Путь до Камыша занял у Морена всего лишь несколько дней. По счастью, дорога к нему миновала Дубрав и другие города, петляя меж полей и сквозь густые чащобы. Когда Морен вывел лошадь из густого заснеженного леса, его встретила спокойная широкая река Смородина, уже свободная ото льда. Последний лишь тянулся тонкой коркой вдоль берега, полный проталин и оттого рябой, как птичье крыло, да течение неспешно влекло остатки белого крошева. Куцик на его плече отряхнулся и сильнее распушил перья, всем видом выражая недовольство студёной ещё весной.

С одного берега реки едва удавалось разглядеть полосу другого, но остров и Камыш были как на ладони. Их плотной стеной окружали заросли рогозы и укрытого снегом камыша, так что сразу становилось ясно, за что деревня получила своё имя. Соединял остров с большой землёй красивый и крепкий деревянный мост, украшенный резьбой в виде ягод калины. По левую руку, перекрывая горизонт, стремились ввысь белеющие в дымке облаков горы, такие близкие, что казалось, руку протяни – дотянешься. По всему выходило, что места эти дикие, едва обжитые, а частоколом деревню не обнесли, одна невысокая изгородь стояла у ворот, ограждая спуск к реке. Но не зря же Радим сказал, что Камыш основали всего каких-то полтора десятка лет назад. Совсем юный, он ещё не ведал страха, и жители его позабыли либо не знали вовсе, что такое прятаться за забором и кольями от зверей и проклятых.

И всё же Морен был приятно удивлён, когда ступил на остров и понял, что деревня полна людей и жизни.

По улицам вились растяжки с лентами и флажками всех цветов солнца: жёлтого, оранжевого, красного и бордового. На фоне белеющего, ещё не сошедшего снега они бросались в глаза, словно зимние ягоды на чёрных ветках. Тут и там змеились на шестах, в порывах ветра, яркие алые ленты и вышитые красной нитью тканевые лоскуты.

На улицах было шумно, оживлённо, сновали меж домов ряженые румяные юноши и девушки. От самых ворот по прямой вела дорога на широкую площадь, по краям которой выстроились рыночные лотки. Торговали масками, деревянными игрушками, сладостями, свистульками да ароматной выпечкой. Гвалт стоял несусветный: торговцы пытались дозваться людей и друг друга, а остальной люд силился перекричать ребятню, что резвилась меж прилавков. Здесь же, на площади, поставили смазанные жиром столбы для вечерних игр и состязаний и вылепили из снега да залили водой невысокие горки для малых. В самом сердце же, так, чтобы с любого конца деревни бросалось в глаза, возвели гордое соломенное чучело, украшенное деревянными бусами, лентами и скованным льдом кокошником, сложенным из веток с гроздьями рябины.

Так изображали Морену – богиню холодов и стужи. На исходе праздничных гуляний чучело её сожгут, чтобы прогнать студёную зиму. А пока вокруг него бегала ребятня: закидывала друг друга снежками и сражалась на палках как на мечах.

Окинув праздничную площадь взглядом, Морен натянул капюшон поглубже, чтобы спасти уши от пронизывающего холодного ветра с реки. И, так и не зайдя в ворота, направился к деревянной церквушке за околицей, стоящей у самой воды.

В отличие от Камыша, часовенка была окружена забором. Да, ворота оказались распахнуты и вряд ли вообще когда-либо закрывались, учитывая косые створки, но всё равно церковь будто отделяла себя от остальной деревни. Тихо было здесь – даже гомон с площади не долетал. Лишь снег хрустел под сапогами да шелестела рогоза, склоняясь от ветра. Протоптанную из Камыша дорожку и ту занесло выпавшим за ночь снегом. Морен вошёл во двор церкви, держа коня в поводу. Никто его не встретил, будто забросили давно обитель. Велев Куцику следить за скакуном, Морен постучал в закрытую дверь и, не дождавшись ответа, распахнул её, шагая в полумрак.

В церквушке оказалось темно и холодно, как в кладовой. Оконца плотно закрыли ставнями, но сквозь щели в стенах пробивался дневной свет. У алтаря на другом конце залы, где обычно проводил службы епархий, стояло с дюжину приземистых свечных огарков. Огонь не горел, однако пол не покрывала пыль, церковь не казалась совсем уж заброшенной, и Морен крикнул:

– Есть здесь кто-нибудь?

И из глубин донеслось ворчание, а затем отозвался хриплый, будто спросонья, голос:

– Иду-иду! Я ещё стук слышал. Нетерпеливый какой.

Под бубнёж и причитания скрипнула дверь, и перед Мореном появился стареющий святой отец. Белая мантия его светейшества казалась почти серой, совсем изношенной, и даже золотая вышивка по рукавам и подолу поблёкла. На вид ему было не больше пятидесяти: низенький, худосочный, с крючковатым носом и неопрятной длинной тёмно-пепельной бородкой. Макушка его была лысой, как и подобает служителю Церкви, но у висков и затылка начинались длинные волосы в цвет бороды, тянущиеся до самых плеч. Кустистые брови падали на глаза, кажущиеся впалыми из-за теней и морщин. Свещенник кутался в старенький зипун не по размеру, явно снятый с чужого плеча: рукава были длиннее рук. Увидев, кто к нему пожаловал, святой отец недоверчиво взглянул на Морена, но не сказал ни слова. Даже вопроса не задал, ждал, видимо, когда тот начнёт первым.

– Вы отец Лукьян?

– Нет, Зофим я. Умер Лукьян, я за него.

Вот и стало ясно, почему не отвечал Радиму его давний друг. Следовало, наверное, уйти и попытаться найти мальчика и его семью своими силами. Но опыт подсказывал, что если он начнёт ходить по дворам и расспрашивать о них людей, то привлечёт только больше внимания. Здесь же ещё оставалась надежда, что вести из Липовца не дошли до отца Зофима. К церкви свежих следов не вело, значит, Охотники ещё не добрались.

Морен оглядел тихую холодную церквушку и заметил:

– Пустовато тут у вас.

– Ну тык, масленичная неделя. Вот закончатся гулянья языческие, тогда люд и явится.

– А вы им не препятствуете?

– А даже если б препятствовал, какой толк? Либо в лес уйдут и там заблудются и помрут, либо меня вместо чучела на костёр пустят. А итог один – праздник они свой отметят. Так зачем мешать да до греха доводить? Всё равно на следующий день сами явятся. Вот тогда и люд будет, и свечи разожгу, и стены протоплю.

– Много у вас гостей на праздник прибыло?

– Да какие уж гости. – Зофим сощурился. – Все свои, до ближайшего села день пути отсюда. Ты зачем пожаловал? – вдруг спросил он, глядя на Морена всё с той же настороженностью. – Языком чесать иль по делу?

Морен невольно усмехнулся.

– По делу. Вы знаете, кто я?

Зофим кивнул.

– Не слепой, вижу. Ток прошения я не подавал.

– Я не совсем к вам. Я ищу семью Серебряных. Мне сказали, они живут здесь. У них ещё должен быть сын лет пятнадцати.

Зофим задумался, взгляд его притом стал ещё более колючий. Но, поразмыслив, он кивнул, будто себе, а не Морену, развернулся в каморку и махнул рукой, зазывая за собой.

– В архиве гляну. Может, и есть такие, да ко мне не ходют.

Каморка, в которую Морен вошёл следом за его светейшеством, оказалась ещё более маленькой и запущенной, чем сама церковь. Прямо напротив двери, в двух шагах, стоял стол, заваленный старыми книгами, свитками да грамотами. У стен – шкафы да полки, затянутые паутиной и пылью, заставленные такими же книгами. В углу, у дальней стены – лавка, служащая постелью. Ни один источник света не горел – лишь несколько лучей пробивались через щели в стенах, из которых тянуло сквозняком. Зофим прошёл к столу, разжёг свечной огарок высотой не выше большого пальца. Снял с полки книгу – драную, потрёпанную настолько, что дабы корешок не отваливался, приходилось придерживать его рукой. Открыл её на середине, пролистал к началу, иногда останавливаясь на какой-нибудь странице. Внимательно вчитывался в строчки, листал дальше. Морен терпеливо ждал.

Наконец Зофим добрался до первых страниц, пробежался пальцем по чернильным записям и молвил:

– Ага, вот они, Серебряных. Да, есть такие. Тебе они зачем? – спросил он всё с тем же подозрением, глядя на Морена исподлобья.

– Меня наняли сопроводить их до города.

«Пусть сам решает, кто именно нанял и до какого града: сами Серебряных или архиерей за мальчишкой послал».

– А-а-а, – протянул Зофим, и взгляд его и лицо вдруг стали мягче, будто подтаял колючий лёд. Даже губы скривились в некое подобие виноватой улыбки. – Ты извини, я тут недавно, а после отца Лукьяна часовня в некотором… ну… запустении. Болел он долго, забросил всё. А меня как сюда назначили, я ещё не обжился, не со всеми знакомство завести успел.

– От чего умер отец Лукьян?

– От чахотки. Долго ему плохело, под конец уж совсем не вставал. А как по осени лихоманка прошла по деревне, так и вовсе… Ну да сам знаешь.

Отец Зофим бормотал, водя пальцем по записям в книге. Света от огарка не хватало, и он щурил глаза, пока те не начали слезиться.

– Ты сказал, сынок у них? – спросил он вдруг.

– Вроде бы да. А что?

– Нет у них сыновей, только две дочки. Четырнадцать и тринадцать лет. А сын вроде как… А, да, тоже лихоманка. Скончался уж.

– Тогда же, по осени? – удивился Морен.

– Нет, раньше. Хотя… – Он сощурился до рези в глазах. – Тяжело прочесть: помарок много. Ужасный почерк!

– Вы уверены? Может, это другие?

– Почём знаю! – раздражился Зофим. – Спроси у того, кто записи вёл. Других таких в книге нет. Говорю ж, недавно я тут, всех не знаю, а сами они в церковь не ходют. Хочешь, с тобой схожу? Заодно и познакомимся.

Он снова взглянул на него исподлобья. Глаза его слезились, и Морен решил больше не мучить старика.

– Нет, не нужно, я сам схожу. Просто скажите, где их найти и какой дом.

Дом семьи Серебряных, хоть и стоял у края деревни, оказался одним из самых богатых и ладных. Крепкий сруб, украшенное птицами и листьями резное крыльцо, два яруса и явно большие комнаты. В Камыше все дома были новенькие и крепкие, ведь не минуло и двух дюжин зим со дня основания деревни, а всё равно бросался в глаза достаток семьи Серебряных даже по городским меркам.

Когда Морен ступил за калитку, его встретила лаем рыжая собака. Куцик зашипел на неё кошкой, и та оцепенела. Заскулила, прижав уши, тявкнула в недоумении, но не отступила. И заголосила снова. Подумав, что укусить она всё же не решится, Морен прошёл к крыльцу и постучал. Из глубин дома раздался женский голос. Дверь распахнулась, и встретившая его женщина так и обомлела, выронив край фартука из рук. Краска сошла с раскрасневшегося от работы лица, взгляд забегал. Было ей на вид лет сорок – высокая, стройная, будто лета фигуры не коснулись вовсе, густая тёмно-русая коса до пояса. А морщин много, и проседь в волосах.

– Прошу прощения, что потревожил. – Морен чуть склонил голову в знак уважения и приветствия. – Меня послал отец Радим.

Женщина тут же изменилась в лице: распахнутые в удивлении губы сомкнулись, румянец вернулся, взгляд ореховых глаз загорелся решимостью. Спина выпрямилась, плечи расправились. Она вновь огляделась, но уже не испуганно, а настороженно, и, убедившись, что соседей поблизости нет, отступила, приглашая его в дом.

– Входите скорее, – велела она.

«Как быстро может прогнать страх одно лишь имя человека, которому доверяешь», – удивился про себя Морен. Однако, идя за хозяйкой в горницу, он размышлял, что страх-то её никуда не делся: только теперь не Скиталец был его источником.

Внутри дом оказался просторен и светел, и даже комнаты располагались иначе, нежели в простой избе, – на городской манер. Да одна только горница могла вместить в себя крестьянскую землянку. Наверх вела лестница из светлого дерева, а на западной стороне, куда падали первые рассветные лучи, Морен заприметил красный угол. Полочку, укрытую вышитой солнечными узорами салфеткой, и образы святых на ней в золочёных рамах. Там же висел на верёвке амулет в форме всё того же солнца с острыми гранями лучей.

«Верующие, значит, – отметил для себя Морен. – А в церковь не ходят».

Но так или иначе всё указывало на высокий достаток семьи. Жили бы в другом месте, сошли бы за бар, а то могли и стать ими.

– Вы уж простите, муж в мастерской, – обратилась к нему хозяйка и раскрытой ладонью указала за стол, приглашая гостя присесть. – Позову его щас.

– А чем занимается ваш муж? – проявил любопытство Морен, охотно занимая предложенное ему место.

– Золотарь он. С серебром и золотом работает.

– Здесь? Не в городе?

– А чего, – махнула она. – Здесь до города рукой подать, пара дней пути. А до шахт, где руду копают, и того ближе. А там её можно по дешёвке с рук купить, ему же лучше. Лошадь в деревне есть, сам и ездит, заказы берёт, потом отвозит. На жизнь с лихвой хватает. Все бояре в Дубраве его поделки носят. Вы едите?

– Да.

– Угостить вас чем?

– Нет, спасибо.

– Я пойду тогда… мужа позову.

Морен остался в горнице один. Пока он размышлял: может, стоило спросить разрешения завести коня в стойло, накормить да напоить его, – за спиной раздался шорох и приглушённые шепотки, похожие на копошение мышей в соломе:

– Подвинься, мне не видно.

Он повернулся, стараясь не выдать своего внимания, будто всего лишь в окно глядел, но краем глаза увидал их. Хозяйские дочки, две девчушки аккурат того возраста, как рассказывал Зофим. Они прятались на лестнице, подглядывая за ним из-за угла. Та, что постарше, оказалась совсем высокой – младшая едва доставала ей до подбородка. Девочки затаились: Морен и видел-то лишь юбчонки, тонкие белые ручки, держащиеся за косяк, да большие глазищи из-под косынок, разглядывающие его с любопытством. Он хотел было их окликнуть и сказать, что им не стоит его бояться. Но тут по комнатам разнеслись шаги, и девчонки юркнули обратно за угол, испугавшись, как бы им не влетело от отца.

Вместе с хозяйкой в комнату вошёл и отец семейства: грузный, коренастый мужчина с округлой бородой и тонким хвостом пшеничного цвета, туго стянутым у затылка. Ресницы и брови его были такими светлыми, что терялись на бледном лице. Мозолистые руки казались удивительно маленькими для такого тела. Рубаха опрятная, чистая. В вороте сверкнул золотом лучик кулона в форме солнца. Хозяин низко поклонился Морену в знак уважения и лишь после этого сел за стол напротив. Ответного поклона не ждал и не обиделся, когда Скиталец лишь кивнул. Представил и себя, и жену, хотя Морен уже знал их имена от отца Радима, но не стал упоминать о том. Хозяйка к ним за столом не присоединилась, захлопотала у печи, явно готовясь подать угощения, от которых отказался Морен.

– Дарина сказала, вы от Радима к нам, – начал Ефим издали.

– Верно.

– Как он?

– В добром здравии, – без зазрения совести солгал Морен, считая, что им всем так будет спокойнее. Ведь помочь старцу с его бедами никто из них не мог. – Тревожится о вас, потому и послал меня. Говорит, от вас вестей нет с тех пор, как умер отец Лукьян.

Ефим усмехнулся горько.

– Новый епархий не внушает доверия. Мы пока лишь присматриваемся к нему. Не думали мы, что месяц-другой молчания вызовет такую тревогу у отца Радима. Мы благодарны ему, но тревожится он зря. Всё у нас благополучно. Живём в достатке, ни в чём не нуждаемся, детей растим… Скоро сватать уж. Передайте ему наш поклон и благодарность.

– Я здесь не только и не столько затем, чтобы справиться о вашем благополучии.

Ведя разговор, Морен то и дело поглядывал на Дарину и видел, как напряглись её плечи при упоминании детей. Она явно слушала со всем вниманием.

– Радим сказал мне, что Единая Церковь – а точнее, архиерей Родион – охотится за вашим сыном. Он послал меня затем, чтобы я забрал вас и сопроводил в Каменьград. А там посадил на корабль, который доставит мальчика и всю вашу семью в Заморье. Он уверен, что только там вы будете в безопасности.

За спиной у Ефима звякнул горшок, который Дарина выронила из рук. Тот не разбился, и хозяйка, поспешно извинившись, убрала его под стол. Но Морен заметил, что по глине побежала трещина. Ефим обернулся и встретился с Дариной взглядом, тревога читалась на лицах обоих. Они вели немой диалог, сомнения плескались в глазах. Морен не вмешивался. Наконец Ефим покачал головой и снова обернулся к нему.

– Боюсь, что… это невозможно. Мы не стали тревожить отца Радима, но сын наш… скончался уж давно. Лихоманка, сами понимаете. – Голос Ефима захрипел, и он прочистил горло, силясь справиться с собой. В глаза не смотрел. – Так что некого спасать, – добавил он сипло, едва слышно. – А дочки наши… нормальные они.

– Я сочувствую вашему горю, – произнёс Морен как можно мягче, вновь бросая взгляд на спину матери и её поникшие плечи. – Отец Радим не сказал мне, что не так с вашим сыном. И зачем он мог понадобиться его преосвещенству.

– Всё с ним было так, – вклинилась в разговор Дарина.

Почти бросив кувшин с дымящимся клюквенным киселём между мужчинами, она со стуком поставила перед ними чашки и блюдо с сушками. А затем и сама села за стол и продолжила, глянув прямо в глаза Скитальца:

– Он просто родился с особенностями. Не по вашей части, – отрезала она, перечеркнув на корню все возможные сомнения. – Как только мальчик чуть подрос и мы поняли, что он другой, сразу в церковь отнесли. Хорошо, что нам отец Радим попался… Святой человек, он и сказал нам, что всё с нашим сыном в порядке. Не Проклятье это, просто… так бывает.

– Это ведь он посоветовал вам перебраться сюда, подальше от людских глаз? – спросил Морен, хотя и так слышал об этом от самого Радима. Но не хотел выдавать, как многое о них знает, не ведая при этом главного.

– Да, – подтвердила Дарина. – И все эти годы мы следовали его наставлениям и советам, потому что именно ему обязаны всем, что имеем. Но то, о чём он просит сейчас… – Она покачала головой, прикрыла глаза. – Всё это не имеет смысла.

Теперь стало ясно окончательно: именно она глава в доме и она же принимает решения. Просто при чужих мужа позорить не хочет, а может, и сам Ефим уверен, что его слово важней. Умная женщина, а ещё смелая. Морен решил, что именно до неё достучаться нужно. Не верил он им, скрывали что-то. О девочках даже Радиму не сказали. Либо жив сын и прячут его, либо дочки такие же, да признаться боязно.

– Даже если мальчика больше нет в живых, вашей семье всё ещё может грозить опасность. – Морен говорил спокойно, но веско. – Архиерей может не поверить вам, решить, что вы прячете его, выдавая за мёртвого. Или что ваши дочки родились с такой же особенностью, что и он.

Лицо Дарины стало мертвенно бледным. Она вновь встретилась глазами с мужем, который, наоборот, всё больше хмурился и багровел. Поразмыслив, он ещё раз прочистил горло и заговорил сам:

– И всё же то, что вы говорите… Зачем наш сын нужен самому архиерею?

– Я не знаю, – признался Морен нехотя. – Но то, как был встревожен отец Радим – настолько, что попросил меня о помощи, – говорит о многом.

– Сорваться вот так, без оглядки, уехать даже не в другой город, а в Заморье. – В словах Ефима эхом отдавались сомнения и страх. – У нас здесь хозяйство, дом, доход… А там что?.. Не можем мы вот так.

– Разве вы уже не сделали это однажды ради сына?

– Тогда всё проще было, – отрезал Ефим. – И он маленький, и я знал, что ремеслом семью прокормлю, и люди рядом добрые были. А там что? – спросил он вновь и покачал головой. – От всего сердца спасибо и вам, и отцу Радиму, но любая другая беда кажется мне милосердней, чем смерть на чужбине в нищете и голоде.

– Авось обойдётся?.. – поддержала мужа Дарина, но в голосе её звучало ещё больше сомнений.

Морен видел, что они колеблются, и понимал, насколько им страшно. Он запугал их, но неизвестность пути пугала ещё сильнее. Давить не хотел, да и не видел смысла, потому как и сам думал: вдруг обойдётся? Не знал он, чего ждать от архиерея, не знал и чего ждать от Охотников. Кого послали за ними, как скоро прибудут они и с каким поручением? Быть может, услышав, что мёртв мальчик, в самом деле воротятся ни с чем. Не станут же сыны и посланники Единого Бога отнимать детей у матери, да ещё и на глазах у целой деревни? Одно дело – карать язычников, то их долг обязывает, другое дело – тронуть преданных верующих. Большим грехом считалось проливать людскую кровь, коли та под защитой Единого Бога. Уговорами, угрозами и силой заставить поехать в Липовец – это могут, но нечто большее…

Ещё и Масленица эта. Если Охотники явятся, пока не завершился праздник, то обязаны будут вмешаться, разогнать гуляния, хоть и считали многие, что смысла в том нет. Зофим и тот рукой махнул. И всё же могли они этим воспользоваться. Подумав о том, Морен снова глянул на Дарину.

– Вы празднуете Масленицу?

Она удивилась и от растерянности ответила предельно честно:

– Конечно, нет! Знаю, что многие на то глаза закрывают, а всё же грех это – старым богам поклоняться. Всё равно что силу им давать.

Ефим закивал, соглашаясь, и Морен выдохнул от облегчения. Но это лишь давало отсрочку, пока Охотники с языческими обрядами борются, и не решало проблему в корне: тащить волоком целую семью… Морен себе это слабо представлял. Поэтому предложил, давая и им, и себе время на раздумья:

– Если я не ошибаюсь, праздник завершится уже сегодня, верно? – уточнил он и, получив утвердительный ответ, продолжил: – Оставайтесь дома. На гулянья ни ногой. Если Охотники всё же явятся на ваш порог, то пусть видят: вы преданы Церкви и Единому Богу. Я же вернусь утром. До тех пор вы должны принять решение: отправитесь со мной все вместе или я заберу лишь девочек, чтобы доставить их в безопасное место. Полагаю, без вас их там ждёт монастырь. Но если останетесь, никто за их благополучие – и, главное, жизнь – поручиться не сможет. Отец Радим вам всего лишь отсрочку дал, дюжину лет счастливой жизни подарил. А теперь не хочет, чтобы старания его пропали зря.

Морен понимал, что говорит жёстко: давит, запугивает, ещё и на чувство вины и долга ссылается, но иного выхода не видел. Оставалось надеяться лишь, что посаженные им семена прорастут к утру и родители примут верное решение.

Он ушёл, так и не отведав угощения со стола. Но когда прощался с хозяином и хозяйкой на пороге дома, приметил краем глаза, что дочки их сидят на самом верху лестницы и подслушивают.

Когда за ним закрылась дверь, Дарина обернулась к мужу.

– Уезжать надо, с ним. Неспроста это всё.

– Куда мы поедем? – ответил тот, глядя с укоризной. – Чем я там на жизнь зарабатывать стану? Ты предлагаешь нам с голоду умереть?

– Ты хороший мастер, твои руки в любых краях на вес золота будут. Тревожно мне, как ты не понимаешь!

– Мы столько лет от беды бегали. А теперь он предлагает к ней самим отправиться. Ты хоть представляешь, какой это путь до Каменьграда? Зимой да по весне, по снегу и раскисшим дорогам! Это тебе не недельку в седле аль на повозке, это месяцы дороги… А ещё там как-то обжиться надо. Даже если всё хозяйство продадим, на первое время, может, и хватит… Но он-то хочет уже с утра сорваться! Дурость это!

Но, заглянув в глаза жены, Ефим обмяк, как провинившийся пёс, и смягчился:

– Не верю я ему, понимаешь? Ну что они могут нам сделать? Одно дело – люд простой, но уж архиерей не пойдёт против законов божьих. Не причинят они нам вреда. Тем более когда услышат, что нет уж в живых мальчика. Придут на порог, поговорю я с ними, они и уедут. Нечего с нас взять.

Дарина посмотрела на него в упор, но смолчала, проглотила слова о том, что думает о законах божьих. Или, верней, о том, как трактуют их люди.

– И всё же неспокойно мне, – стояла она на своём. – Давай хоть детей с ним отправим?

– А потом что? Знаю я, вреда им не причинит и до Каменьграда довезёт, ну а потом что? Как жить они там будут, среди людей чужих, без родных и крова? Прав он, монастырь их ждёт, да разве им там место?.. Даже если денег посылать, малые они совсем. Я уж немолод и не верю, что сам нас потяну, в чужих краях оказавшись, а уж они…

Он замолчал, обдумывая, и наконец сказал горько:

– Замуж им надо. Так и убережём…

– Да как ты себе это представляешь?! – разъярилась Дарина. – А если не по любви? А если муж не защитит?! Не станет, и всё тут! А то и сам обидит! Вскроется правда, и сам в монастырь али Церковь отдаст. И толку тогда? Из огня да в полымя? Подумай, чем мы рискуем и что можем потерять: к чёрту дом, но детей своих, если отец Радим прав окажется… Тебе что дороже?! – выпалила она с укором. – Сытая и безбедная жизнь или чтоб они и мы сами целы остались?

– А по-твоему, лучше в чужих краях с голоду помереть?!

Они сами не заметили, как перешли на крик, пока сверху не хлопнула дверь. Видать, кто-то из детей услышал, что родители ругаются, и решил дать о себе знать. Они всегда так делали, когда хотели пресечь их ссору. Оба затихли тут же, обернулись на лестницу, прислушались. Но ни шагов, ни шорохов, ни голосов не раздалось из верхних комнат. И всё же продолжать разговор теперь не имело смысла, и Дарина сокрушённо покачала головой.

– Тревожно мне, сердце не на месте, с тех пор как он у нашего порога появился, – произнесла она чуть слышно. – Чую, не к добру всё это.

– Может, и так… – согласился вдруг Ефим вполголоса. – Дай время подумать. Дел сейчас невпроворот, позже поговорим.

Он развернулся и ушёл обратно в мастерскую, поникший под тяжестью навалившихся бед. Дарина же упала на лавку, обессиленная. Вздохнула, собралась с духом и позвала строго:

– Ну! Кто из вас подслушивает? Выходите, не стану бить.

Морен же, оказавшись на крыльце, задержался. Окинул взглядом заснеженный остров и качающиеся заросли рогозы, тёмные воды реки, по которой неспешно плыло ледовое крошево, ощетинившийся кронами густой хвойный лес… и соседние дома с резными крышами, разделённые высоким забором. Вдохнул покой и тишину этого края, далёкого от большой земли. Подошёл к коню и ожидающему на луке седла Куцику, подставил ладонь, чтобы тот перебрался на неё, и велел:

– Оставайся здесь. Схоронись где-нибудь, чтобы тебя не видели. И если что случится – зови меня.

Камыш был слишком мал, чтобы иметь постоялый двор, поэтому Морен вернулся в церквушку и упросил отца Зофима пустить его переночевать на праздник и посоветовать, куда можно пристроить коня, – пользоваться гостеприимством семьи Серебряных и давить на них своим присутствием он не хотел. Да и не приглашали они, чего уж тут. Лавку на ночь Зофим для него нашёл, а вот коня велел отвести к соседям.

– Я тебя к Харитону отправлю, – разъяснил он. – Он в Камыше вроде как главный. Купец местный, мужик зажиточный, часто в Дубрав товары возит. У него одного здесь конюшня и лошади в ней есть.

О Серебряных расспрашивать не стал, уточнил только, всё ли верно в архивных записях, оставшихся после отца Лукьяна. Морен подтвердил, что мёртв мальчик давно, и Зофим был тем доволен.

Издревле повелось в Радее, что нельзя в праздник прогнать гостя со своего порога, поэтому купец Харитон и супруга его приняли Скитальца с распростёртыми объятиями. Даже ночлег предлагали, но явно выдохнули от облегчения, когда Морен заверил их, что заночует в церкви. Однако связку баранок в руки пихнули – примета плохая, отпустить гостя в праздник без угощения. А уж если прогнать его или в просьбе какой отказать, так и вовсе жди беды. Морен нередко пользовался этим.

Но и в обратную сторону работало: ежели воспользоваться чужим гостеприимством сверх меры или вред какой хозяевам причинить, разгневаются боги и накажут наглеца. И мало кто помнил или даже знал, что карали за то старые боги, а не новый. А может, никому просто дела не было, ведь чучело Морены сжигали в последнюю ночь Масленицы тоже по языческим, а не новым обычаям. Простой люд размышлял так: за кем из богов правда, не знает никто, а значит, лучше и тех и других умаслить на всякий случай.

Мёрзнуть всю ночь в продуваемой из всех щелей церквушке Морену не хотелось, поэтому он решил прогуляться и всё же глянуть на праздник. Одежды его привлекали взгляды, но люди обходили стороной, не выказывая неприязни. Пару раз торговцы даже норовили угостить его со своего прилавка, но Морен показывал им связку баранок и неизменно отказывался. Когда же на площади стало совсем людно, а небо начало чернеть, он поспешил уйти подальше от глаз.

Морен любил праздники. От вида веселящихся людей, звуков музыки и смеха на душе неизменно становилось теплее. Но он предпочитал наблюдать за гуляньями со стороны, а не участвовать в них. В толпе людей он чувствовал, что ему здесь не место, и чувство это крепло тем сильнее, чем чаще случайные встречные отводили глаза, стараясь не глядеть на него.

К ночи улицы, кроме главной, опустели, прохожих стало совсем мало, весь Камыш высыпал на праздничную площадь. Разожгли костры, и о Скитальце позабыли вовсе. Начались игры. Юноши взбирались по смазанному жиром столбу, чтобы достать с верхушки сапоги да связку баранок, но неизменно валились в снег под дружный девичий смех. Боролись, стоя на шестах, поднятых над землёй, до первого падения. Другие делали из палок да железных концов ухвата бычьи рога и, надев их на голову, бодали девок, стараясь попасть ниже спины, а те уворачивались, смеялись и отпрыгивали. Детишки помладше играли в салочки, пихая пойманных в спину, чтоб проигравший упал лицом в снег. Повсюду вился аромат блинов, коими все угощали друг друга без разбору. Даже соревнование устроили по поеданию их на скорость, чтобы получить в награду ещё больше сластей. Каждый веселился как умел, как больше было ему по нраву.

Морен наблюдал издали. Он нашёл себе укромный уголок на лавке под раскидистой ивой, что росла у высокого забора одного из дворов. Отсюда он мог наблюдать за праздником, оставаясь в стороне, никем не замеченный. Если кто и проходил мимо, то все спешили дальше, к площади. В отличие от простых людей Морен почти не чувствовал холода и не нуждался в тепле, но даже он ощущал жар, исходящий от больших костров. И нет-нет да поглядывал на чучело Морены, в чью честь получил своё имя.

Как много осталось на этом свете тех, кто ещё помнил и чтил Старых Богов? Их имена и деяния забылись, подвиги, что прежде передавались из уст в уста, канули в летах. Почтение пред ними сменилось страхом. Хотя никто и по сей день не знал наверняка, они или Единый Бог наслали на людской род Проклятье, которое и сам Скиталец носил в крови. Когда взошло на небе Чёрное Солнце, люди один за другим стали обращаться в чудовищ. Одни изменились сразу, другие – многим позже. С тех пор прошло уже более трёх сотен лет, но до сих пор любой мог обратиться в монстра, коих простой люд прозвал нечистью. Ведь кровь их была черна, а нечистая кровь даровала нечистую силу, как говорили в народе. И лишь немногие из этих чудовищ сохраняли рассудок и ясный ум, как и сам Морен.

Из омута мыслей его вырвала тень, накрывшая лицо и заслонившая свет от костров. Морен поднял глаза и увидел девчушку лет пятнадцати. Высокая, выше сверстниц, в красивом вышитом по подолу сарафане и серой шубейке, отороченной соболиным мехом. Волосы спрятаны под тёплой шалью. Из приметных черт – светлые ресницы и брови, почти теряющиеся на лице. Цвет глаз в полумраке было не разобрать, хоть и смотрела девчушка прямо на Морена. Без страха, с любопытством, широко раскрыв зенки.

Подивившись такому вниманию, Морен вопросительно вскинул брови. И тут ему на колени опустился Куцик. Клюнув хозяина за рукав, повернул голову к девчушке и крикнул вороной. Та задышала чаще, то ли испугавшись, то ли разволновавшись, и отступила, будто передумала разговор заводить. И Морен поспешил окликнуть её, пока не сбежала:

– Чего тебе? Случилось что?

– Вы Скиталец, верно? Вы к нам в дом приходили.

– Серебряных? – уточнил Морен, хотя и так знал ответ.

Девчонка кивнула и представилась:

– Меня Ирис зовут.

– Тебя родители послали или сама пришла?

– Сама.

– Родители знают, что ты здесь?

– Нет, – призналась девчушка нехотя, вжимая голову в плечи. – Точнее, матушка знает. Я её долго упрашивала, а как пообещала, что сразу вас найду и в гуляниях участвовать не стану, так она и отпустила.

Теперь всё вставало на свои места. Куцик прилетел не оттого, что беда случилась, а потому что старшая дочь из дома вышла, вот он за ней и последовал. Вспыхнувшая с его появлением тревога тут же улеглась. Приняв случившееся, Морен разломил баранку из связки на маленькие кусочки и принялся скармливать их птице.

– И чего же ты от меня хочешь? – обратился он к девчушке.

– Познакомиться хотела. И узнать, зачем к нам приходили.

– Я же знаю, что вы с сестрой подслушивали. Так что нового ничего не скажу.

– Вы нас заберёте? – спросила она прямо, хотя губы её дрожали, то ли от холода, то ли от волнения.

Храбрая. Морен давно усвоил для себя, что смелый не тот, кто не ведает страха, а кто наперекор ему идёт. Легко быть смелым, когда ничего не боишься.

– Силой – нет. Сначала убедить попытаюсь. Знаешь, что родители твои решили?

Она замялась, потупилась, вновь вжала голову в плечи, разглядывая высокие сапожки. Спросила разрешения и опустилась на лавку рядом с Мореном. Куцик, так и сидящий на коленях хозяина, повернул голову, с любопытством разглядывая её жёлтым глазом.

– Папа против уезжать, – призналась Ирис. – Мама же хочет нас с сестрой с вами отправить. Только тревожно им. И остаться страшно, и в путь пускаться боязно. Вот я и подумала, если получше вас узнаю… вдруг ей спокойнее станет?

– Мудро. А если нет? Если я не заслужу твоего доверия?

Ирис глубоко задумалась, прежде чем дать ответ:

– Совру. Или промолчу. Я успокоить её хочу, а не правду вызнать.

– Правда в том, что здесь вам оставаться нельзя. Отец Радим беспокоится о вас, а я никогда ещё не видел его настолько встревоженным. Чем раньше пустимся в путь, тем лучше. Твои родители уже проходили через это: бросили всё и отказались от прежней жизни, перебрались сюда, почти в глушь, ради сына. По-моему, сейчас это ничем не отличается от того, что тогда.

– Неправда. Тогда они знали, куда едут. А ещё помнят они, как тяжело было, поэтому и не хотят переживать это снова.

– Сколько тебе тогда исполнилось? – попытался подловить её Морен.

Но не вышло.

– Не родилась я ещё, – выпалила она без запинки.

– Ты знаешь, почему Церковь охотится за твоим братом?

Ирис молчала долго, уже этим дав ответ.

– Раз отец с матушкой не сказали, – медленно произнесла она, – и отец Радим умолчал, я тем более говорить не имею права. Может, не так уж он вам и доверяет, раз тайну эту раскрывать не стал?

Слова её больно кольнули Морена. То, почему старый друг не рассказал всего, и прежде не давало ему покоя. Он-то как раз привык доверять Радиму и без малейших сомнений бросил всё, чтобы отправиться по его поручению. Буквально прискакал по первому зову. И не заслужил правды? Чего так боялся Радим? Что, узнав об особенности мальчика, Морен передумает и встанет на сторону Церкви? Так рано или поздно тайна всё равно бы вскрылась, сложно утаить что-либо за месяцы пути. И что тогда? Для себя Морен решил, что позже обязательно спросит о том Радима, при следующей же встрече. А пока он просто хотел отплатить ему за добро. И просил-то свещенник сущую мелочь: забрать ребёнка и доставить в Каменьград. Но если тот в самом деле уже давно мёртв… Что вообще Морен здесь делает?

– Отец Радим боялся, что лишние уши нас подслушают, – попытался оправдать его Морен. – Или считал, что чем меньше тех, кто знает вашу тайну, тем надёжней. Я бы всё равно узнал в скором времени, будь твой брат жив.

Ирис кивнула и закусила губу.

– Или его особенность передалась и вам с сестрой? – спросил Морен, пристально всматриваясь в лицо девочки.

Она не ответила. Куцик вдруг спорхнул с колен Морена и улетел куда-то во тьму. С новой силой заиграла музыка, потянулся нестройный хор. Люди взялись за руки, собрались в круг, пустились в пляс и завели песню:

Протиснувшись под локтями танцующих, в сердце хоровода вышел белокурый юноша в рыжей шутовской шляпе из нескольких колпаков. В руке он держал зажжённую головешку, которая чудом не погасла в пляске. Ряженый изображал Ярило, которому надлежало прогнать зиму. Если удержит он огонь, кинет удачно и чучело вспыхнет с первого раза – это хороший знак. Значит, весна придёт скоро и будет тёплой – так гласила примета.

Поклонившись танцующим несколько раз, под улюлюканье, смех, хлопки и крики юноша замахнулся и бросил головешку под ноги чучела. Огонь занялся. В считаные мгновения он обхватил Морену в объятия, юбкой обвившись вокруг её стана. Пламя поднялось в ночное небо, окрасило его зарёй. Ряженого Ярило приняли в круг, и хоровод пустился в новую пляску вокруг костра. Морена плакала ледяными слезами, спал с головы её венец. А людская радость множилась, напитываясь верой в светлое будущее.

Ирис смотрела, как огонь пожирает чучело Морены, и пламя плясало в её глазах. Но когда она заговорила, Морен понял, что ошибся: девочка наблюдала не за костром, а за людьми, что смеялись и веселились вдали от неё.

– Отец хочет поскорее выдать нас замуж, – молвила она с горечью. – Считает, что за мужским плечом спокойней будет. Мол, защитят нас мужья, коли по любви выйдем. Да только как тут друга найти, если тебя всю жизнь в тереме прячут, как узницу?

Морен внимательно глянул на неё, пытаясь прочесть затаённые мысли и раздумывая, какое будущее может её ожидать? Миловидная, но далеко не красавица. Ресницы и брови светлые – от отца, – а глаза в полутьме казались карими, как у матери. В неё же пошла она чертами лица и фигурой. Высокая, ростом на все восемнадцать потянет.

Непросто будет столь рослой и нескладной девушке жениха найти.

– А ты сама-то замуж хочешь?

– Нет. Я хочу стать как вы.

Морен так опешил, что даже слов найти не сумел. Это что, какая-то шутка?..

Раздались крики. Сначала зов о помощи никто не разобрал: тот затерялся в шуме и гвалте, утоп в нём, как песок в реке. Но голоса тронули Морена за внутренние нити, пробудив тревожный колокольчик. Он вслушался, надеясь, что те станут громче. Крики поднявших тревогу ещё долго растворялись в общем гуле, но в конце концов поглотили его, перекрыв собой музыку. Страх звучал в этих голосах. И тут до них донеслось отчётливое и ясное:

– Пожар!

Пляски прекратились, люди заозирались. То один, то другой оборачивались на гвалт, силясь осознать, что же случилось. Смех затих, музыка оборвалась, и ничто более не заглушало тревожные, звенящие от паники голоса. Те, кто сумел разобраться, указывали в одну и ту же сторону. Морен и Ирис обернулись вслед за другими и тоже увидели зарево на тёмном ночном небе. Морен ещё и сообразить не успел, что там могло гореть, как Ирис вскрикнула:

– Там мой дом!

И тут же вскочила и сорвалась с места. Морен бросился за ней, но она неслась, как заяц по равнине, шустро огибая бегущих на пожар людей. Одни пятки сверкали, да шубёнка светлым пятном мелькала средь толпы. Морен изо всех сил старался не потерять её из виду и мысленно клял Куцика, так не вовремя улетевшего куда-то. Ирис свернула с дороги, с разбегу перепрыгнула низенькую изгородь, ломанулась через чужой огород, не щадя кустов.

Пролезла сквозь дыру в заборе, пересекла чей-то двор, без зазрения совести распахнула калитку и скользнула в неё. Морен с трудом поспевал и поймал её за руку лишь в тот миг, когда пылающий дом выскочил перед ними из-за очередного поворота.

Ирис так и замерла – дыхание у ней спёрло, то ли от резкого рывка за локоть, то ли от вида родного дома, охваченного огнём. Полыхала крыша. Задняя стена – там, где были печь и кухня, – чернела, давно прогорев. Значит, пожар заметили слишком поздно. Ирис рванулась к дому, но Морен оттащил её назад, и девчонка начала упираться и брыкаться, пыталась вывернуться и пнуть его.

– Пусти, мне надо туда!

– Сдурела?! Сгореть хочешь?!

– Там все мои!

– Пусть сначала потушат! Давно горит и час ранний, твои наверняка выбрались!

Морен хотел сказать что-то ещё, но обомлел, увидев, что из дома выбегают люди. Не чета Серебряных, а мужчины в красных плащах – Охотники, не меньше полудюжины. И, как назло, другие жители Камыша ещё не подоспели – обогнали они их, сократив путь через чужие дворы и огороды. Ирис воспользовалась заминкой и со всей силы зарядила Морену локтем под дых. Тот согнулся от боли, а девчонка вырвалась и порскнула в соседский двор.

– Дурная, – выдохнул Морен и поплёлся за ней, превозмогая боль. – Им только не попадись…

Ирис бежала к задней части забора, где таился знакомый с детства лаз – старая яблоня покорёжила доски корнями. Соседей не оказалось дома, а если б и были – сейчас на всё наплевать. В лаз она не полезла – туда только собака могла протиснуться, – но вскарабкалась на само дерево и перебралась через забор на свой двор. Охотники уже ушли, оставив крыльцо пустым, и она беспрепятственно вбежала в дом через него.

Внутри всё трещало от жара, и комнаты охватило закатное зарево. Из-за дыма предметы казались мутными и расплывчатыми, верх лестницы и вовсе заволокло сизой пеленой: ступеней и тех не разглядеть. Ирис вдохнула полной грудью и тут же закашлялась, пожалела о своей опрометчивости. Но ни дым, ни жар не могли её остановить. Морен нагнал девчонку в тот момент, когда она вбежала в горницу и вскрикнула, отпрянув. Он последовал за ней, да так и замер на пороге.

Отец и мать лежали на полу в луже собственной крови. Ефим с перерезанным горлом пустыми глазами глядел в потолок, а Дарина полулёжа завалилась на его бок и держалась рукой за вспоротый живот. Услышав крик, она повернула голову к Ирис и засипела. Рот её был раскрыт, губы потрескались от жара, на зубах алела кровь. Дочь кинулась к ней, упала на колени, дрожащими руками попыталась зажать рану, но мать оттолкнула её из последних сил.

– Уведите… уведите её, – потребовала она, глядя в глаза Морена.

– Где Астра?! – закричала Ирис.

– Увели… забрали, – выдохнула Дарина, и веки её отяжелели, закрылись насовсем.

Морен выругался. Схватил Ирис за локоть и волоком потащил из дома. Дышать в дыму уже было нечем, даже он кашлял, и каждый вдох резал горло и лёгкие. А Ирис упиралась и кричала:

– Мы не можем, не можем их оставить! Их надо вытащить!

– Мертвы они уже. Не от огня, мечом зарезали. Понимаешь ты или нет?!

– Маму ещё спасти можно!

Она зашлась кашлем, да таким сильным, что едва могла идти. Но Морена осенила другая мысль: сгорят тела в огне, и никто не докажет уж, что убили чету Серебряных, а не сами сгинули в пожаре. Пихнув девчонку в спину и крикнув «Прочь из дому!», он вернулся за телом Дарины. Но потолок вдруг заскрипел, и верхняя балка рухнула прямо перед ним, опалив лицо языками пламени. В последний момент успел предплечьем прикрыться, и огонь заплясал по рукаву. Морен стряхнул его второй рукой, глянул за балку сквозь огонь в горницу, где лежали тела, до которых уж было не добраться, только если жизнью рискнуть. И с сожалением повернул назад. Только ударил в сердцах крылечный столб кулаком, когда выходил.

Вокруг горящего дома уже собралась толпа. Его старались тушить: забрасывали снегом, заливали водой из вёдер, – люди кричали, суетились, бегали кто куда. А огонь уже перекинулся на соседей. Ветер разносил пламя, и оно радостно пожирало всё, что встречалось на пути. Вскоре зарево горело уже не над одним, а над тремя домами. И люди не знали, как разорваться, за что хвататься первым. Когда Морен вышел к ним, несколько мужиков окружили его и наперебой начали задавать вопросы:

– Есть там кто?

– Живые остались?

– Можно кого спасти?

– Ефим и Дарина мертвы, – ответил Морен, перекрикивая шум и гомон, треск горящего дерева. – Их убили и дом подожгли! Младшей дочери нет внутри, видел её кто?

– Как убили? – переспросили его. Взгляд у мужика был осоловевший, рот распахнут от удивления. – Да брешешь! Кому это надо?

– За что?! – тут же вопросил другой.

– Я не знаю! Видел кто девочку или нет?! Из дома выходили Охотники, когда я подошёл.

– Я видела Охотников! – закричала баба, гревшая уши весь их разговор. – Видела, как мост пересекли да к Зофиму направились! На закате то было.

– Спасибо, – выдохнул Морен и ломанулся сквозь толпу.

Никто его, благо, не держал, других забот хватало. А он искал глазами Ирис. Девчонку тоже окружили да увели под руки, едва она вышла из дома, и теперь сердобольные бабы причитали над ней, гладили по щекам да голове и утешали. Она же потухшими глазами смотрела перед собой. Но едва Морен подошёл, вскочила и потребовала:

– Мы должны найти Астру!

– Нет, сначала я уведу тебя отсюда.

– Это ещё с чего? – накинулась на него одна из баб постарше, широкая в кости и на лицо. – Куда ты её повёл?!

– Я исполняю волю её матери. За тем и приехал, чтоб девочек забрать.

– Ишь чего, так мы тебе и поверили! – накинулась на него другая, с острым выпирающим подбородком. – Сожрать её хочешь, упырь?!

– Вы поглядите, только сиротками остались, а он уж и позарился на них!

– Нет-нет, он правду говорит! – встала на его защиту Ирис и даже вышла перед Мореном, закрывая его собой от баб. – Он днём у нас был, папка нанял его, чтоб он нас в город доставил.

Из ниоткуда выпорхнул Куцик. Закричал по-соколиному, заставив женщин вздрогнуть, привлёк их внимание к себе да опустился на плечо Морена. Открыл клюв и молвил голосом Дарины:

– Скитальца найди, его держись!

Бабы обомлели и оцепенели в испуге, неизвестно чем поражённые больше: самой птицей, её словами или тем, что говорит она, да ещё и чужим голосом. А Морен воспользовался заминкой, схватил за плечо Ирис и вновь потащил за собой. Но в этот раз она не упиралась.

Только Морен повёл её не в церковь, Охотников искать, а к реке. Ещё днём приметил он несколько лодок, запрятанных в камышах до весны. Тогда же и осмотрел их, чтоб убедиться, что не шибко прохудились. К ним и отвёл Ирис. Девчонка глядела удивлённо, пока он переворачивал одну из лодок, но когда потащил, чтоб спустить на воду, кинулась помогать. Камыш и рогоза по всему острову росли высокими настолько, что скрывали человека с головой, и приходилось раздвигать их локтями, чтобы лодка сумела выбраться. Но Морен считал, что так им только на руку: издали, в ночи да на тёмной воде одинокое судёнышко при всём желании не углядеть.

Когда всё было готово, Морен силком усадил Ирис в лодку и сказал:

– Плыви к тому берегу. Схоронись где-нибудь до утра, я потом тебя найду.

– А вы как же? Как же Астра?

– А я как раз за ней пойду.

– Но…

– Никаких но! Одну девчонку уберечь мне куда проще, чем двух. Помочь ты всё равно не в силах, только мешаться будешь.

– Я могу помочь… – молвила она едва слышно, выпуская пар изо рта в холодный воздух.

Но Морен её не слушал. Сняв Куцика с плеча, он велел ему:

– Найди меня, если что-то случится.

И передал птицу Ирис. А затем толкнул лодку, пустив её по реке.

Камыши и рогоза поглотили их, стоило вынырнуть из зарослей и убрать руки. Морен бросил взгляд на тёмную воду и противоположный берег, на зарево пожара, всё ещё алеющего над деревней, и отправился в церковь вдоль околицы. Так быстрее выйдет и меньше шансов встретить кого-либо. А людей он сегодня опасался больше, чем проклятых.

Церковь поглотили тишина и тьма, словно и не было в ней никого живого. Но Морен уже знал, что это обман: за забором всё истоптали копытами и подошвами сапог. Поэтому он вломился без стука, толчком распахнув дверь. Та ударилась о стену, всколыхнула пыль и голубей, ночующих под крышей. Зофим тут же заворчал из своего угла:

– Да кого опять принесла нелёгкая?! Что вам надо?!

Но как только он вышел со свечкой из каморки, Морен налетел на него с расспросами:

– Где девочка?

– Какая ещё девочка?!

– Серебряных, младшая дочь. Её забрали. Ты рассказал о них Охотникам?

Зофим взглянул на него пристально и вдруг выдал, холодно и зло:

– Дела архиерея – не твоего ума дела. Раз забрали, значит, так надо. Не сказали тебе куда? Так и не лезь! Борзый больно…

Пелена застила глаза Морену. Стиснув зубы до боли, он толкнул Зофима к стене, прижал сгибом локтя за шею.

Тот захрипел, ноги оторвались от земли, но Скиталец не ослабил хватку.

– Где девочка? – повторил он со сталью в голосе.

– Помилуй! – взмолился Зофим.

Носки его едва касались пола, свечка выпала из рук, покатилась и погасла. И в темноте тут же стало заметно, как горят углями красные глаза Скитальца. Зофим вздрогнул и заскулил от страха.

– Ты знаешь, куда они увели девочку?!

– Не знаю я! Они мальчика искали!

– Сына Серебряных?

– Да!

– Ты говорил им, что я здесь? Что ты вообще им сказал?!

– То же, что и тебе: умер он, дочери у них. Семью назвал, дом указал, но и только!

– Так говорил или нет?!

– Не успел, да и не спрашивали!

– Ефим и Дарина мертвы, ты знаешь почему?

– Что?!

Зофим распахнул глаза так широко, что Морен сразу же поверил ему. Ослабил хватку, позволил свещеннику сползти по стене и, кашляя, упасть на колени. Морена кольнула неприятная мысль, что он переборщил: может, и не стоило запугивать старца, срывать на нём злость? Но он так спешил, подгоняемый страхом опоздать, не успеть спасти девочку, что сразу рубанул сплеча.

Дав Зофиму отдышаться, он опустился перед ним на корточки и сказал, глядя ему в глаза:

– Старшие Серебряных мертвы. Их убили мечом. Младшая, Астра, пропала. Ты знаешь, где она?

– Зачем бы им… – залепетал Зофим. – Зачем людей губить?.. Мальчика, мальчика всё одно нет…

– Ты знаешь или нет? – надавил Морен.

Зофим молчал долго, смотря ему в лицо со страхом и неверием. Кого боялся он сейчас больше: его или Охотников? Или, быть может, бога, которому поклялся служить и который через совесть говорил с ним? Но, как бы то ни было, Зофим тряхнул головой и сознался:

– К Харитону я их отправил. Туда же, куда и тебя с конём. Единственный он таким большим двором владеет, чтоб целую ораву да лошадей вместить. Коли послушали меня – там они.

– Сколько их?

– Ко мне пятеро заходили.

«Значит, точно не меньше шести», – понял Морен.

Глянул в последний раз на отца Зофима, чувствуя, как жалость и сожаление терзают сердце, да и пошёл прочь. Не до того сейчас было. Им со своими ошибками ещё жить.

Но не успел и шагу ступить со двора, как рядом захлопали крылья и Куцик опустился на забор перед ним. Морен уставился на него в изумлении, а тот молвил голосом Ирис:

– Я могу помочь.

– На что я вообще надеялся, – выдохнул Морен сквозь зубы, ощущая себя так, будто весь день земля уходит у него из-под ног. – Куда она побежала?!

Куцик спорхнул с забора, и Морен кинулся за ним, обратно в деревню.

А зарево меж тем стало ярче. Пожар плясал по крышам, подгоняемый в спину ветром, и жрал всё, что попадалось на его пути. Морен прежде и представить себе не мог, что пожар может так разгореться зимой. Люди бегали с вёдрами, полными воды и снега, суетились, пытались затушить то один, то другой двор, сновали меж домов и улиц, и в этой толчее и давке легко могли затоптать.

Никто не замечал Скитальца, пытающегося прорваться сквозь толпу, никому не было до него дела. Зато он наконец-то увидел их. Охотники, облачённые в красные плащи, ловили случайных девушек и заглядывали каждой в лицо. Люди ругались, что те мешают им, девки отбивались, бабы – насылали проклятья за то, что те, окаянные, стоят посреди улицы. Но Охотникам был безразличен царящий хаос. Не желая попадаться им на глаза, Морен завернул за угол и затаился в тени забора. Нужно было решить, что делать дальше, кого из сестёр спасать первой. Вот только Охотников в толчее оказалось лишь четверо. Даже если он ошибся с их числом, где-то должен быть ещё один.

Куцик, улетевший вперёд, вдруг воротился. Сел на ветку дерева у него над головой и гаркнул по-вороньи во всю глотку. Внимание привлекал, да только чьё: его или других? Пока Морен соображал, Куцик сорвался и полетел в другую сторону. Морен проследил за ним взглядом и наконец увидел: поодаль, на повороте к уже догоревшему дому Серебряных, Охотник пытался удержать брыкающуюся девчонку. Но не успел Морен и шагу ступить, как его опередили. Куцик привлёк не только его внимание.

Ирис отправилась в деревню почти сразу же, и не подумав послушаться Скитальца: сердце болело тревогой за сестру. Не зная, с чего начать, она воротилась к дому и людям: может, кто-нибудь да видел, куда увели Астру? Охотник поймал её за руку на повороте, а она даже не успела заметить его. Зато почувствовала смрадное дыхание, когда тот притянул её ближе, чтобы всмотреться в лицо. Пришлось зажмуриться изо всех сил, чтобы он не разглядел её в свете пляшущих отсветов пожара – на это ей ума хватило. Мелькнула ещё досадная мысль, что сегодня её все хватают и тащат, будто она какая-то вещь. Охотник оглядел её, округлил глаза и пробасил:

– Серебряных?!

Она замотала головой. Не размыкая глаз, пихнула его что было сил в живот, но не вырвалась. Тогда Ирис уронила кулак на его шею, да только слои одежды смягчили удар.

– Где Астра?! – закричала она, надрывая глотку. – Куда вы её увели?!

– Ага, та самая, значит, – тут же сообразил Охотник.

И Ирис похолодела, когда поняла, как просто выдала себя, не удержав злость в узде. А Охотник ухмыльнулся ядовито.

– Пойдём, отведу тебя к сестре…

– Ещё один! – раздался рядом женский голос. – А ты её куда потащил?

Крупная баба с широким носом стояла перед ними, уперев руки в бока. К ней уже спешили другие. Пожар утихал, и после долгих усилий женщины были всклокочены, шали сдвинуты набекрень, шубы да зипуны распахнуты, ибо бег и жар распалили их. В рукавах собравшихся зияли прожжённые дыры. Лица чумазые, в копоти, взмокшие волосы прилипли ко лбам и шеям. И все были злые, глаза так и сверкали, груди вздымались высоко и часто.

Ирис тут же пихнула Охотника вновь и закричала:

– Это он наш дом поджёг!

Тот растерялся. Посмотрел испуганно на неё, потом на женщин и затараторил:

– Бредит! Я помочь хотел!

– Что-то не видела я, чтобы вы со всеми воду таскали, – сказала другая женщина, вставшая по правую руку от первой.

Она подула на лоб, смахнула упавшую на глаза прядь. Вышла третья, потерявшая в запале шапку, – коса её растрепалась, отчего та стала похожа на озлобленную ведьму.

– Только под ногами путаетесь!

– Да! – поддержали её другие.

– Не было вас, так и беды не было, – заключила первая. – Пусти девочку. Мы сами с тобой разберёмся.

Ирис воспользовалась моментом и резко дёрнулась: рукав шубейки остался в хватке Охотника, а сама она вывернулась из неё и побежала как есть: в рубахе, сарафане да шали. Охотник крикнул «Эй!», бросился было за ней, но женщины преградили ему путь. И тут на него упал тяжёлый кулак, оглушив на миг. А затем ещё один, и ещё – целый град ударов посыпался на голову. Он и меч выхватить не успел, как его толкнули в спину и повалили наземь, начали топтать и пинать. Кто-то взял в руки камень, и удары стали ещё тяжелее и беспощаднее.

Когда Ирис обернулась, Охотник кричал, молил о помощи, но никто не отозвался. Сложно сказать, сколько прошло времени, прежде чем его голос стих. Может, он и был сильнее, да женщин оказалось больше. Им хотелось выместить на ком-то праведный гнев, и они нашли виноватого. Сердце сковал ужас, но Ирис не успела прочувствовать его в полной мере – кто-то схватил её сзади, зажал рот ладонью, и над ухом раздался знакомый голос:

– Тише! Я знаю, где твоя сестра.

И душу затопила неуёмная радость.

Теперь она с охотой пошла за Мореном. Несмотря на ночь и лежащий снег, холод, даже без шубейки, не ощущался – кровь кипела, знобило больше от страха. Окольными путями, стараясь избегать толпы, они добрались до дома барина Харитона, сбывающего в городе бобровый мех. Оттого и владел он самым большим двором в Камыше.

Морен едва не застонал, когда увидел, что перед крыльцом дежурит молодой Охотник, совсем ещё мальчишка.

«Да сколько же их?! Наверняка кто-то ещё в доме с хозяевами и девочкой», – прикинул Морен.

Ирис затаилась у него за спиной, пока он выглядывал из-за забора и оценивал обстановку. Когда терпение её истончилось, она подобралась ближе и спросила шёпотом:

– Что делать будем?

– Ты – сидеть здесь. А я попробую в дом пробраться.

– Как?

Морен оглядел высокий двухъярусный терем, похожий на дворец, и окружающий его двор: ни одного высокого дерева, и даже конюшня стоит в стороне.

– До окна лезть – долго, – заключил Морен. – Попробуем попроще путь.

Он снял Куцика с плеча, приказал ему:

– Отвлеки их.

И пустил в полёт. Куцик пролетел перед самой калиткой и закричал голосом Ирис:

– Где Астра?! Мы должны найти Астру!

Охотник вздрогнул испуганно, но не сдвинулся с места. Тогда Ирис сорвалась и побежала. Морен только и успел, что руку за ней протянуть, да не ухватил. К крикам Куцика добавились топот её ног и тень, заплясавшая под забором. Удивлённый Охотник колебался недолго, засеменил к ней. Но Ирис уже схоронилась в овраге у соседского дома, на той стороне дороги. Морену остро захотелось ей всыпать. Теперь у него не осталось выбора, и как только Охотник ступил за калитку, он ударил его рукояткой ножа в затылок и вырубил.

– Почему ты его не убил? – шепнула Ирис из своего укрытия, когда Морен оттащил Охотника к ней.

– Я не убиваю людей, – только и ответил он.

Они скинули парня в овраг, где прежде пряталась Ирис. Путь теперь был свободен, и Морен, спеша, ворвался в дом.

Харитон с супругой сидели за столом в горнице перед зажжённой лучиной, с ними, напротив, – двое Охотников, которые, завидев Скитальца, тут же повскакивали с мест. Ирис шмыгнула в дом под рукой Морена, Куцик остался снаружи. Жена Харитона вскрикнула от ужаса. Один из Охотников оказался перед Мореном и не раздумывая занёс меч, но тот принял удар на свой клинок. Не отбил, а увёл атаку в сторону, обернулся вокруг Охотника, оказавшись у того за спиной. И пинком в поясницу вытолкнул его за дверь. Парень едва кубарем не полетел с лестницы, чудом на ногах устоял. А Морен с широкого разворота махнул мечом себе за спину. Намеренно слишком рано, чтобы не задеть, и второй Охотник не рискнул подойти. Выиграв себе долю времени, Морен захлопнул дверь и опустил засов, оставив первого снаружи. Дверь сотряслась от ударов и криков.

Второй Охотник не решился бить в спину, дождался, когда Морен обернётся, и только тогда атаковал. Морен не уворачивался, не нападал в ответ, лишь отбивался. Но и противник не использовал всю силу. В глазах Охотника читались сомнение и страх: впервые на его памяти Скиталец поднял меч на человека. А Морен щадил его как мог. От порога оба так и не ушли. После очередного выпада Морен сцапал Охотника за руку с мечом и резко дёрнул на себя. Из любой другой хватки тот бы вырвался, но Скиталец был сильнее человека. И встретил его лицо лбом. Раздался хруст, Охотник вскрикнул, захрипел. Кровь брызнула из разбитого носа. Морен поймал его затылок и, вильнув с пути, со всего маху приложил его головой о дверь. Лишь понадеялся, что черепушка у мужика окажется крепкой. От удара Охотник запрокинул голову, глаза его закатились, и он рухнул наземь, как тюк. Но ещё дышал, и Морен выдохнул от облегчения.

Харитон обнимал прижавшуюся к нему супругу, оба смотрели на Скитальца дикими, испуганными глазами. Ирис кинулась к ним, спросила:

– Где Астра?!

И только тогда они очнулись будто: вздрогнули и уставились уже на неё. Харитон пришёл в себя первым, сдвинул косматые брови и пробасил:

– Вы за девочкой?

– Да, – ответил Морен.

– Они дом мой подожгли, отца и матушку убили. – Голос Ирис надломился, задрожал от слёз. Но глаза и щёки остались сухи – ни одна слезинка так и не пролилась.

Женщина задушенно вскрикнула, словно икнула. Харитон покачал головой.

– Черти драные… Так и знал, что не по доброй воле забрали… Нет её здесь. Увезли почти тут же. Сказали, её приказано доставить к самому архиерею в Липовец. Я не посмел перечить.

С лица Ирис медленно стекли краски, плечи опустились. С крыльца послышались крики, голоса. В дверь ударили вновь, да так сильно, что она заскрипела под натиском. Морен бегло огляделся и спросил:

– Какое окно ближе к конюшням?

По лицу читалось, Харитон не понял, но указал на то, что за его спиной было. Морен схватил за локоть помертвевшую, безвольную, будто кукла, Ирис, потащил за собой. Даже сквозь кожаные перчатки и шерстяную рубаху ощущалось, какая она ледяная. Морен ударил в окно рукоятью меча, раскрошив слюду и распахнув ставни. Затем убрал меч и разломал остатки рамы голыми руками. Глаза его всё ещё горели алым, отзываясь на близость опасности. Разворотив окно и пустив в комнату стылый воздух, Морен сначала подтолкнул наружу Ирис – благо та не противилась, – затем вылез сам. Даже поблагодарить хозяев за помощь не успел.

Окно в самом деле выходило прямо к конюшням. Дым, долетевший от пожарища, окутал двор, не давал видеть вдаль, и кони внутри волновались, ржали и фыркали, чуя беснующийся поблизости огонь. Но не успел Морен поднять засов, как до него донёсся голос:

– Они на конюшне!

«Значит, забрать коня не успею», – с усталым смирением принял Морен.

Скакуна было жалко: редкой породы, второго такого во всей Радее не сыщешь, и этого-то в подарок от хана получил. Но выбирать не приходилось. Морен, распахнув ворота, пихнул Ирис внутрь, толкнул в угол конюшни и приказал:

– Ни шагу отсюда!

И, перебегая от одного стойла к другому, он сбил рукоятью ножа все замки и засовы, высвобождая коней под оглушительный верезг. Даже подгонять никого не пришлось: те и так были напуганы криками, запахами дыма, крови и проклятого. Морен едва успевал уходить в сторону – лошади выскакивали ему навстречу, толкаясь и врезаясь друг в друга. Когда Охотники подбежали к конюшне, из дыма на них вырвался целый табун. С криками и бранью воины Церкви бросились в обе стороны, кто был ловчее – спасался бегством. Другие оказались сбиты наземь, а то и вовсе попали под копыта. Морен видел, как вздрогнула Ирис, когда чей-то возглас оборвался хрустом то ли дерева, то ли костей. Но утешать её времени не было. Забрав свои седельные сумки и закинув на плечо, Морен бросил печальный взгляд на седло, которое, он понимал, не сможет унести. И, схватив Ирис за руку, поспешил убраться прочь, пока дым и паника не развеялись. За спиной раздался его же голос, уходящий вдаль:

– Куда она побежала?!

Значит, Куцик где-то там, отвлекает Охотников. Авось подумают, что они всё-таки верхом, когда на самом деле в другую сторону ушли. Мысленно Морен пообещал отблагодарить птицу жирным куском зайчатины, если они выберутся.

– Куда мы? – сорвалось на выдохе с губ Ирис, когда Морен потащил её за конюшни.

Перекинув сумки через забор, он помог перелезть Ирис, затем перемахнул сам. Снова схватил её за руку, снова потащил на всём ходу, не обращая внимания, что она едва поспевает за ним.

– К реке.

– А ваш конь?

– Потом!

«О себе думай, а не обо мне, дура!» – Морену очень хотелось выпалить это вслух, но он пожалел чувства девочки.

Лодка оказалась там же, среди камышей – видать, Ирис воротилась сразу, едва он ушёл, и теперь это сыграло им на руку. В этот раз она сама забралась в неё и опустилась на скамью. Морен подтолкнул лодку с берега и, как только та опустилась на воду, запрыгнул следом. Взял весло и повёл её по реке. Ирис била крупная дрожь, шерстяная рубаха грела недостаточно, на щеках высохли дорожки всё же пролившихся слёз. Девочка сползла со скамьи, свернулась калачиком и затихла. Услыхав лошадиный верезг, Морен повернул голову и увидел, что толпа коней вырвалась на мост. За их спиной ещё алело зарево пожара, похожее на рассвет. Камыш и ведущий от него мост были окутаны дымом, расплывались и терялись на фоне серого неба, из-за чего казались ненастоящими, будто грёза.

Морен не сразу повёл лодку к берегу: оставался на воде сколько мог, пока остров и мост не скрылись из виду и покуда не забрезжил рассвет, а скрывавшая их тьма не начала расступаться. Когда глаза Морена вспыхивали алым, он видел мир бесцветным, только движущиеся фигуры обретали резкость и яркость, а ночная темень становилась до серости светлой. Поэтому он даже не сразу осознал, что кровь его уже успокоилась и зрение пришло в норму, просто еловый лес ранней весной да в рассветных сумерках не имел красок, как и тёмная река, тронутая сизым льдом. Да и небо будто бы заволокло туманом.

Причалив, Морен выбрался на берег первым и протянул руку Ирис, чтобы помочь, но та так и продолжила лежать, пустыми глазами смотря перед собой. Пока они плыли по реке, Морен снял плащ и укрыл им девочку, но та словно и не заметила. Он хотел было извиниться за синяки, что наверняка оставил на её плечах и руках, пока таскал несчастную по всей деревне, но Ирис заговорила первой. Голос её звучал высушенно, надломленно и оттого грубо:

– Я хочу заплакать, но не могу.

– Со временем боль вырвется наружу, – успокоил он неловко, как умел.

Но Ирис словно и не услышала его.

– Я должен был остаться дома, с ними. Но упросил маму отпустить меня на праздник. Она не хотела, накануне ещё отказала, но с вашего приезда была сама не своя. Мы с сестрой слышали, как они с отцом ругались. Она говорила, что пусть лучше вы нас заберёте. Думаю, потому она меня и отпустила, что беду чувствовала и не хотела, чтоб я дома был. А я так хотел на праздник, что не придал этому значения.

Что он мог сказать? Наверное, следовало признаться, что и его самого вина и сожаление на части рвут. Ведь это он оставил семью без присмотра, поверил, наивный, что сыны Церкви не станут своим же верующим зло чинить. Возможно, следовало покаяться, что это из-за его глупости пострадали невинные и это он не справился и не уберёг, впрочем, как и всегда. Но внимание зацепило иное.

– Должен был? – растерянно переспросил Морен.

Ирис молча поднялась. Плащ упал с худых плеч, а она ухватилась за низ сарафана и потянула вверх. Морен хотел было отвернуться, но заметил под подолом шаровары и короткую – мужскую – рубаху. Шаль спала с головы вместе с одеждой, открывая короткие волосы, белые, как снег под их ногами. Тонкая нижняя рубаха уже не скрывала, а подчёркивала худое и нескладное – юношеское – тело. Окончив, парень поднял на Морена взгляд, и тот наконец увидел, почему за ним охотится Церковь.

В темноте да в сумерках, в полумраке и при лучине цвет глаз его было не разглядеть, ибо они не светились, как должно у проклятых. Но в сизой заре воочию стало ясно, что не так с этим мальчиком.

Глаза его были красными, как у нечисти.