Пристань Каменьграда была шумным и людным местом. Позднее весеннее солнце уже не скрывала завесь облаков, лишь изредка наплывали они лоскутами, и бурные тёмные воды Дикого моря искрились бликами, слепили глаза. Гомон моряков и торговцев перекрикивали наглые чайки, которых приходилось бранью отгонять от бочек с рыбой, лукошек с ягодами и мёдом да ларей с другими товарами. Корабли, стоящие в гавани, радовали прохожих яркими парусами, резными фигурами на носах и росписью вдоль бортов. На один из таких по трапу всходили люди, пока моряки затаскивали на плечах их пожитки. Корабль с деревянным коньком на носу, вскинувшим копыта, шёл в Заморье. А на пристани своей очереди подняться на борт дожидались Ирис и Снежа.
Волосы обоих отливали светлой рыжиной от луковой шелухи, а глаза один прятал за чёлкой и в тени шапки, а вторая – под лёгким платком. Ирис прижимал к себе Снежу, оберегая её, как сокровище, а на плече его сидел, чистя пёрышки, Куцик. Решено было, что птиц отправится в Заморье с ними, родину свою повидать. Но в первую очередь – как защитник и чтобы его самого от недобрых глаз спрятать. Ведь с того дня, как сгорел Золочёный храм, на Скитальца объявили охоту и сам царь Радислав пообещал награду золотом за его голову. Всюду искали его, сделав виновником трагических событий. Из ярких примет его большая часть ещё тогда сгорела, а Сивку он Дарию отдал, когда с ним и Гореславом прощался. Теперь предстояло и Куцика отпустить.
Морен стоял там же, на пристани, рядом с Ирисом и Снежей. Волосы его отросли, вновь смог их в низкий хвост собрать, ожоги исцелились. Он был в простой городской одёже: рубахе, недорогом кафтане орехового цвета, штанах да сапогах. Плечи укрывал коричневый же плащ, без узоров и вышивки. Лицо не прятал, и легко его было за молодого бортника или сына торговца принять. Сливался он с толпой, и прохожие не обращали на него никакого внимания, даже головы не поворачивали.
А вот Куцика примечали, посматривали с любопытством.
– Экая птица диковинная, – обратился к ним невысокий торгаш в зелёном кафтане и с чёрной бородой до самой груди, с весёлым блеском в карих глазах поглядывая на Куцика. – Слыхал, у самой царицы такие в саду живут. Продай, а?
– Не, у царицы говорящие, – ответил за Ириса Морен, и торгаш удивлённо уставился на него, будто только сейчас увидел. – А этот так и не заговорил. Вот она и отдала его как подарок в монастырь заморский.
– Ого! Что ж она у вас не в клетке, а так?..
– Дяденька, вы бы шли куда шли, – оборвал его Ирис, опалив холодным взглядом.
Торгаш растерялся, не нашёл слов и в самом деле заковылял прочь, бурча себе под нос что-то о невоспитанной молодёжи. А Снежа Ириса за рукав дёрнула и строго отчитала:
– Нельзя так! Он нам не грубил, и тебе не следовало.
– Он Куцику нагрубил! – по-детски возмутился Ирис.
– А Куцик не обиделся! Правда?
– Вак! – ответил тот, подражая крякве.
Снежа захихикала, а Ирис пристыженно втянул голову в плечи. И Морен невольно улыбнулся уголками губ, думая про себя, что доверяет Ириса в надёжные руки. Ежели у него не получилось мальчика на верный путь направить, то уж у Снежи точно выйдет.
– А всё же, – став серьёзным, обратился Ирис к Морену. – Может, ты с нами отправишься? Боязно мне.
– Не волнуйся. Я разговаривал с капитаном, он о вас позаботится. Радим ему хорошо знаком был, он о нём с теплом отзывался. Так что присмотрит за вами и в обиду не даст. Пообещал, что представит вас на корабле как своих племянников, чтобы никто и пальцем не посмел тронуть. А в Заморье уже встретят.
– Да не в том дело. За тебя мне боязно в том числе.
– Ты же знаешь, почему остаюсь. Я тебе слово дал.
И Ирис закусил губу, трижды пожалев уже о том разговоре.
Когда покинули они Липовец и до домика Каена добрались, в тишине и вечернем покое рассказал он Морену обо всём, что видел и слышал в стенах храма. И в первую очередь о Марье, что с самого начала вовлечена была в планы архиерея. Но, к удивлению Ириса, Морена больше поразило известие, что царица в положении и вот-вот наследника родит.
– Ты уверен в том, что видел? – спросил он тогда Ириса.
– Да, конечно. Почему ты сомневаешься?
– Потому что проклятые не плодятся. Даже такие, как я, не могут иметь детей.
И ещё тревожней стало, когда добралась до них весть: царица подарила царю мальчика на исходе весны. А когда Ирис поделился с Мореном своими страхами, что продолжит Марья дело Родиона и найдёт-таки способ Чёрное Солнце призвать, тот пообещал ему:
– Не бойся. Я останусь здесь и не допущу этого. Как только пойму, что дурное она затеяла и план свой в жизнь претворять начала, – остановлю её. Надо будет – убью, как чудовище. Сам ведь сказал, что она не человек больше.
На том и порешили тогда, но Ирис быстро пожалел об этом. Ибо рвалась душа его на части: он не мог простить Морена и вместе с тем прикипел, привязался к нему. И не хотел расставаться.
– Я тебя за Астру никогда не прощу, – сказал он ему в тот же вечер, глядя прямо в глаза. – Ты понимаешь это?
– Понимаю. И мне с виной этой жить, как и тебе с обидой и гневом. Я не призываю меня прощать. Но подумай о том, что груз этот тоже тяжёл и тебе он вовсе не нужен.
Так и разошлись: не друзьями и не врагами. Каждый решил своей дорогой пойти, защищая то, что лично ему дорого и что каждый считал наиболее важным.
С корабля раздались крики капитана, просящего поторопиться и с прощаниями покончить. Корабль вскоре отплывал. Снежа поспешила к трапу, а затем спохватилась, охнула, подбежала к Морену и крепко стиснула его руками. Тот растерялся сначала, но всё же приобнял девчушку в ответ. Поднял глаза на Ириса, и тот поблагодарил его кивком и взглядом.
– Буду скучать, – отозвался с его плеча нахохленный, обиженный Куцик голосом Каена.
И Морен рассмеялся, представив, как тайком от всех друг его прощался с заморской птицей. Протянул руку и погладил Куцика по грудке в последний раз.
– Береги их. А они позаботятся о тебе.
– Обещаю, – дал ему слово Ирис.
Дети взошли на борт, смешались с толпой, что тоже прощалась с родными, махала руками провожающим. Женщины обливались слезами, кричали добрые слова мужьям. Многие пытались в Заморье за лучшей жизнью уехать, и никто не осуждал, ведь понимали, что от счастья и довольства не бегут из дома. Снежа подлетела к борту, подпрыгнула, чтобы её лучше видно было, и замахала изо всех сил, пока Ирис держал её за бока, чтоб не упала.
Морен помахал ей в ответ. И, пряча улыбку, затерялся среди людей.
Обращённые дети обоих полов, чаще всего – девочки от семи до десяти лет. Важно отметить, что чем младше ребёнок, тем меньше он подвержен пороку и тяжелее поддаётся Проклятью, поэтому ставшие мавками пережили нечто действительно ужасное либо подвергались насилию долгое время. Ведь иначе, чем сломать и озлобить, пробудить
Проклятье в детях попросту невозможно.
Тело обратившейся мавки покрывается теми же увечьями, которые ребёнок получал при жизни, но часто в преувеличенном, искажённом виде. Словно тем самым они пытаются выставить пережитые ими страдания напоказ и пробудить во взрослых сострадание и чувство вины. Первое, однако, очень опасно, ибо мавки невероятно жестоки даже по меркам проклятых: тела убитых ими, а порой и ещё живых, частенько становятся подспорьем для игр. Именно по этим никогда не заживающим увечьям и можно отличить мавку от остальных проклятых.
Нередко прибиваются к русалкам, которые охотно берут их под свою опеку.
Увы, не только люди склонны поддаваться Проклятью, но чем ближе зверь к человеку, тем легче ему озлобиться и обратиться. Так волчьими пастырями становятся дворовые псы. Если обращаться с собакой излишне жестоко, бить её и истязать, то Проклятье может обратить её в ужасное чудовище, ведомое жаждой мести. Лишённый разума, пастырь ненавидит людей и не прекратит охоту на них до самой своей смерти.
Однако страшен пастырь не столько своей жестокостью и силой, сколько удивительной способностью подчинять себе других – не обратившихся – собак и волков. В считаные дни пастырь собирает вокруг себя обезумевшую стаю, которая представляет серьёзную опасность для путников и ближайших поселений. Почему именно животные следуют за ним – из страха пред более сильным, признавая его как вожака или таковы проклятые силы пастыря, – точно не известно. Но если убить пастыря, стая разбежится, а до тех пор будет защищать его ценой собственной жизни.
Проклятый, который при жизни был очень привязан к собственному дому – настолько сильно, что не захотел расставаться с ним даже после смерти. Домовые буквально срастаются с домом, становясь с ним единым целым, поэтому избавиться от него можно, только спалив жилище дотла вместе с проклятым.
На самом деле домовые почти безвредны, и чаще всего хозяева дома даже не знают о них. Живут они в подполе, в стенах или на чердаке и показываются лишь по ночам или в крайних случаях. Если домовой доволен семьёй, с которой соседствует, то будет тайно помогать по хозяйству, баюкать детей в колыбели и прогонять мышей и крыс. А вот недовольный, прогневанный склоками или грязью домовой может начать швырять и прятать вещи и даже поколачивать или душить нерадивых хозяев по ночам. Но убивает крайне редко, поскольку без жильцов в доме не будет и пропитания для привязанного к жилью домового.
Питается в основном объедками со стола, остатками еды в горшках, запасами в погребе и пойманными мышами да крысами. Больше всего любит молоко, особенно прокисшее.
Более сильный, могучий и озлобившийся чёрт. Бесами становятся пьяницы, допившиеся до утраты человеческого облика и разума. В этом главное отличие беса от чёрта: последние чаще всего сохраняют способность к речи и мысли, предпочитают общество людей и себе подобных, сбиваются в стаи, склонны к хитрости и обману. Бес же скорее подобен зверю, как по облику, так и по уму.
Бес всегда сильнее и крупнее чёрта, а порой превосходит и волколака. Также способен наводить морок, развеять который намного сложнее. Ведь в отличие от чёрта бес не копается в воспоминаниях человека, а воссоздаёт образы из собственной памяти. Для защиты от морока помогает отвар марьянника.
Толстую шкуру тяжело пробить, и он менее восприимчив к серебру, чем волколак. Вероятно, не чувствителен или менее чувствителен к боли, поскольку игнорирует ранения во время боя, и этим особенно опасен.
Некогда дети-близнецы, сросшиеся с боков ещё до своего рождения. Чудом выжившие, они продолжили расти как два разных человека, независимых и неотделимых друг от друга физически.
Как и почему эти двое в итоге обратились, мне не удалось узнать, но полагаю, с ними случилось то же, что и со всеми другими уродами, однажды ставшими лихо. Не принятые людьми, росшие как изгои, под жалостливыми взглядами и насмешками, они поддались Проклятью, которое исполнило желания обоих. Покуда один хотел стать человеком, другой жаждал силы, чтобы отомстить обидчикам. В итоге братья срослись в единое целое, а Горыныч обрёл две ипостаси: облик человека и облик исполинского ящера о двух головах.
Более всего ужасает то, что братьев так и осталось двое. И даже в человеческом обличье, пока один владеет телом, второй как бы заперт в клетке, внутри его головы. И никогда не знаешь, с кем из них тебе доведётся говорить в следующий миг.
Легендарный проклятый, ставший таковым в День Чёрного Солнца. Необычайно силён, имеет вспыльчивый и скверный нрав, но сохранил рассудок и ясный ум. Ведомый ненавистью к себе подобным, сделал смыслом своей жизни уничтожение оных. И, вероятно, именно эта ненависть – в том числе и к себе – сохранять разум на протяжении стольких лет и не поддаться Проклятью окончательно. Что же побудило его встать на этот путь, доподлинно не известно, ибо к людям он питает едва ли не больше презрения, чем к нечисти.
Из-за деформированной нижней челюсти и языка не может говорить в привычном понимании этого слова, однако сохранил способность к речи. Как и у остальных подобных ему Проклятых, звук при общении исходит из горла. Предположительно подвид волколака.