Сорочью покинули они ещё до рассвета. Скиталец со всеми вещами и лошадьми ждал Пичужку на окраине берёзового леса. Когда воспитанник пришёл к нему, он ни слова не сказал, бросил ему поводья, развернул коня и тронулся с места. Пичужке оставалось лишь последовать за ним. И пусть встало меж ними промёрзлое, тягостное и давящее отчуждение, с виду всё осталось по-прежнему. Зализать раны Скиталец должен был уже к утру, а Пичужка по-прежнему считал, что прав был, за людей вступившись. Поэтому отмахивался, как от щиплющего глаза дыма, когда чувство вины покусывало.

А спустя тройку дней встали они лагерем у реки. Коней напоили да решили: покуда тепло, надобно вещи постирать и самим искупаться. Скиталец, когда одежду снимал, в целом на человека лишь издали походил. Вроде тело таким же было, а вместе с тем не покидало зудящее ощущение: что-то в нём не то. Неестественно сильно бугрились мышцы и выступали вены, кожа обтягивала их, как сухая плёнка или бычий пузырь. Выпирали через неё рёбра, позвонки, лопатки, локти. А шерстью не покрылся.

За лета минувшие Пичужка видел его не раз, но тут ужаснулся, стоило Скитальцу рубашку снять. По предплечью его до самого сгиба тянулся свежий почерневший шрам, как раз в том месте, где Пичужка руку ему вспорол, чтобы меч выбить. Разбухла плохо затянувшаяся рана, и ветвились под кожей потемневшие прожилки. Будто зараза какая присосалась к нему и кровь пила. Мелкие порезы тоже не зажили, хотя исчезнуть должны были в тот же час, а выглядели так, словно их недавно оставили и они только-только корочкой покрылись. Но страшней всего оказалась рана в боку. Скиталец накрепко перевязал её, но и спустя три дня на любое его движение проступала кровь под повязкой. А когда вошёл он в воду, та немедля окрасилась бурым и расползлось от проклятого тёмное пятно. Увидев всё это, Пичужка обмер и пялился до тех пор, пока Скиталец не заметил внимание его.

– Чего замер? Надолго мы тут не задержимся, не стой столбом.

– П-почему оно так?.. – спросил он невнятно, указывая пальцем на кровоточащий бок.

– А я почём знаю? От меня после волчьего корня ни один волколак живым не уходил.

– Тебе помочь? Дай хоть рану зашью… Может, к лекарю?

– На хера мне лекарь? – разозлился Скиталец. – Думаешь, кто-то знает, как лечить таких, как мы? Само заживёт. Собой займись лучше.

Пичужка прикусил губу от обиды и вновь проснувшейся вины, кольнувшей костяной иглой, да и не стал настаивать.

Но с тех пор украдкой наблюдал за наставником. Скиталец не морщился и никак виду не показывал, что боль испытывает, но пробегала дрожь по спине его, когда он на лошадь взбирался или с лежанки вставал. Впервые за много лет начал он спать по ночам. И не просто дремал, а проваливался в глубокий сон и забытьё, так что Пичужке порой приходилось дожидаться его по утрам. И даже спустя неделю не изменилось ничего.

В конце концов Пичужка не выдержал. И когда Скиталец начал пробуждаться ото сна, наступил ему на грудь, не дал подняться. Ответов потребовал:

– Ты же себя убиваешь! Нам к лекарю надо, в церковь.

– До ближайшей церкви ещё седмицу ехать, – молвил Скиталец, спокойно глядя ему в глаза.

– Зато ближайшая деревня в трёх днях пути! Быть может, там знахарка есть. Или давай я рану прижгу, вдруг там зараза какая.

– На кой оно мне?

– Сдохнуть решил?! – оскалился Пичужка.

– А если и так?

Он смахнул с себя ученика, поднялся. И больше ни слова из него Пичужка не вытянул, хотя бранился и возмущался ещё долго.

Скиталец вообще в те дни каким-то другим стал. Более вспыльчивым и раздражительным, чем прежде, а вместе с тем в себе замкнулся, не разговаривал почти. А ежели пытался Пичужка вопрос какой задать, то огрызался наставник и замолкал вновь. До самого вечера мог и слова не вымолвить. И казалось порой, что Скиталец едва в седле держится, – уплывал его взгляд и издали заметно было, как он пошатывается и пробирает дрожь обычно крепкие плечи.

Тяжкими выдались те дни. С затаённым страхом ждал Пичужка, когда они до поселения доберутся или им в бой придётся вступить, и надо же было так случиться, что наложилось одно на другое.

Мёртвой тишиной встретила их первая на пути деревня. Свежи ещё оказались тела разодранных в клочья людей, и чётко виднелись на земле волколачьи следы.

– Потом костёр разведём, – велел Скиталец Пичужке, окинув взором залитые кровью подворья. – Нужно тварь эту нагнать, пока не ушла далеко. Коли одну деревню порвал, потом и по другим пойдёт.

Давненько дожди не проливались, минувшая неделя сухой выдалась, так что с лёгкостью прочли они по следам, что сбежал волколак в осинник и долго плутал по нему, метался бесцельно и бездумно, ломая кусты и ветви деревьев, пока на дорогу у кромки леса не набрёл. Дальше уже по ней побежал. Всё говорило о том, что неразумен проклятый, да так оно и вышло. До самого заката выслеживали его, как зверя, а как нагнали, обезумевший и одичавший волколак, похожий на объевшегося белены медведя, сам на них кинулся.

Скиталец велел лошадей прогнать и первый удар на себя принял. По излюбленной привычке поймал волколачью пасть голыми руками и разорвать попытался, да только в этот раз сил не хватило. Пичужка подоспел, нырнул под брюхо зверя, что Скитальца ростом в полтора раза превышал, и вогнал меч в толстую шею. Провернул даже, кровь пустил, но этого оказалось мало. Проклятый ещё сильней разъярился, оттолкнулся от земли и саданул когтистой лапой Скитальца в бок. Вот тогда-то он скривился от боли. Выпустил пасть из хватки, отступил и достал меч.

Тяжким выдался бой. Никак проклятый умирать не хотел, покуда голову ему не снесли. Пичужка и сам едва без руки не остался – вовремя Скиталец его за шиворот схватил и назад отдёрнул. Защищали друг друга, как в былые времена, когда только научился он меч держать и на помощь наставнику рвался. Но общими усилиями удалось одолеть чудовище. Едва рухнул волколак бездыханным и остекленели глаза у отсечённой головы, Скиталец и сам на древесный ствол завалился. Тяжело дышал, держась за развороченный до нутра бок. Крови с него натекло, как на бойне. Пичужка засуетился:

– Я сейчас! Лошадь подзову и зашью тебя!

Но Скиталец одёрнул его:

– Не надо. Хватит.

Пичужка замер, то ли не до конца понимая, то ли не желая понимать вовсе. Солнце догорало, утопнув в лесном массиве, вечерние тени наползали на них, остановившихся посреди дороги у кромки осинника. Разгорячённую боем кожу пробирал озноб.

– Тебе лекарь нужен! Не хочешь к людям, так давай я тебя подлатаю напервой, потом к Радиму поедем.

– Я пожил достаточно. Теперь твой черёд.

И он сполз по осине, медленно осел на землю. Вроде живой ещё, дышит, а взгляд заволокло болью и внутренней мукой. Пичужка задыхался, но больше от гнева, чем от страха. Кулаки сжимал, решить пытался: настоять и по-своему сделать или уступить. Сам ведь когда-то смерти ему желал.

Да искренне ли? Правда ли того хотел? И когда нож, им подаренный, волчьим корнем смазывал, какого исхода ждал? Вроде бы этого, да не готов оказался к нему. Но пока металась душа его, Скиталец заговорил вновь, будто почувствовал терзания воспитанника:

– Проклятье усиливается. Я всё чаще теряю контроль и человеческий облик. Когда только обратился и месть свою исполнил, смерти искал. Покоя. Но ни того ни другого не нашёл, вот с жизнью и смирился. Ты спрашивал как-то, чего боюсь я. А вот, – он кивнул на убитую ими тварь, что валялась подле в пыли, – таким, как он, кончить. Разум утратить, чудовищем стать. И так боялся этого, что не заметил, как сам же черту и переступил. Но умереть я человеком хочу.

Пичужка слушал его, боясь дышать. Осознал уже, что наставник в предсмертной исповеди душу изливает. И именно сострадание и понимание страхов его перевесили чашу весов: уступил он последней воле. Опустился перед Скитальцем на корточки, чтобы удобней тому говорить с ним было. И всё силился разгадать: что сам чувствует?

Но внутри лишь выжженный усталостью и злостью пепел ощущал.

– Я заблуждался, – продолжил Скиталец, почти ослепну в от боли. – Быть может, прав Радим и не порок Проклятье пробуждает, а иное что-то… Как ни силился я сердце твоё очерствить и выжечь, не получилось у меня. Думал, раз обратить тебя сумел, то и в тебе гнильё сидит. Иначе б не вышло… Да лишь потом, дурак старый, осознал, как ошибся.

Пичужка дыхание затаил. Ждал отчего-то, что наставник сейчас прощения попросит за то, что сделал его таким, за то, что жизнь его отнял.

Но Скиталец не попросил. До самой смерти, видать, считал, что поступил правильно. О чём и сказал ему, с усилием руку подняв и вцепившись в ворот его рубахи, чтоб отстраниться не сумел:

– В тебе добро есть. То, что я утратил давным-давно. В нём сила твоя и слабость, лекарство от Проклятья. Люди будут пытаться чудовище из тебя сделать – не поддавайся им. Сбереги этот дар, иначе кончишь как я. А людям ты нужен. Если не ради себя, то ради них жить должен.

– Тебе не обязательно умирать.

– Нет. Я устал.

Слова давались ему с тяжким усилием. Пальцы разжались, Скиталец выпустил ворот рубахи воспитанника и протянул ему свой меч. Рукоятью вперёд, обнажённый, всё ещё в крови убитого волколака. Пичужка принял его, даже на ноги встал. Но поднять оружие не решался – огромный, не по его руке, клинок тяжелил кисть, тянул плечи к земле.

«Может, лучше топор взять?» – подумал Пичужка бегло, но тут же отказался от этой затеи. Не умел он с ним обращаться и мог ошибку допустить, причинить ещё больше боли. И, оттягивая тяжкий миг, протёр лезвие от крови, хотя бы так выказывая уважение наставнику.

– Морен, – позвал его вдруг Скиталец, заставив оцепенеть.

Он никогда не звал его так, и все эти годы воспитанник уверен был, что имени его Скиталец и не знает. Ведь не спрашивал ни разу, всегда Пичужкой кликал. И если б не отец Радим – единственный, кто обращался к нему по оному, – давно бы и сам позабыл, как мать его нарекла.

«Наверное, от Радима и узнал».

– Имя у тебя дурное. – Скиталец смешок выдавил, словно оправдаться хотел. – В мои времена говорили, что оно смерть кличет. А теперь думаю: и в самом деле Морена бережёт тебя… А значит, правильный я выбор сделал.

– Потому что живучий?

– Нет… Потому что и после смерти – своей и бесчисленного множества чужих – живым остаёшься. А я давно уж мёртв. Мёртвого убить – не зазорно, греха в том нет. Так что не сомневайся.

– Всё сказал, что хотел?

– Да. Теперь – да.

И Морен поднял меч, сжал рукоять до побелевших пальцев. Боялся, что выдаст его дрожь в руках и удар неверным выйдет.

– Можешь закрыть глаза, мальчик. Только не промахнись.

До последнего оберегал его наставник как умел. Но Морен не закрыл глаза.

Он похоронил Скитальца там же, под осиной, у которой убил его. Но перед этим снял с тела плащ и шляпу, которые тот носил. Не по его плечу оказалась одёжка, но Морен всё равно намерен был дело чужое продолжить, поэтому и забрал вещи, по которым простой люд Скитальца издали узнавал. С ним же захоронил и топор его, так и не узнав, чем ценен тот был для наставника. А вместо камня могильного или палки вонзил в свежий холм меч, коим и отправил того на покой.

Оставшись один, первым делом подался в Берест – считал, что обязан немногим друзьям его сообщить, как умер Скиталец. Вакула – поседевший уже, изрытый морщинами, но всё ещё крепкий телом и верный делу своему, – узнав обо всём, долго головой качал.

– Н-да… Что ж, может, и к лучшему оно. Пусть отдохнёт. Сам-то что намерен делать?

– Плащ его надену, за маской лицо скрою. Глядишь, никто и не узнает, что нет его больше.

– Ты – не он. – И явный упрёк звучал в словах Вакулы, обидевший Морена до глубины души. – И, даст Бог, другого такого никогда не будет. Но ежели хочешь дело его продолжить – помогу.

Он же и доспех ему выковал: добротный, крепкий и удобный. Не хотел Морен, как наставник его, раны на-живую сносить – хоть убить его они и не могли, а всё же отупляла боль. Но сломался доспех в первой же стычке, а после он с десяток деревень обошёл, пытаясь сыскать кузнеца, который возьмётся починить такое чудо. В итоге рукой махнул и принялся думать, как из подручных средств защиту сделать, чтобы в любом захолустье любой криворукий кузнец подлатать смог. Так и собрал себе самодельный доспех, железные пластины нашив на куртку. Позже ещё и поля у шляпы подшил, ибо опытным путём выяснил, что неудобно ему в ней, обзор закрывает. Скиталец с её помощью красные глаза от людей прятал, а у него не столь уж и часто они алым вспыхивали.

Ещё пару лет понадобилось Морену, чтоб приноровиться. Единая Церковь помогала, щедро осыпала дарами и поручениями. А там и с колдуном-учёным дружбу завёл, ещё легче стало. Затем, окрепнув и почувствовав хоть какую-то уверенность в себе и своих силах, он распрощался на время с Радимом и Вакулой и отправился в те края, где они со Скитальцем никогда не были. И где его, мальчишку, никто не знал. А воротился лишь полтора десятка лет спустя, когда те, кто видел Скитальца своими глазами, на покой ушли или позабыли, как он выглядел.