Ударил церковный колокол, вторили ему остальные, зазвенели мелодичным хором, созывая людей на вечерню. Уже и отпели они своё, а Ирис всё расхаживал по камере, пытаясь придумать, как ему ключи раздобыть. Архиерей велел сберечь его, а значит, если он прикинется, что откусил себе язык, умереть так просто ему не дадут, тут же на помощь кинутся. А ему только того и надо, чтобы клетку открыли и близко подошли. Но как пустить себе кровь и наполнить ею рот? Сломать нос о стену? Так сразу заметят, что течёт именно из носа, а не изо рта. Выбить зуб? Он не был уверен, что сможет. В самом деле надкусить себе язык? А если перестарается и не сумеет остановить кровь? Рисковать так глупо не хотелось. И, как назло, ничего из вещей ему не оставили, кроме тряпок. Выходило, что из доступного – только прокусить себе руку как можно сильнее и глубже. Наверняка же получится, если усилия приложить?..

Он в самом деле впился зубами в кисть, сжал их как можно крепче, превозмогая боль. Но этого не хватило. Пробовал снова и снова, на коже следы оставались, но кровь не проступала. Снежа вновь к решётке подошла, смотрела на него как на чудного. Не выдержала, полюбопытствовала:

– Ты что делаешь? Зачем себя кусаешь?

– Кровь себе хочу пустить, чтобы стража подумала, что я ранен.

– Резче кусай, – посоветовал Гореслав. – Но даже если кожу прокусишь, крови из руки немного будет.

– А что делать? Зуб выбить у меня тем более сил не хватит.

– А это подойдёт?

Снежа ушла в глубь клетки, покопалась там среди вещей. Вернулась и бросила ему через прутья что-то маленькое, но твёрдое. Ирис поймал и, к удивлению, разглядел у себя в руках простой деревянный гребень. Зубья у того обломались, поэтому сам он в негодность пришёл. Но основа сделана из крепкой осины! Ирис поблагодарил Снежу, не сдерживая восторга, гребень на части разломал. И получившийся острый осколок вонзил себе в запястье.

– Зови стражу, – велел он Гореславу.

И приложил руку ко рту, наполняя его собственной кровью.

– Стража! Я чую кровь! Помогите!

Голос Гореслава был зычным и мощным, так что, несмотря на каменные стены и запертые двери, услышали его тут же. Ирис и нескольких ударов сердца не насчитал, как в темницу ворвался Охотник, бегом преодолевая расстояние до их клеток. Оглядевшись, он увидел, как Ирис зажимает окровавленный рот, и смачно выругался.

– Я слышал какой-то шум, потом кровью запахло, – оправдался Гореслав. – Что происходит?

– Не лезь! – отмахнулся Охотник. – Ты что, язык откусил, паршивец?!

Он не раздумывая отпер клетку и вошёл в неё. Ирис мельком подумал, что Охотник этот дурак: ему следовало на помощь позвать. А затем Ирис бросился на него, ударил головой в живот и к прутьям придавил.

Охотник поперхнулся воздухом от неожиданности и сделать ничего не успел. Но вскоре собрался и приложил Ириса кулаком в спину. Тот прогнулся от боли, едва на колени не упал, но сорвал связку ключей с пояса. И меж прутьев швырнул её Снеже.

– Освободи его!

Охотник понял, что произошло, попытался из клетки выбежать. Но Ирис ударил его сзади в шею и под коленом пнул. Тот зарычал:

– Ах ты! Гадёныш! – и бросился уже на него.

Меж ними завязалась драка, неравная по силе. Связка ключей до клетки Снежи не долетела, но та протиснулась сквозь прутья и поддела её пальчиками, пока Ирис время тянул. Как сумела подтащить к себе, тут же замок отперла, побежала к Гореславу. Но когда в клетку его вошла, охнула от ужаса, оробела. А за спиной раздался крик Охотника:

– На помощь! Пленник сбежал!

И это придало ей смелости. Снежа кинулась к обезображенному Гореславу, первым делом руки ему освободила. А тот рухнул вперёд, насколько позволил ошейник и натянувшаяся цепь, и велел ей:

– Отвернись. Не смотри!

Не зная, послушалась ли Снежа, Гореслав потянулся к глазам. Преодолевая пронзившую тело боль, вытащил гвозди из глазниц. Нестерпимый зуд, пришедший следом, дал знать – затягиваются раны, восстанавливается зрение. Да только раздавались уже шаги многочисленных ног, спешили в темницу и другие стражники. Снежа трясущимися руками пыталась найти нужный ключ и снять с него ошейник.

Ирис тоже услышал крики и топот подоспевших Охотников и понял, что они не успеют. Тот, у которого он ключи отнял, его как раз в живот пнул и на пол толкнул. Одолел. И тогда Ирису пришла в голову дурная, но единственная придумка.

– Гореслав! – позвал он, отплёвываясь от крови. – Отец Радим мёртв!

– Что?.. – одними губами переспросил тот, вскинув голову.

Он ещё не видел, но слышал лучше, чем кто-либо здесь.

– Его сожгли сегодня на площади! За ересь и помощь нечисти! Ты понимаешь? Тебе нет смысла смиренным и послушным быть, никто больше тебя не спасёт, кроме тебя самого!

– А ну замолчи! – велел Охотник и приложил Ириса кулаком по лицу так, что зубы клацнули.

– Прости, я не знаю, какой ключ! – извинилась Снежа, всё ещё перебирая связку.

Но в том уже не было нужды. Гореслав сжал ошейник в пальцах, сдавил, словно мягкий лист, и разорвал вместе с цепью. Скинул оковы, упал на четвереньки и зарычал. Снежа забилась в угол, глаза выпучила. Вбежавшие в темницу Охотники остановились перед клеткой Гореслава, и кто-то вскрикнул, кто-то выругался, кто-то отступил и спиной к стенам да прутьям клеток прижался – но ни один не решился подойти к нему.

Ибо ломались конечности его, выгибалась с хрустом спина, рвалась на глазах кожа, и росло, вытягиваясь и ширясь, тело.

– Не знаешь ты, кого выпустил. – Голос его зычным эхом прокатился по темнице. И звучал он хрипло, с утробным рыком, не по-человечески совсем. – Слава заветам отца Радима следовал. А я им следовать не стану.

Ударили колокола под крышей храма, словно знаменуя беду грядущую. И под этот оглушающий звон и отголоски криков перепуганной стражи Ириса накрыла тёмная тень.

* * *

Морена ещё на площади сковали кандалами, защёлкнув массивные браслеты на запястьях. Серебряные, судя по цвету, значит, заранее подготовились и денег не пожалели. А ещё, прежде чем надеть их, его заставили стянуть перчатки, чтобы металл жёг кожу и причинял боль. Руки ему отвели за спину, меч и нож отняли и забрали с собой, а вот ноги сковывать не стали – возни много. Да Морен и не собирался бежать. Хотели бы убить – перерезали бы горло ещё там, на глазах у народа. Или так же на костёр отправили. Вряд ли кто-то воспротивился бы, а если и да – стража скоро навела бы порядок и заткнула недовольных. Тогда зачем он им живым? Это хотелось выяснить очень сильно. Да и теперь, когда Ирис у них в руках, важнее было попасть внутрь. А там уже придумает, как быть…

Дария он потерял из виду ещё до того, как ступил под свод Золочёного храма. Сбежал, паскуда. Наверняка за наградой, которую посулили Охотникам за голову Скитальца. Морен не его предательству удивлялся, а своей наивности и дурости. И ведь не обманул, скотина, помог им в храм пробраться. Даже быстрее, чем планировали.

Конечно же, никто не повёл пленённого Скитальца по главным коридорам, где мог он попасться на глаза прихожанам и служкам да свещенникам. Морен ждал, что его сразу в темницу посадят и запрут там до суда, и едва поверил, когда несколько лестничных пролётов спустя его привели в жилое крыло. Роспись на стенах и потолке, изображающая святых и их деяния, показалась скромной в сравнении с царским дворцом, но выполнена была столь искусно и живописно, что и дорогим гостям показать не стыдно. В той церкви, где он жил и учился, такая встречалась лишь в главных залах.

«Верхние палаты, – догадался Морен. – Дарий говорил, здесь живёт архиерей и царская семья, когда навещает город и храм».

Вот почему его привели именно сюда и ни одной живой души не встретилось им на пути: архиерей мог попросту запретить служкам бывать здесь в те или иные часы, а прочие служители храма в верхние палаты и вовсе доступа не имели. Морен ждал, что сейчас его отведут в приёмную или запрут в какой-нибудь пустующей келье, но Охотники втолкнули его в покои.

Здесь и кровать с балдахином имелась, и ковры на полу, и расписной сундук, и небольшой обеденный стол с лавками у окна. Хорошо архиерей жил: в удобстве и роскоши, не то что простые епархии и настоятели. На маленькую скромную келью это никак не походило. Свет здесь шёл не от лучин, а от массивных напольных подсвечников с червонной позолотой. У дальней от окна стены они даже сейчас горели, разгоняя тени. Морена толкнули в угол у самой двери, силой поставили на колени и примотали цепь к литым ручкам сундука. Последний был такой огромный, что Морен мог откинуться на боковую стенку всей спиной. А когда подёргал скованными руками, то понял – сундук ещё и тяжёлый. Никак не сдвинуть, тем более из его положения.

Охотники сложили его оружие на лавку у двери да и ушли, боясь на него взглянуть даже. И на долгий, неопределённый срок Морен остался совсем один. Но как бы он ни старался изогнуться или запястья вывернуть, оковы держали крепко и до кровавых волдырей кожу жгли – кисти стали влажными очень скоро. Сил разорвать цепь, сдвинуть или разломать сундук у него также не хватило.

Да какой там, он даже не сумел проклятую кровь пробудить – не чувствовала она опасности, а он гнева. Ныло нутро, стыло в нём всё, но и только. Уныние терзало, а не ярость, а лучше б последней поддался.

Ударили колокола под крышей храма, заиграли тонким перезвоном. Отбили положенные сорок раз, знаменуя наступление вечера, когда архиерей Родион явился в свои покои и прямо с порога молвил:

– Я разочарован и вместе с тем удивлён, насколько ты живучий.

Он прикрыл за собой двери, но запирать не стал – вряд ли кто-либо рискнёт войти к архиерею без стука. Тем более в то время, когда по канонам Единой веры он должен проводить вечернее богослужение. Но, видать, пленение «сына божьего», которого Церковь сама же от себя отлучила, считалось веским поводом пропустить службу.

– Как ты узнал, чем меня травить нужно? – прорычал Морен, глядя прямо в глаза Родиону.

– Многие Охотники по твоему примеру используют травы и коренья для борьбы с нечистью, как в своё время язычники. Подобные методы запрещены, но порою стоит закрыть глаза на устаревшие правила. Я нашёл умелого Охотника и посулил ему денег за молчание и готовый отвар, который тебя скосить сможет. Он предложил настоять воду в серебре и сварить на ней свежесорванный борец. Чтобы проверить, как действует, мы давали это питьё другой нечисти, которая тоже человечий облик имеет. И так до тех пор, пока не сработало. Охотник тот лично вызвался по твою душу отправиться, чтобы убедиться. Ты встречал его в корчме.

Морен хмыкнул себе под нос. Всё вставало на свои места, но его насмешило, сколь неумело Охотники применяли борец. Не стебли использовать стоило, а корень, который волчьим как раз прозвали. Морен обыкновенно высушивал его, потом мелко нарезал и кашицу из него варил – тогда лучше действовал. Одного сока, что в корне присутствовал, мало, а если листья и стебли пустить в ход, то не столько нечисть, сколько людей потравить можно. Повезло ещё, что Ирис из его бурдюка не пил и в его еду эту дрянь подмешивать не стали. Но они догадались воду с серебром настаивать, а это уже интереснее… Следовало на заметку взять.

Жаль, что при таких обстоятельствах пришлось урок усвоить. Но тут его осенило:

– Свежесорванный? Вы не сейчас это придумали.

– Разумеется, нет. С того дня, как стал архиереем, я готовился к тому, что ты можешь выйти из-под контроля, и искал на тебя управу. Правда, думал, ты обезумеешь и Проклятье возьмёт над тобой верх, а не сострадание. Честно говоря, не знаю, что и хуже…

– Хуже для твоих планов, верно? Как ты вообще узнал, что мы будем там? Радим рассказал, под пытками?

– Нет, не он. Радим как раз молчал до последнего. Но нам удалось поймать его гонца, которому надлежало доставить послания, и вызнать всё у него. Их содержания он, естественно, не знал, но знал, куда его собирались отправить. Мы следили за каждым из этих мест, пока ты не явился.

– А сегодня на площади? Как ты узнал, что мы в городе?

– Я не знал. Я доверился Богу, и он помог мне. Ты явился в нужный день и час, потому что он направил тебя. Значит, я всё делаю правильно.

– Считаешь, тебя Бог направляет?

– Разумеется. Мне нужно было выманить тебя, но я не рассчитывал, что ты явишься в день казни. Сказать по правде, я ждал, что весть дойдёт до тебя раньше или позже и ты придёшь ко мне, чтобы спасти или свершить месть.

– Я слышал о казнях, но никогда не подумал бы, что ты святого отца на костёр отправишь… – вымолвил Морен едва слышно.

Но Родион прекрасно его понял и недовольно цокнул языком, удерживая сомкнутые треугольником пальцы под грудью, как и тогда, на площади.

– Перестарался. Хотел от Охотников, им воспитанных, скрыть.

Сердце Морена сжали ледяные тиски. Неужто случившееся – не более чем роковое совпадение? Ужасающее стечение обстоятельств. Приди он раньше – и всё сложилось бы иначе, опоздай – и не пошёл бы мстить, провалился бы план Родиона. Но всё случилось как случилось, и чем более жутким виделось произошедшее, тем легче удавалось в него поверить.

– Будь Богу неугодны мои деяния, он бы давно остановил меня – наслал Проклятье.

– Я думал, Церковь считает, что это Старые боги прокляли людей, – с горечью усмехнулся Морен.

– Так и есть. Но Единый Бог дарует защиту, которая не даёт обратиться всем без исключения. Но стоит ему отвернуться от человека, лишить его благословения, и Проклятье возьмёт верх. Вот почему так важно оставаться праведным. Единый Бог карает тем, что отводит взор. Но я верну людей на путь истинный.

– Что ты вообще задумал? Зачем тебе эти дети?

Родион тяжело вздохнул. И поведал Морену свой план о возвращении Чёрного Солнца, дабы выжившие после обратили взор в сторону Единой веры. Ничего утаивать не стал, кроме сущей мелочи: Марьи. И даже намёка в речи своей не оставил, что действует не один и для чего истинно всё это затеял.

Морен слушал, распахнув глаза и затаив дыхание, не в силах поверить в сказанное. И как только Родион замолчал, он выпалил со всей яростью, дёргаясь в оковах:

– Да ты рехнулся! Ты хоть представляешь, сколько людей погибнет?!

– Они гибнут каждый день от рук друг друга и без всякого Проклятья. Убийцы, разбойники, насильники… Я хочу одним махом очистить от них мир. Показать всем их истинное нутро. После же Охотники, вместе с тобой, должны будут истребить обратившихся. Дать потомство эта гниль уже не сможет, и Проклятье наконец иссякнет.

Родион остался невозмутим. А Морен рассмеялся ему в лицо.

– Так вот зачем ты мне всё это рассказываешь? Думаешь, я присоединюсь к тебе?

– Было бы славно. Я не намерен оставлять тебе выбор.

– То есть?

– Я прекрасно знаю, кто ты. Несчастный сиротка, которого истинный Скиталец когда-то спас из огня и воспитал как своего сына. Что с ним стало, кстати?

– Не твоё собачье дело, – выплюнул Морен одно слово за другим.

– Что ж… Впрочем, это и неважно, полагаю, он давно мёртв. Суть в том, что, в отличие от него, ты всю жизнь работал на Церковь и зарабатывал с её помощью. Именно Церковь оплачивала твоих лошадей, снаряжение и оружие. Простой люд такое не потянет – чтобы починить сломанный меч, тебе придётся побираться несколько месяцев. Сможешь ли ты выжить без поддержки Церкви? Заниматься и дальше своим ремеслом? Не думаю. И вместе с тем вернуться к людям ты тоже уже не сможешь, ибо стал таким же чудовищем, каким был он.

– Да пошёл ты!

Морен сорвался, ибо с каждым сказанным Родионом словом сердце замирало от сковывающего нутро хлада. Архиерей был прав, очень во многом прав, и это вызывало жгучий страх, растекающийся под кожей. Но вместе с тем и гнев: на него и на себя самого. А следом просыпались упрямство и желание доказать во что бы то ни стало: всё совсем не так. Морен не знал, сумеет ли, ведь он в самом деле никогда не жил иначе. Но показать свои сомнения означало для него признать истинность этих слов.

– Да я лучше побираться пойду, чем опущусь до твоих методов!

– В самом деле? – Родион вскинул брови. – Готов спасти одну жизнь, тем самым погубив тысячи?

– Не в этом дело. Просто такой, как ты, не способен повести людей к чему-то благому. Раз столь легко, без угрызений совести готов убить старика и ребёнка.

– Это не было легко. – Плечи его чуть опустились. – Я думал, уж ты-то сможешь понять меня. Ради общего блага приходится чем-то жертвовать, иногда – своей человечностью. Скиталец это понимал. Понимал, что, лишь отринув человеческое, освободившись от оков праведности, можно увидеть картину целиком и вершить поступки, на которые не способен простой человек. Разве не поэтому он сделал тебя таким? Разве не затем ты отринул людское ради высшего блага?

– Нет! Никогда подобное мне и в голову бы не пришло!

Родион сокрушённо и разочарованно покачал головой.

– Жаль. Дурное влияние Радима. Его ученики всегда умирали первыми, становясь Охотниками. Вот поэтому ты и проиграл. Потому что так и не стал им. Чужое имя, чужая личина, чужие деяния… Ты прячешься за ними, но если отнять их у тебя, то что останется? Всё тот же тщедушный мальчишка, изуродованный бедствием. Разве не поэтому ты прячешь лицо? Я думал, ты пойдёшь по стопам отца, но ошибся.

– Радим также был мне отцом, – процедил Морен, скалясь под маской от злости.

– Если думаешь, что я сожалею… То отчасти так и есть. Но покуда ведёт меня божья длань… Ежели я неправ, Бог остановит меня. А пока что я жив, здоров, стою пред тобой и куда более чист сердцем и душой, чем ты, ведь так и не стал проклятым. Хотя был готов к этому. Значит, Богу угодны мои деяния.

Морен не успел ответить – стоило архиерею замолчать, как из коридора донеслись шаги. Быстрые, частые – кто-то бежал. Похоже, Родион тоже их услышал, ибо обернулся на дверь. Постучали, и не успел архиерей дать разрешение, как та отворилась и в покои ворвался испуганный пухлый свещенник.

– Ваше преосвещенство! Беда!.. Охотники!.. Там… Бунт! Вас требуют! – пытался произнести он, задыхаясь.

Родион брови свёл, опалил его ледяным взглядом.

– Я надеюсь, ты передумаешь и не последуешь за тем, кого выбрал себе в отцы, – бросил он Морену, едва взглянув на него.

И, подтолкнув свещенника к дверям, ушёл вместе с ним разбираться с насущными проблемами.

Ключ в замке повернулся, Морен остался один. И со всей силы, вкладывая в это движение всё своё отчаяние, стукнулся затылком о стоящий за спиной сундук. Боль прошибла голову до самых зубов, но ему чуть легче стало. Ибо в душе ныло всё куда нестерпимее.

«Вот поэтому ты и проиграл. Потому что так и не стал им».

Всю жизнь он положил на то, чтобы не пойти по стопам чудовища, сделавшего его таким. Чтобы доказать себе и миру, что он другой и может поступать по-иному. Но что, если Родион прав? Ведь он так и не смог никого защитить. Столько людей погибло, потому что в решающий миг он оказывался слишком слаб или нерасторопен. Потому что старался действовать мягкостью и добротой, лишь против проклятых поднимая меч. А если бы он снёс Родиону голову ещё там, на площади? Или выстрелил в него из арбалета, стоя в толпе. Скольких бед можно было избежать… Это ведь так просто – убить человека и не дать ему совершать злодеяния впредь. Лишить его шанса на искупление и иной выбор…

Последняя мысль прозвучала в голове голосом Радима. Покуда Скиталец был жив, эти двое на части его рвали: каждый свою мораль донести пытался, воспитать его по своему подобию. А что в итоге? Каждого он слушал и правду каждого на себя примерить пытался. И к словам Радима всегда сильней тяготела душа.

«Но ежели так, – оспорил внутренний голос, – зачем тогда шкуру Скитальца на себя надел и имя его взял? Неужто по-другому нельзя было?»

Потому что всегда считал себя слабее. И думал, что если казаться, то однажды и стать получиться. Стать тем, кем Скиталец для людей был…

«Защитником? Или чудовищем?»

И тут он понял: в этом и таилась вся суть. Никогда защитником Скиталец не был. Его месть вела, в чём сам же и признавался. И плевать он хотел, сколь многие погибнут на его пути. В себе же Морен никогда не чувствовал того огня, что Скитальца изнутри жёг: гнева, обиды, ненависти. Иное нутро у него, из другого теста слеплен.

«Но всё же выбрал он тебя, а не другого. И пусть по-своему образу лепил, всегда отмечал и иное. То, о чём перед самой смертью говорил».

И как он о том забыть мог?.. Тогда, более двадцати лет назад, не понял в полной мере, о чём толковал наставник. А ещё казалось, что неправ Скиталец, ибо, убив его, Морен таким же стал, как и он. Утратил то самое, что велел наставник беречь. Но раз не всё равно ему до сих пор и корит себя за каждую отнятую и неспасённую жизнь… Неужто не вышло окончательно нутро выжечь? Не умирало оно, как ни старался, тлели всё ещё угли, отдавая тепло. И желание самому жить – по-человечески, в ладу с собой! – никак не отпускало.

Так, может, и не стоило никогда в чужую шкуру рядиться? Своя наросла, ничем не хуже.

Чужое имя, чужие деяния и чужая личина… В одном неправ Родион: деяния последних лет все его были. Иначе он поступал, раз от раза иной выбор делал. И в кои-то веки удалось вспомнить лица не тех, кого не смог спасти, а тех, кого сумел уберечь. А коли есть такие – да хоть один человек, пускай! – уже не зря жизнь прожил. И верно даром чужим – Проклятьем, – что навязал ему Скиталец, распорядился.

– Выходит, не зря всё было, – сказал Морен сам себе. – Мою жизнь на чужие жизни выменял…

Когда думал он об этом вот так, то пропадала горечь, что следовала за ним все эти годы. Потому что такой обмен он мог понять, и если б дали выбор, то и сам согласился бы. Возможно, эту самую готовность собой ради других жертвовать и разглядел Скиталец в нём когда-то.

Раз так, то не мог он сдаться. До последнего будет жилы рвать, покуда есть надежда уберечь хоть одну жизнь. А если остановит Родиона, то спасёт десятки, если не тысячи.

Морен внимательно осмотрел комнату ещё раз, и взгляд его зацепился за напольный подсвечник, стоящий неподалёку. Дотянуться и опрокинуть его ногами казалось не так уж и сложно. Серебро, из которого кандалы сделаны, плавить легче, чем железо, жар для него меньше нужен. А у него с собой горючие смеси от Каена и деревянный сундук за спиной, которые огонь с готовностью пожрёт. Если разбить бутыльки с маслами, что у него в поясных сумках остались, пламя хорошо займётся… Может, его и хватит, чтобы оковы расплавить. Потушить, конечно, уже не выйдет, в здании пожар начнётся… Но храм построен из камня, а не из дерева, гореть будет тяжело и долго, и, если вовремя поднять тревогу, люди успеют спастись. Он, правда, не знал, где Ириса и Астру держат, но раз его сюда привели, то их, скорее всего, в темнице заперли. Потому и его туда не отправили, чтобы не выведал, где детей прячут. Морен слышал от Радима, что темница в Золочёном храме находится под землёй, чтобы не знал о ней простой люд. Ежели так, то огонь мог и не добраться – пламя всегда наверх стремится. Стоило рискнуть: даже если ошибся, всё одно успеть должен найти их.

Вот только очаг устроить он собирался из самого себя. И гореть заживо, пока кандалы не расплавятся. Он знал, что выживет, – не единожды видел, как проклятые горели в пылу и оставались живы. В огне умирали лишь люди, что бы там ни утверждала Церковь.

Но будет больно, очень больно. Он ещё помнил, как страшный сон, ту боль, что терзала его, когда он оказался заперт в горящем доме вместе с матушкой. Помнил, каково это, когда жжёт нутро удушливый дым и кожа плавится от жара, словно слезая с тела. Но также он знал, что боль эту можно перетерпеть и не сойти с ума. Ему ведь уже удавалось.

«Смелым без страха любой дурак быть может, – говорил ему когда-то Скиталец. – А ты попробуй через страх переступить. Это куда сложней».

Что ж, переступать через страх ему всегда удавалось лучше прочего. Порой из одного только упрямства, дабы самому себе не уступать.

– В огне начал жизнь свою, в огне её и закончу, – принял он решение.

Сложней всего оказалось извернуться так, чтобы дотянуться до нужной сумки и раскрыть её. Дальше дело легче пошло – сместился, и бутыльки сами выпали, затем Морен надавил на них локтем, чтоб полопались. Масло растеклось под ним, впиталось в одежду. Будь перчатки на руках, высек бы искру, но их отобрали, поэтому пришлось с подсвечником повозиться. Морен лёг на пол всем телом, до острой боли выворачивая суставы в оковах, чтобы стопой дотянуться. Попытка будет лишь одна, поэтому он хотел ухватиться носком ботинка как следует, дабы наверняка.

Поддел, рванул на себя, поймал падающий подсвечник плечом и опрокинул рядом. Свечи рассыпались: одни потухли, другие разломались об пол, но несколько всё же коснулись тщедушным пламенем масла.

И огонь занялся.

* * *

Как только Скитальца схватили и увели, Дарий поспешил вернуться в Золочёный храм, к своим. Сбежать надеялся до того, как посыпятся вопросы, и дорогу старался выбирать, чтобы меньше людей по пути встретить и внимания привлечь. Будто это вообще возможно, когда двигаешься по главным залам, а не коридорам для служек, и на плечах твоих покоится алый плащ. Красный – он для устрашения людей, а не нечисти. Нечисть цвета не различала, а вот люди издали ещё понимали, что кара божья грядёт. И грешить опасались. Дарию хотелось морщиться каждый раз, когда он вспоминал об этом.

Добравшись до нижних коридоров и жилого крыла, служащего казармой для Охотников, Дарий направился прямиком в трапезную. Скоро колокола отзвонят, собирая свещенников и прихожан на вечернюю службу, а их на ужин. Так что все Охотники в одном месте сойдутся, а ему только того и надо. Едва он вошёл, взгляды братьев обратились к нему, а разговоры стихли. И шага сделать не успел, как Охотники повскакивали с мест и вопросами засыпали:

– Это же ты его схватил?

– Что там произошло?

– Ты как, цел?

– Вблизи видел его? Расскажи, какой он!

Дарий натягивал улыбку и глядел измученно, надеясь, что напускная усталость оградит его. А сам глазами нашёл Рыску – молодого Охотника, что сидел на лавке у стены и один из немногих не обратил на него никакого внимания. Вид у него потерянный был, лицо, и без того худое и вытянутое, ещё больше осунулось, взгляд затравленный и пустой, как у побитого зверя. И немудрено – знал Дарий, что с его отрядом случилось, видел он, как искалечены те, кто сумел в родные стены вернуться. Говорили, что их проклятый порешил, да только проклятые не мечом, а когтями рубят. Нетрудно было сложить два и два.

Отмахнувшись от расспросов простым: «Потом, парни, дайте дух перевести!» – он направился прямо к Рыске и сел напротив него за стол. Молодой Охотник дёрнулся, взгляд прояснился, словно пробудили его ото сна, уставился на Дария растерянно. А тот улыбнулся ему радушно и глаза отвёл, чтоб не смущать мальца.

Он им позже воспользуется, когда время придёт.

К нужному часу почти полная трапезная набилась. А всё же видел Дарий, что не хватает людей, где-то ещё его братья бродят. Кто-то из них, конечно, присоединился к вечерне, но верующих в их рядах по пальцам одной руки пересчитать можно было. Охотники быстро веру утрачивали, руки в крови замарав, или искажали её так, что здравомыслящим братьям и свещенникам хотелось от них подальше держаться. Не исключал Дарий и одного-двух дураков, которые искренне Богу молились и по заветам его жить пытались, но ждать, когда те присоединятся к ним, смысла не видел.

Отзвенели колокола, угасло эхо. Зашумели разговоры, застучали деревянные миски. Рыска напротив Дария водил ложкой в тёртой редьке, не выказывая аппетита. Выждав ещё немного, пока братья его утолят голод, Дарий вскочил на стол. Все тут же умолкли, обернулись к нему. Кто упустил момент, тех товарищи в бок или плечо пихнули, привлекая оставшееся внимание. А Дарий окинул Охотников долгим взглядом и заговорил так громко, чтобы слышали все:

– Объясните мне, братья, как так вышло, что отца – моего и вашего – на площади сожгли?

Тишина, ставшая вдруг давящей, послужила ему ответом. Многие глаза опустили, кто-то к еде вернулся, пряча стыд. Дарий приметил эти лица, зарубку в памяти сделал, но продолжил как ни в чём не бывало:

– Я всего на день из города выбрался, а вернулся на казнь. Его ведь не в тюрьму кинули и не от Церкви отлучили, а сожгли, заживо! Обрекли на муки! И вы это стерпели?! Позволили?!

– Языком легко чесать, – упрекнул его Охотник, что был старше Дария лет на десять. – Что ты предлагаешь? Что мы должны были сделать? Сам знаешь, какая сила за Церковью стоит.

– Да. Вот только сила эта – в нас! Это нас как цепных псов растили. Нас тренировали по первому зову кидаться и глотки рвать. Да только речь о нечисти шла, а не о людях. А вам самим в радость простых крестьян резать? Стариков на площади жечь? Детей от материнской груди отнимать и истязать?

Дарий бил наугад. Держал в уме историю Ириса, рассказанную Мореном, то, что видел сам за годы службы, и то, что произошло сегодня. Ко всему случившемуся руку Охотники приложили. И пусть тех, кто вершил грехи эти, здесь могло и не быть, он надеялся, что хоть одного лично зацепит. И судя по тому, как пробежала дрожь от его слов по спинам некоторых, он попал в цель.

– Его вроде как за дело сожгли, – попытался оправдаться другой Охотник. – За помощь проклятому!

– Кого из вас, как и меня, отец Радим вырастил? – Дарий снова пристально осмотрел толпу, стараясь поймать взгляды тех, с кем в одном монастыре воспитывался. – Вы не хуже меня знаете, каким добрым и светлым был этот человек. Ни разу голоса он не повысил и руки на нас не поднял, ни обиды, ни злобы никогда не выказывал. Чужих детей как своих растил! Богу предан был, а не Церкви. И уверен я, ежели он Скитальцу помогал, то есть на то причины, которые архиерей от нас скрыть хочет! Недоговаривает он!

В трапезной раздались согласные крики – впервые с тех пор, как он слово взял.

– Года три назад и сам я со Скитальцем пересёкся. Все знали тогда, что епархий Ерофим Охотников на убой в Русалий лес отправляет. Я был там и лишь благодаря Скитальцу живым из того леса вышел. Именно он череду смертей наших прервал. Я с ним плечом к плечу сражался и могу слово дать, что благородство ему не чуждо!

– Так это когда было! – раздался окрик из толпы. – Говорят, он недавно умом тронулся. Звериная суть взяла верх!

Именно теперь Дарий глянул на Рыску, что сидел на лавке оцепенев, едва живой. Взор его остекленел, пеленой памяти заволокло его. Однако, ощутив на себе чужое внимание, он вздрогнул, очнулся, ответил Дарию удивлённым, но осмысленным взглядом. А затем решительно на ноги вскочил и произнёс:

– Я недавно сражался с ним! Он мог убить меня, но не стал. Ни меня, ни товарищей не тронул, кроме тех, кто сам на него нападал. И даже тех не добил! Андрей лишь поэтому до сих пор жив! Не похож он на чудовище, нет безумия в нём!

– А то, что он половину вашего отряда калеками оставил, это как же?

Рыска покраснел, открыл было рот, чтобы ответить, но Дарий опередил его:

– А это уже другой вопрос, братья. Скиталец – проклятый, это всем известно. И умирать никто не хочет, естественно, что он за жизнь свою борется. Но может ли простой человек разумного проклятого одолеть? Того, кто вот уже три сотни лет на этом свете живёт и мечом владеет? Заведомо известно было, что живым и здоровым от него никто не уйдёт. Но наших всё равно отправили туда, на него натравили! Братьев наших заведомо – вновь, как и много раз прежде, – отправили нечисти на убой! Но одно дело ради простых людей умирать, жизни их спасая и защищая. И совсем другое – умирать за богатства и кошельки епархиев, исполняя их капризы!

– Да!

Вновь раздались согласные крики, на этот раз куда больше и громче. Теперь уж почти все поддержали Дария, застучали кулаками и чашками по столам.

– Я службе тринадцать лет отдал – больше, чем в Церкви сиротой прожил, – продолжил Дарий, стараясь закрепить успех и распалить товарищей ещё сильней. – Разве не выплатил я ей тем самым долг? За восемь лет, что она меня хлебом кормила, до смерти своей расплачиваться должен? Пусть так. Но я хочу хотя бы знать, за что я и братья мои умираем! За что отца моего казнили! Пусть архиерей ответит!

– ДА!

Дарий под конец уже глотку надрывал, заражая толпу собственным гневом. И получилось ведь: поднялся гвалт, ор, крики. Охотники снова застучали кулаками по столам, требовали призвать отца Родиона к ответу. В трапезную свещенник ввалился, спросить попытался, что за шум стоит. Так на него накинулись едва ли не с кулаками. Ближайший Охотник схватил его за грудки и обратно в коридор вытолкал, требуя архиерея сюда. Свещенник убежал, бледнея на глазах от страха. Дарий спустился со стола, товарищи ему руки жали, по плечам хлопали, поддакивали и ещё больше распаляли друг друга: поминали личные обиды на епархиев и Церковь, обменивались общей болью.

И никто не вспомнил, что Дарий тоже был на той площади и не только отца Радима не спас, но и Скитальца помог пленить.

Суета разрослась. Никто уж не мог на месте усидеть, а из раскрытой двери в коридор выплёскивались гневные окрики. Одна искра – и вспыхнет бунт, если уже не вспыхнул. Дарий, словно невзначай, протиснулся к выходу, в коридор выглянул. Услышал за спиной довольное:

– Вон как перепугались старички. Боятся нас, цепных псов!

Охотники разразились смехом. А Дарий выскользнул за дверь и поспешил исчезнуть, пока его не хватились.

Он едва не бежал по коридорам и залам, пока мимо проносились суетливые служки и свещенники. Все гудели о бунте среди Охотников: кто-то велел прихожан из храма вывести, чтобы до них дурные толки не дошли, кто-то советовал городскую стражу позвать, а кто-то успокаивал, что ни к чему это, архиерей всё уладит. Мельком услышал Дарий: «Лучше гостью из храма отослать», – но о ком речь шла, не представлял, а разбираться недосуг нынче. Все так заняты были, что его и не замечали почти.

Лишь когда поднялся он в верхние палаты, его поймал за рукав пожилой свещенник и сказал:

– Вам нельзя здесь находиться!

– Прошу прощения, я ищу отца Родиона, – оправдался Дарий. – Это срочно: Охотники подняли бунт, его требуют. Как бы до беды не дошло.

– Его преосвещенство уже знает. – Свещенник смягчился и выпустил его из хватки. – Он как раз покинул свои покои и отправился вниз, чтобы уладить спор.

– Да? Видать, мы разминулись. Извините.

Дарий чуть голову в поклоне опустил, развернулся и пошёл прочь. Но в следующем же коридоре спрятался за углом и стал дожидаться, когда шаги свещенника стихнут и эхо пустых залов принесёт скрип отворяемых и запираемых дверей. Но за это время нос уловил горелый запах.

Дарий завертел головой и заметил под самым потолком скопившийся дым. Сердце захолонуло – не дай Бог пожар.

Когда звуки стихли, он продолжил поиски, припустив ещё быстрее. И чем дальше заходил он в палаты, тем больше понимал – не кажется ему. Дым густой поволокой окутал коридоры, уже и глаза резал. Выругавшись, Дарий развернулся и бегом кинулся обратно, распахнул створчатые двери палат и прокричал как можно громче:

– Пожар! Храм горит!

Множество лиц обернулись на его голос и увидели клубы дыма, выползшие вслед за ним. Кто-то тут же крик поднял, бросил всё и побежал прочь. Другие переглядывались, не верили будто, растерянно открывали рты. Но страх – зараза цепкая, и охватывал он людей, как сам огонь. И вот уже поднялась ещё более страшная суета, забегали и запричитали люди, отовсюду слышалось:

– Пожар!

– Горим!

– Людей, людей выводите!

– Отправьте кого-нибудь наверх, велите в колокол ударить!

– А там есть кто?

– Не знаю, пошлите кого-нибудь, пусть предупредят всех!

Дарий хотел было со всеми вниз кинуться, шкуру свою от огня спасти. Но остановился резко, выругался в мыслях, понимая, что вернуться надо. Он же поэтому в палаты Родиона и бросился, что надеялся там Ириса найти. Да и не только его… Быть может, это как раз Ирис и Морен пожар устроили или просто видимость оного, чтобы спастись? А даже если нет, сможет ли мальчишка сам из огня выбраться и сестру вытащить? Выругавшись ещё раз, Дарий проклял последними словами свою совесть и рванул обратно в палаты архиерея, откуда и шёл густой, удушливый дым.

Мигом заполнил тот коридоры и комнаты, рисунки на стенах белое марево заволокло. Чем дальше заходил Дарий, тем гуще становилась занавесь, дороги и той не видать было. Он уже сомневаться начал, что дойдёт: заблудится сейчас, задохнётся и помрёт бесславно. А лёгкие и горло жгло, кашель то и дело одолевал, хотя и старался Дарий закрывать лицо отворотами плаща. Но тут совсем близко сверкнули красные огоньки глаз, и на него налетел обгоревший юноша.

Дарий аж охнул от неожиданности, вдохнул дыма, зашёлся тяжёлым кашлем. Но поймал незнакомца за плечи, попытался в лицо заглянуть. Тот вырвался, толкнул его в грудь, и хриплый голос велел:

– Чего встал?! Уходи давай!

– Морен?

Дарий сначала не поверил даже. Не так он себе Скитальца без маски представлял, менее… человечным. А тут простой юноша: обгоревший до волдырей, волос почти не осталось, обрывки чёрного плаща прямо на нём тлели. Зрелище, несомненно, ужасающее, насколько дым позволял разглядеть, но черты лица вполне человеческими были: ни клыков, ни пасти. И если б не горящие алым глаза и отдалённо знакомый, пусть и искажённый хрипотцой голос, Дарий и не признал бы.

– Потом! – огрызнулся Морен и побежал дальше, туда, откуда пришёл Охотник.

Тот последовал за ним, стараясь игнорировать головокружение.

Ударили набатом храмовые колокола и не замолкали более. О пожаре теперь весь город знал, скоро и тушить начнут, если сумеют. Как только выбрались они в более чистые, незадымлённые ещё коридоры, Дарий спросил, подавляя першение в горле:

– А Ирис где?

– Не знаю! У тебя спросить хотел. В тюрьме, видимо, которая под храмом.

– А пожар откуда?

– Я устроил, чтобы кандалы расплавить. Иначе не придумал, как выбраться.

– Знаешь, ты мог просто помощи дождаться, а не устраивать самосожжение.

– Я не мог знать, придёшь ты или нет. Всё выглядело так, будто ты нас предал.

– Тебе нужно учиться доверять людям.

Дарий усмехнулся уголками губ, а у Морена ярость подкатила к горлу. Пока они по коридорам прочь от огня бежали, раны его уже заживать начали: шелушились и сходили струпьями ожоги, будто змеиная кожа, отрастали вновь брови и волосы. Всё как и в тот раз, когда только обратился. Но покуда не завершилось исцеление, выглядел он отвратительно, да и чувствовал себя так же. Горела и зудела кожа, словно пламя всё ещё плясало по ней, и раздражение выплеснулось через край, когда Дарий начал на нервы действовать. Но не успел он ничего предпринять, как Охотник снял с себя красный плащ и накинул ему на плечи.

– Прикройся. А то на тебя смотреть больно.

– Так не смотри. Объясни лучше, что ты здесь делаешь и зачем помогаешь мне?

– Неужто я не могу что-то сделать без корысти да по доброте душевной?..

Морен потерял терпение: и так ощущал себя как натянутая тетива. Резким рывком он прижал Дария к стене, придавил его шею локтем, перекрыв дыхание. Выхватил из-за пояса охотничий нож и приставил остриё к его боку, обещая до печени вспороть. Уголки губ Дария дрогнули, но улыбаться он не перестал.

– Мне всё это осточертело! Говори!

– Хорошо-хорошо! У меня свои мотивы, понял ведь уже.

– Какие?

– Радим правда мне отцом был, – со всей серьёзностью, глядя прямо ему в глаза, ответил Дарий. – И за смерть его я хочу отплатить. А ещё мне нужно побратима найти. Уверен, его держат там же, где Ириса и сестру его.

– Кого?

Пол и стены задрожали. Морен огляделся, ослабил хватку, позволил Дарию вырваться. Но храм сотрясся снова, да с такой силой, что попадали коридорные подсвечники. Часть прохода и комнат обрушилась, поднимая клубы сизой пыли. Морен и Дарий устояли на ногах, ухватившись за стену. А в образовавшихся прорехах мелькнуло нечто огромное, покрытое чёрной чешуёй. Раздался рёв, ударило неблагозвучно в колокол, и тот затих, оставив лишь эхо печального звона. В храм ворвались крики людей и отблеск закатного солнца. Но затем свет поглотила массивная тень.

– Что это? – спросил Морен, не скрывая ужаса.

– Тот, кого я ищу, – выдохнул Дарий едва слышно. И добавил с напускной, нервной весёлостью: – Знаешь, их изначально двое было, но порознь находиться они не могли, вместе всегда и всюду. Потом, обратившись, срослись в одно целое, имя себе общее взяли… А поскольку Радим их с гор привёз, я их, веселья ради, Горынычем прозвал. Теперь не смешно что-то… Нам нужно вниз, полагаю, он из тюрьмы вырвался и Ирис где-то там.

– Думаешь, он ещё жив и его не раздавило?!

– Не знаю, но есть лишь один способ это выяснить!

И, схватив Морена за плечо, он потянул его за собой. Бегом неслись они по коридорам, и Дарий показывал кратчайший и ещё целый путь на нижние ярусы, в темницы.

А меж тем Золочёный храм окутало разгоревшееся пламя и обвил телом исполинский ящер, вырвавшийся из него. Частично он ещё оставался внутри, но и одной лишь верхней половины его тела оказалось достаточно, чтобы горожан охватил благоговейный ужас. Когтистые лапы крошили камень, чёрная чешуя бликами отражала угасающее солнце, и огонь, охвативший храм снаружи, плясал вокруг него, не причиняя вреда, словно из пламени Горыныч и был рождён. Но больше всего пугали людей две головы на длинных змеиных шеях. Каждая двигалась сама по себе, скалила зубья-колья, рычала и распахивала пасть, и глаза их горели кроваво-красным.

Вскарабкавшись по стенам, Горыныч когтистыми руками-лапами уцепился за крышу и золочёные купола, оставляя борозды и вмятины в металле и камне. Одна из голов впилась клыками в главный колокол, оторвала его и отпустила. С оглушающим печальным звоном тот рухнул, круша коридоры и комнаты под собой. Вторая голова извернулась книзу, будто высматривала что-то, поднялась ко второй. И тут раздался утробный, идущий изнутри голос:

– Стой, Гора! Перестань крушить. Людей погубишь!

– Так в том и смысл!

– Прошу, не нужно! Не тому нас учили!

– Я своим умом хочу жить!

Голос был один, но звучал совершенно различно. То казался мягким, печальным и тихим, то ревел звериной злобой и довольством. Общались головы меж собой, спорили и не находили согласия, деля на двоих единое тело.

Горыныч ударил лапой, и часть стены обрушилась крупным крошевом. Золочёный храм превращался в руины под телом и когтями чудовища, а кричащие и плачущие люди спешили убежать прочь и не оказаться под обломками. Одна из голов впилась другой в шею. Та оскалилась на неё, зарычала и сделала по-змеиному быстрый выпад, укусив в ответ. Хватка первой головы разжалась, и они ощетинили клыкастые пасти друг на друга.

– Прочь, дурень! Дай месть свершить, сам же того желаешь!

– Невиновны они!

– Весь род людской виновен!

Но в споре своём, борясь с самим собой и переставляя лапы, чтобы удержаться на разрушенных стенах, Горыныч только сильнее храм крушил. И горе было тому, кто не успел покинуть его. Огонь же всё не утихал, наоборот, разгорелся сильней, вырвавшись из тесных палат. Полыхало небо закатным заревом, и полыхал Золочёный храм, и казалось людям, что это двуглавый змей изрыгает пламя из своих голов.

Когда Морен и Дарий добрались до нижних ярусов и темниц, живых там почти не осталось. На их пути встречались изувеченные и раздавленные, изломанные и разорванные тела Охотников, узнаваемые лишь по кроваво-красным плащам. Кого-то Горыныч прикончил, кого-то придавило обломками и камнями. Дарий окликнул:

– Эй! Есть кто-нибудь живой?

Тишина служила ему ответом да крики людей снаружи. Меж руин скользил чёрный чешуйчатый хвост. Задрав головы, Морен и Дарий увидели, что ящер выбрался из темниц и вскарабкался по стенам храма, оставив здесь лишь малую свою часть. Значит, если их случайно не придавит обломками, они в безопасности. Тогда позвал уже Морен:

– Ирис! Ты здесь?

И в глубине обрушенных темниц послышался явственный шорох. Морен и Дарий бросились туда, когда раздалось в ответ:

– Морен, мы здесь!

Ирис, в синяках и с опухшим носом, усыпанный пылью, но живой и почти невредимый, пролез под нависшей плитой из закутка, в котором прятался. Следом за ним выбралась белокурая девчушка, и Ирис тут же прижал её к себе. А она обернула голову к мужчинам, заслышав шаги, и встретила их любопытным взглядом розовых глаз.

– Это Астра? – спросил Дарий.

– Нет, – ответил Ирис, и в горле его встал ком, мешающий говорить. – Её зовут Снежа. Астры больше нет.

Морен подлетел к нему и внимательно осмотрел, ища повреждения. Но Ирис слабо улыбнулся и заверил, что с ним всё в порядке. А девочка, не отходя от Ириса, с интересом разглядывала самого Морена.

– Вы тоже такой? – поинтересовалась она. – Такой же, как мы?

– Нет, – ответил за него Дарий и мотнул головой вверх, на Горыныча. – Скорее как он.

Дарий вышел из-под навеса уцелевшего потолка и стоял, задрав подбородок, пытался змея рассмотреть. Хотел докричаться до него, но пока не представлял как. А Морен взял Ириса за локоть и потянул за собой.

– Нам нужно скорее уходить. Пока этот проклятый крушит храм, никто нас не хватится и мы можем бежать.

– Нет! – внезапно оспорил Ирис и вырвал руку из его хватки. – Мы не можем! Он хочет Чёрное Солнце призвать, его остановить нужно!

– Я знаю, но без тебя у него ничего не выйдет.

– Ты не понимаешь! Такие, как я, – это малая кровь. Возможность обойтись только нашими смертями. Но если не будет меня, они принесут в жертву обычных людей! И куда больше, чем ты можешь себе представить. Они всё в крови утопят!

– И что ты предлагаешь?

– Не знаю! Но он говорил, записи об обряде, что Чёрное Солнце призывает, где-то тут, в этом храме.

– Прежде чем я их найду, храм рухнет и вы погибнете под обломками!

– Я выведу их, – пообещал Дарий. – Выведу и отвезу за город, к Каену.

– А этот как же?

Морен кивнул наверх, на змея, но за него вдруг вступился Ирис:

– Гореслав не плохой! Он нас защитил и не тронул! Он просто разозлился, узнав, что Радима казнили.

– Я разберусь здесь, не трать время, – велел Дарий, непривычно серьёзный и хмурной.

Морену очень хотелось поспорить. Отказаться, заявив, что он в ответе за Ириса и не может вновь бросить его. Что рисковать жизнью вот так – глупо и не стоит того. Но Ирис смотрел на него с мольбой, а в памяти снова и снова всплывал образ Родиона, вещающего о своих планах. И Морен понимал, что не может поступить иначе.

Выругавшись про себя, он бросил Дарию:

– Головой за них отвечаешь!

И убежал прочь – обыскивать то, что осталось от храма. А Дарий вновь взглянул на Горыныча. Выдохнул шумно, пробурчал под нос: «Надеюсь, получится» – и достал меч из ножен. Долго примерялся к хвосту, что волочился по полу среди обломков. И, выждав момент, вонзил остриё клинка, пригвоздив его к полу.

По хвосту дрожь прошла, он задёргался, заметался. Над головой раздался рык, но шумов снаружи было столько, что сливались они в единый гвалт, из которого лишь изредка удавалось вычленить отдельные звуки. Поэтому Дарий и решил привлечь внимание столь болезненным способом. И когда тень Горыныча накрыла его, он прижал ладони ко рту и закричал что есть мочи:

– Слава! Прекращайте! Уходить нужно!

И голос змея шелестящим рыком прогудел над головой:

– Слышал, Гора?

– Я ещё не закончил!

– Хватит! Молю тебя, хватит!

Головы сцепились вновь: шипели, разевали пасти друг на друга, грозились укусить. Дарий вырвал меч, и хвост, обретя свободу, утёк под потолок, поближе к телу. Змей пришёл в движение, вновь стал карабкаться по уцелевшим стенам, но теперь уже вниз. И не сразу бросилось в глаза, что он уменьшается в размерах, усыхая будто.

Ирис попытался подойти к Дарию, но тот его остановил:

– Не нужно! Оставайтесь под навесом. Мало ли что он собой снесёт.

– Мне кажется или тут гарью пахнет?

– Да. Морен, чтобы вас вызволить, пожар устроил.

А дым уже в самом деле подбирался и сюда, туманом заползая в щели. Дарий диву давался: чему там гореть? Почему огонь никак не утихнет? И надеялся лишь, что вовремя тревогу поднял и большая часть людей покинула храм ещё до того, как Горыныч вырвался.

А тень его окончательно пропала, и в темницу возвратилось чудовище уже немногим больше беса или лешего. Его корёжило, ломало, чешуя лоскутами сходила с тела, из глотки вырывался сдавленный рык напополам с воем. Головы втягивались обратно в плечи, а затем и вовсе срослись в одну. И Гореслав, опустившись уже на две ноги, схватился за неё руками, застонал от боли. Одежда на нём изорвалась, и ничего наготу не скрывало. Окончательно став человеком, он попытался сделать шаг к Дарию, да колени подкосились. Взгляд уплывать начал, веки сомкнулись. Он бы так и рухнул наземь, не поймай Дарий его за плечи.

– Тише, брат. Отдохни. Говорил же, я тебя вытащу, – прошептал Охотник ему на ухо, зная, однако, что тот не услышит.

– Что с ним? – спросил обеспокоенный Ирис, всё-таки подбежав к ним.

– Много сил потерял. Шутка ли, в такую махину превращаться и обратно. Ничего, отоспится и будет в полном порядке.

Он взвалил бессознательного Гореслава на себя, перекинул через плечо его руку. Выругался вслух, пожалев, что свой плащ Морену отдал, и Ирис стянул другой с тела мёртвого Охотника. И не поморщился даже, что удивило и покоробило Дария. Вроде и верно всё, а неправильно как-то, когда у молодого парня чужая смерть ничего не трогает внутри. Но об этом он решил расспросить его позже. А сейчас Ирис укутал Гореслава в красный плащ, и Дарий поспешил увести их прочь отсюда.

* * *

Морен рыскал по коридорам, на бегу проверяя уцелевшие комнаты. Наверх не пошёл, рассудил так: если это древние летописи, то хранить их должны в подвалах, вдали от солнечного света и случайных глаз. А в катакомбах, ветвящихся под Золочёным храмом, не только узников прятали, но и артефакты Единой Церкви хранили. О последних, как и о древних текстах и летописях, первых книгах Радей, одни лишь слухи ходили. Существовали ли те, наверняка никто, кроме редких служителей Золочёного храма, не знал. Но Морен посчитал, что ежели слухи о темнице оказались правдивы и катакомбы действительно существуют, то и другие домыслы подтвердиться могли.

На счастье его, огонь сюда не добрался – лишь потолок окутало сизой дымкой. Храм обрушился, и пожар постепенно утихнуть должен, если не перекинется на соседние строения. В этом случае весь город запылать может. Выходило, что проклятый змей людям милость оказал, не дав огню по ветру распространиться. Но вряд ли ему кто-то за это спасибо скажет.

Обыскивая комнаты одну за другой, Морен изредка встречал людей: свещенников и служек – видать, тех, кто не успел покинуть храм во время пожара, до того как Горыныч его крушить начал. В катакомбах они от него и прятались. Морена встречали испуганные и удивлённые лица, но он убегал прежде, чем кто-то успевал обратиться с вопросами. Не их он искал. А меж тем поедом мысли ели: разум осознать силился, что произошло и что ему дальше делать.

Всю жизнь считал он, что выбора ему не дали. Скиталец всё за него решил, взяв себе на попечение. Но был ли он ему отцом? Жестокий, с грубоватой заботой и собственными устремлениями, ради которых он положил на алтарь чужую жизнь – его жизнь. Отнял всё, что у него было или могло быть, ради того, чтоб он дело его продолжил. Его жизнь и его деяния, после смерти его. Теперь же всё, что от Скитальца осталось, по его же собственной милости в огне сгорело: драный плащ, шляпа, маска… А благодаря Церкви и имя его оказалось поругано и запятнано. Ну а без них, что осталось ему?

Собственное имя. Собственное лицо. И собственные деяния.

Всю жизнь считал Морен, что не давал Скиталец ему выбора. Но теперь перед внутренним взором встал молодой ещё, улыбающийся Радим, с добрыми и ласковыми глазами. А затем он же, но чуть старше, глядящий с сочувствием и состраданием, глубокой тоской о выпавшей ему доле. Тогда отец Радим предлагал ему остаться и в Охотники пойти. Радим дал ему этот выбор. Но Морен сам решение принял и не сомневался в нём. Всегда был у него иной путь, но он на этом остался.

Красный кожаный плащ жёг обожжённую, не исцелившуюся до конца кожу, причиняя боль. Но всё равно ощущался легче и мягче того, чёрного. Нет, не в Охотники ему дорога. Он пойдёт своим путём. Возможно, впервые за жизнь действительно своим.

По очередной лестнице Морен слетел, уже будучи распалённым: разгорячилась кровь от долгого бега, спешки и мятущихся мыслей. И, напоровшись на запертую изнутри дверь, он даже раздумывать не стал: выбил замок и снёс её. Ждал, что внутри люди окажутся, но не ожидал увидеть архиерея. Родион прятался здесь, среди свитков и обветшалых фолиантов, с несколькими свещенниками в летах и молодыми Охотниками. Один из стариков даже вскрикнул от испуга, когда Морен ворвался к ним, Охотники за мечи схватились. Но Морен окинул всех алым взглядом и велел:

– Убирайтесь. Все, кроме него. – И кивком указал на Родиона.

– Не смейте! – отдал приказ архиерей.

Охотники переглянулись, но на лицах так и читались сомнения. Признали они его? Морен мог лишь гадать. Обнажив меч, он выставил его перед грудью, как щит, направив остриё вниз. Предупреждал и не спешил нападать. Один из свещенников снял с полок свитки, к себе прижал, засеменил к выходу. Но Морен поймал его за руку у самых дверей, вырвал ношу, кинул на пол, затоптал и старика за порог вытолкал. Тот только и успел, что охнуть, – так быстро проклятый двигался.

Охотники отступили на шаг.

– Мне нужен только он, – произнёс Морен холодно, глядя в их глаза. – Остальные могут уйти, если хотят жить.

– Проклятье падёт на голову тех, кто ближнего своего и приближённого к милости его в беде оставит!

– Я – твоё Проклятье, – ответил Морен на заполошную речь Родиона. – В пламени сгорел, как видишь, а Бог ваш меня всё одно не принял. Думаешь, коли огонь не справился, они сумеют? Сомневаюсь.

Слова его по-змеиному холодно текли, потому что клокотала в груди отчаянная ярость на этого человека. Потому что снова и снова вспоминал он, как кричал Радим, умирающий на костре. Охотники опять обменялись взглядами. И, убрав мечи, направились к выходу. Старики-свещенники поспешили за ними.

– Стойте! Не смейте! – кричал им в спину Родион, уже не скрывая страха.

Но никто не обернулся. Дверь за ними закрылась.

Родион и Морен остались одни. Последний обежал глазами помещение: каменный подвал с низким сводом, стены заставлены стеллажами, забитыми полуистлевшими свитками и обветшалыми книгами. Деревянный стол, скамья перед ним и железная жаровня, в которой сияли угли, служащая единственным источником света. Морену она пришлась очень кстати: не придётся снова пожар устраивать.

Родион собрался, расправил плечи и запрятал страх поглубже. Взгляд его снова стал спокоен и надменен. Задумал, видать, что-то. Но Морена перемена в нём не тронула. Он ждал, что тот скажет, отчасти ведомый любопытством.

– Вот, значит, как, – заговорил Родион. – Решил всё же пойти по стопам отца и убийцей стать?

– Ты заблуждаешься. Он никогда отцом мне не был, я даже имени его не знал. Единственный человек, кого я мог этим словом назвать, был Радим. И это ты убил его.

– Разве? Я ведь позволил тебе освободить его. Не моя вина, что он умер раньше, чем ты на помощь пришёл.

– Не пытайся заговорить мне зубы и обернуть всё так, будто ты невиновен.

Они вели спокойный разговор, пока Морен медленно наступал на Родиона. От фигуры его, завёрнутой в красный плащ, веяло угрозой, и свет очага багряным отражался в золотой вышивке солнца на его одеждах. Загнанный в угол, Родион ощущал суеверный страх и животный ужас – неужто кара Единого Бога настигла его вот так, через это чудовище?

Он метнулся к выходу, надеясь убежать. Но Морен поймал его за плечо, толкнул обратно. Запнувшись о скамью, Родион повалился на пол, приложился бедром и, отползая от проклятого, забился в угол меж стеллажей. Морен занёс меч и вонзил его в ногу Родиона над коленом, пригвоздил того к полу.

По комнате разнёсся вой, перетёкший в стон боли. Родион зашипел, держась за кровоточащее бедро. Вытянуть меч не посмел, а когда Морен достал охотничий нож, выставил руки перед лицом, защищаясь.

– Не дёргайся, – велел ему Морен, хватая за руку и отводя её в сторону, чтобы лицо его видеть. – Как ты там сказал? За чужим именем, чужой личиной и чужими деяниями прячусь? Да только имя, что я ношу, – моё. И деяния последних лет – мои. И сейчас я сделаю то, чего никогда не сделал бы он: сохраню тебе жизнь. Чтобы до конца дней помнил, в чём главное различие между нами.

Отпустив руку его, он схватил Родиона за горло, сжал пальцами подбородок. Вставил остриё ножа меж зубов, надавил и заставил раскрыть челюсти. Действовал быстро, чтоб не успел перепуганный дурак воспротивиться и себе хуже сделать. Поймал пальцами язык, наружу вытянул. И одним движением отрезал.

Родион снова застонал, захрипел, закрыл ладонями рот, и меж пальцев побежала алая кровь. В глазах архиерея встали слёзы, потекли по щекам. Морен отошёл к жаровне, кинул туда обрезанный язык, достал уголёк и протянул на раскрытой ладони Родиону. Тот понял без слов: судорожно схватил раскалённый камушек, обжигая пальцы, и затолкал в рот, застонав от новой боли.

Захочешь жить – и не такое сделаешь. Морен лишил архиерея главного оружия, а остальное на милость его Бога отдал.

Родион так и сидел в углу, пригвождённый мечом, обливаясь слезами, как маленький ребёнок, пока Морен один за другим, не всматриваясь и не вчитываясь, снимал с полок свитки и ветхие книги да в жаровню бросал. Хорошо горели они, жар в комнатке как в бане стоял. Морен думал, что сбежавшие Охотники вернутся уже с подмогой. Но никто не воротился и не помешал ему. А стенания Родиона жалости в нём не пробуждали. Закончив сжигать записи, он вернулся к архиерею и лишь теперь освободил его, вырвав меч. Родион дёрнулся, но, обессиленный, уже не мог кричать – только мычал от боли.

Морен покинул врага, не оставив сомнений в своём сердце.