посмел ослушаться: опустив стыдливо очи, вернул надкусанный пирожок в миску, поднялся, вытер руки о штаны и поплёлся за Скитальцем обратно под дождь. Вот только не успел тот и шагу сделать за порог, как хозяин нагнал их в сенях, схватил проклятого за руку:

– Вы не можете вот так!..

Договорить не сумел: Скиталец развернулся резко, схватил его за горло и прижал к стене, оторвав ноги от земли. Хозяйка закричала, вцепившись руками в стол, огляделась да позвала на помощь, будто в доме мог быть кто ещё. Но ежели в ночи кто и прошёл мимо их окна, за дождём всё одно не услышал бы. Хозяин хрипел в стальной хватке, цеплялся за руку, держащую его, царапал ногтями, багровел лицом. А Скиталец смотрел на него кроваво-красными глазами. Пичужка оцепенел от ужаса. Вспомнил Ясну, и взгляд метнулся к поясу проклятого, где висел меч в ножнах. Но Скиталец уже отпустил хозяина, позволил ему рухнуть на пол. Тот схватился за шею, хрипя и кашляя, воззрился на него дикими глазами.

– Барину своему синяки покажешь – не выпорет. Считай, я тебе милость оказал, – только и сказал проклятый, прежде чем уйти за дверь.

Пичужка бросил на хозяев виноватый взгляд и порскнул следом, боясь отстать и прогневать наставника ещё сильнее.

Скиталец сам вывел лошадь из стойла, оседлал её, забрав чужие седло и уздечку, которые нашёл здесь же. Мальца заставил помогать, учил по ходу крепить и затягивать ремни. Тот слушал вполуха и не усвоил науку, о своём думая. Когда Скиталец взобрался в седло и протянул ему руку, он не выдержал и выпалил, поминая наставления отца Радима:

– Неправильно это! Нечестно…

– Честность? Какой толк от честности? – Голос Скитальца дрожал, но Пичужка не мог понять точно, от смеха то иль от раздражения. – Честность не поможет тебе убивать этих тварей, да и жизнь твою лучше не сделает. А вот конь – другое дело.

– Вам их совсем не жаль? – Пичужка глянул на него с укором.

– Жаль. Но себя жальче. Ты тоже себя пожалел, а не их, раз не стал вмешиваться. Своя шкура всегда ближе к телу.

Правда обожгла больно, словно раскалённый хлыст. Опустив глаза, Пичужка молча взобрался в седло и более не спорил с наставником.