Ирис не сразу сообразил, что ведут его по тёмным и тесным коридорам для служек, потому и не попалось на пути ни одного человека, к которому он за помощью обратиться смог бы. А если б и встретил, то стал бы? Дарий велел спокойным быть и делать, что говорят, тогда, мол, и к сестре отведут, и целым останется. А он уже, как обещал, придумает вместе с Мореном, как их вызволить. Но всё это было до того, как Скиталец на подмостки вскочил и против архиерея выступил. Входило ли это в план Дария? Ирис сомневался. Сейчас ему казалось дуростью, что он вообще Охотника послушался, даже если тому доверял Каен, а последнему – Морен. Но вдруг любой из них ошибся? Да только хорошие мысли всегда опосля приходят, и Ирис о том подумал, лишь когда увидел, как Морена окружают на глазах у толпы. Тогда и сбежать захотелось, вырваться, спрятаться от греха подальше, но уже вели его под руки в храм.

Оказавшись внутри, Ирис поначалу старался запомнить каждый поворот, чтобы затем, ежели возможность представится, тем же путём бежать. Но после очередной лестницы понял всю тщетность затеи. Да и временами Охотники, что тащили его, отпирали и запирали двери, отрезая пролёты и коридоры. Зная дорогу, и то заблудишься запросто. И Ирис невольно поражался размерам Золочёного храма, что возвышался над городом.

Но, миновав очередную отпертую дверь, оказался он в жилых палатах с незатейливой росписью на потолке и стенах. Ирис вовсю головой завертел, желая получше разглядеть орнаменты, изображающие сюжеты Золотого писания. Многие он узнавал, ибо слышал истории эти от матушки и отца. Другие казались незнакомыми, а порой и вовсе жуткими. Он был бы и рад рассмотреть их ближе, да Охотники шли быстро и подгоняли его, тащили за собой, сжимая плечо до боли. Ирис кривился, но молчал, старался послушным быть. Всё, лишь бы Астру дали увидеть. А там уж придумают что-нибудь, даже без чужой помощи.

Тревогу за Морена он в себе глушил. Успокаивался, прокручивая в голове снова и снова: «Не убьют же они его на глазах у толпы. Да и зачем его убивать, если меня уже схватили? Не отпустят сами, так уговорить попробую».

Пред ними распахнулись очередные, двустворчатые, двери, и Ириса втолкнули внутрь одного. Замок за его спиной не щёлкнул, запирать не стали, но он уверен был: Охотники останутся стоять на страже на случай, если решит сбежать. Ирис завертел головой, осматривая помещение, да так и дёрнулся от испуга, встретившись взглядом с самим архиереем, сидящим за столом.

Его привели в просторную, светлую из-за арочных окон комнату с низким потолком, в которой, судя по всему, архиерей принимал гостей и решал участь паствы. Рабочий стол был завален бумагами, грамотами, писчими принадлежностями и свитками. Полки за спиной служителя Церкви ломились от ветхих рукописных книг. Вдоль стен и под оконницами, украшенными расписной слюдой, стояли обитые мягким войлоком лавки. Ещё одна неприметная дверь вела, скорей всего, в келью, и, в общем-то, всё. Ничего другого, кроме железных напольных подсвечников, здесь не было. Вопреки слухам и домыслам, архиерей не окружал себя роскошью. Ирис глядел на него, боясь отвести взгляд, словно кролик перед лисой, а тот рассматривал его, сложив локти на стол и сцепив пальцы под носом.

Даже пока Родион сидел, не ускользало от внимания, насколько он высокий. А взор его казался таким пристальным и цепким, точно он душу его наизнанку вывернул и изучал, подмечая самую незначительную мелочь. Но что хуже – взвешивал, оценку давал. Ирис сглотнул, усилием воли постарался унять колотящееся от волнения сердце и сказал первое, что на ум пришло:

– Я не проклятый. Вы ошиблись.

– Я знаю. Лишь дураки несведущие могли в эту сказку поверить.

Ирису показалось, он получил под дых – дыхание оборвалось на миг, глаза сами собой распахнулись. Архиерей говорил спокойно и тихо, из-за чего приходилось напрягать слух и всё внимание своё, чтобы не упустить сказанного. Но вместе с тем изъяснялся столь твёрдо, чётко и ясно, что не оставалось сомнений в услышанном. В каждом слове его ощущался вес. Ирис сглотнул снова, стараясь собрать себя, растерянного, по кусочкам, и спросил:

– Тогда зачем я вам?

– Терпение. Я всё объясню в свой час.

– Где Астра?!

Ирис потерял терпение – тревога заглушила и здравый смысл, и страх перед этим человеком. Но архиерей словно вовсе не заметил его выпада.

– Её здесь нет. Встретитесь вы или нет – зависит от твоих решений.

– А Морен? Что вы с ним сделали?

– Пока ничего. Его участь – не твоя забота.

– Зачем вы старика сожгли?..

Ирис уже понял, что расскажет ему архиерей лишь то, что сам посчитает нужным. Но всё равно старался получить хотя бы крохи информации.

– В назидание. В наказание. И чтобы вас выманить.

– Я не понимаю…

Архиерей едва слышно хмыкнул. Расцепил пальцы, медленно поднялся и вышел из-за стола.

– Радимир был предателем, который пошёл против Единой Церкви. Грехи эти ещё можно было простить, если бы он покаялся. Но до последнего вздоха он утверждал, что только его вера и его трактовка учения божьего – истинные. А это уже гордыня и более тяжкий грех. Таким не место в стенах Церкви, ибо ослепший пастух ведёт паству лишь во тьму.

– Вы могли изгнать его или сана лишить. Убивать-то зачем?

– Чтобы другим, кто за ним следовал, ясно стало, по какому пути и к какому итогу он их вёл. Но главная цель иная: разделить вас, вынудив Скитальца показать себя и оставить тебя без защиты. Не так много людей в этом мире, к кому мальчишка привязан сердцем, и так уж вышло, что Радимир был одним из них.

Ирис понятия не имел, сколько Морену на самом деле лет, – лишь предположить мог, сколько исполнилось, когда обратился. Но всё равно пренебрежительное «мальчишка» резануло слух.

Он хотел ещё о многом спросить, но донёсся из коридора стук каблуков. Что могла забыть женщина в святой обители, где служат одни мужчины? Да не просто женщина, а настоящая барыня, судя по обувке. Но ответ пришёл очень скоро, как только распахнулись двери и в комнату вошла царица.

Ирис видел её впервые, но не узнать её невозможно было. Вышитое золотом платье из тёмно-зелёной парчи. Нежнейший шёлковый платок и богато украшенный каменьями и жемчугом кокошник, а в тон ему – перламутровые бусы в несколько рядов на груди. Ирис аж рот раскрыл, поражённый её красой: невысокая, миловидная, хрупкая, что бросалось в глаза даже под слоями драгоценностей и тканей. Тёмные глаза её были большими, как у ребёнка, губы и брови – яркими, кожа – белоснежной, а на щеках алел румянец. Но Ирис даже не мог сказать сходу, сколько ей лет: то ли шестнадцать, то ли далеко за двадцать. И больше склонялся ко второму, уж слишком уверенно, величественно и царственно держала она себя. И всё это несмотря на большой, выпирающий из-под юбок живот, ясно дающий понять, что она на сносях.

Когда царица вошла, створки дверей закрылись за её спиной. Она окинула Ириса взглядом, приблизилась и бесцеремонно схватила за подбородок, заставив на себя глядеть. И это притом, что Ирис был с ней почти одного роста, даже выше. Рассмотрев его как следует, словно лошадь на торгах, она задумчиво произнесла:

– Миловидный. И ни следа обращения. Это хорошо. Береги его теперь, чтобы не сломался, как та девчонка. Правда, он уже и не ребёнок… Но, если поторопимся, можем успеть.

Она похлопала его по щеке, отпихнула от себя и отошла, потеряв интерес. Присела на лавку под окном. У Ириса сердце зашлось, и он снова обратился к архиерею:

– Что вам от меня нужно? О какой девочке речь? Что с Астрой?!

– Тише, – велел архиерей, как только Ирис повысил голос, и поднял перед ним ладонь, призывая к спокойствию. – Лучше присядь.

– Ответьте мне!

– Позже.

– Тогда объясните, зачем мы здесь? Зачем вы отняли у нас родителей и силой приволокли сюда? Зачем всё это было нужно?!

– Чтобы вернуть людям веру. Помочь им вновь открыть сердца свои Единому Богу и навсегда забыть о Старых богах.

– При чём здесь мы?

Ирис начинал злиться и цедил слова сквозь зубы.

– Что ты знаешь о Велеславе, дитя, и о первых годах после Дня Чёрного Солнца? Что поведали тебе о Сумеречных летах?

– Ничего почти…

Ирис не лукавил и всё больше терялся, при чём здесь всё это и он сам.

– Я не удивлён. Что ж, открою тебе один секрет, который, признаться, и не секрет вовсе. Просто все забыли о том. Велеслав никогда не менял веру. До самой смерти он почитал бога, давшего ему имя, славил и восхвалял и остальных богов своих предков. Приносил им дары и жертвы, пытаясь замолить грехи человеческого рода. И всё же он пустил в эти земли единоверцев и навязал их веру людям своим огнём и мечом. Как думаешь, почему?

– Я… я не знаю.

– Потому что Единая вера стала спасением. – Архиерей чуть повысил голос, словно терпение потерял. – Потому что именно заповеди Единого Бога держали людей за морем в узде, не давая им развращать души пороком, что пробуждал в них Проклятье, ниспосланное древними богами. Редкий человек верует от сердца, большинство верует из страха. Следуя заповедям Единого Бога, люди стали кроткими и праведными – чистыми, какими никогда не были при древних богах. Они больше не шли на поводу у животного естества, а научились добродетели и смирению. Пусть не искренне, а наказания страшась, но какая разница, если то же могло исцелить и Радею?

Велеслав оказался прав. Это помогло. Проклятье отступило. Обращённых становилось всё меньше и меньше, а среди истинно верующих их не осталось вовсе. Проклятые стали чудовищами из сказок и преданий, прячущимися в лесах, хотя каких-то три сотни лет назад они буквально пожирали эти земли.

Но в том и загвоздка. Люди всё реже встречают чудовищ и перестают бояться их. И оттого вера их слабеет… Ибо думают они, что ежели волка нет рядом, то и пастырь, и забор более не нужны им, не понимая, что, как только не станет и того и другого, они сами превратятся в волков и пожрут друг друга. Распространят Проклятье, как мор. Вот почему так важно напоминать стаду, кто такой волк и чем он страшен.

– Я всё ещё не понимаю.

В действительности Ирис понял суть, но словно упустил из пальцев нить рассуждений под конец. Архиерей скривил губы в досадливой усмешке, в которой так и читалось: кто бы сомневался.

– Я не корю тебя за недогадливость, – произнёс он. – Ты ещё слишком мал, чтобы всё это понять. Но я обязан донести до тебя как можно больше, чтобы ты осознал свою значимость. И то, сколь важная миссия возложена на твои плечи.

– Вы очень речисто изъясняетесь, – попрекнул его Ирис. – Мне будет легче понять, если вы начнёте выражаться проще.

– Что ж, убедил. – Но опаляющий презрением взгляд его и упрямо сжатые губы говорили об обратном: он скорее на уступку пошёл, чем признал правоту мальчика. – Ты нужен нам, чтобы вновь призвать Чёрное Солнце.

Правда окатила Ириса ледяной водой – смятение и ужас сковали тело, заставив сердце забиться кузнечным молотом. Предания и жуткие сказки о том дне, когда Проклятье пришло в этот мир, передавались из уст в уста и по сей день, служа напоминанием об ошибках прошлого. И не нужно было быть свидетелем тех событий, чтобы понимать: смерть и боль главенствовали тогда, а не справедливая кара. Ибо наказанные Богом рвали на части всех без разбору, не оглядываясь на чужие грехи.

Неужели архиерей настолько безумен, что хочет повторить случившееся? Смерти и горе, болезни и голод, разорение и крах. Гибли целые города, и не один десяток лет потребовался миру, чтобы исцелить те раны. Архиерей в самом деле готов погубить собственную паству, которую пред Богом поклялся оберегать и направлять? И пусть он уже втолковывал Ирису, зачем всё это нужно, в голове у него не укладывалось.

– Это безумие… – прошептал он, сам всё ещё не веря. Хотелось нервно рассмеяться, и губы подрагивали против воли. – Вы же столько людей загубите!

– Проклятье карает лишь тех, в ком уже проросли семена греха. Под Чёрным Солнцем они обратятся первыми. Тех, в ком порока нет, Проклятье не трогает.

Ирис вспомнил Морена, нутро кольнула обида, и он выпалил, не успев обдумать:

– Вы не можете этого знать! Я встречал и хороших людей, кого оно обратило!

– Неужели? – вдруг влезла в разговор царица, и голос её сочился ядовитым ехидством. – Вероятно, ему с высоты лет всё же лучше знать? Никто не ведает о тьме в людских сердцах больше, чем свещенник, выслушивающий исповеди. Ведь именно перед ним они обнажают души, а не ту часть себя, которую хотят явить миру. Порочные сорняки, которые ты защищаешь, лишь притворяются праведными. Я же хочу явить их истинную суть миру и выкорчевать – искоренить раз и навсегда!

Ирис задыхался от гнева, грудь вздымалась тяжело и часто, сердце глухо стучало в ушах. Но он сдерживался, молчал, лишь стискивал пальцы в кулаки, ибо понял: спорить бесполезно. Он осознал это в тот миг, когда увидел, как пылают глаза царицы и подрагивают уголки её губ, готовые выдать улыбку.

Она упивалась идеями архиерея и слепо шла за ними в огонь и тьму.

– Но откуда вы знаете, как это сделать?

– Нестор – летописец Велеслава, – без малейших сомнений раскрыл тайну архиерей. – Он вёл записи о жизни его и деяниях по его же приказу. Велеслав жаждал найти виновных в трагедии тех лет, и он нашёл их. Волхвов, что совершили обряд и обратились к богам с молитвой. Позже Велеслав приказал сжечь все записи о Чёрном Солнце и совершённом обряде, но Нестор ослушался. Он сберёг их и спрятал в стенах первого построенного на землях Радей храма – этого храма. Лишь архиереи и настоятели знали об этом секрете и передавали его преемникам.

– Всё ещё не понимаю, при чём тут я, – затаив дыхание и жадно слушая, задал Ирис наиболее мучивший его вопрос.

– Древние боги ничего не делают просто так. Дабы получить что-либо, человек должен принести жертву. Обряд такой силы требует крови – очень много крови. И не животной, а тех, в ком пылает душа. Кровь никак нельзя пообещать в долг. Волхвы в своё время отдали бессчётное число простых людей, прежде чем боги ответили им, но есть и иное решение. Принести в дар нечто ценное, редкое. Вернуть то, что сами боги пожертвовали когда-то людям. Я говорю о тебе и тебе подобных. Дети, рождённые с клеймом Проклятья, но не обращённые. У младенцев нет порока, а вы уже рождены такими. Знак Проклятья – это знак богов, того, что они коснулись тебя. А значит, вы либо угроза, затаившаяся до поры, и нужен лишь толчок… либо благословлённые. Но не моим Богом, – отрезал он. – Я намерен вернуть вас богам. Возможно, хватит тебя одного, возможно, потребуются ещё дети. Но это всё равно меньше, чем сотни, а то и тысячи простых жертв. Мы либо разгневаем богов, породивших тебя, либо усладим их. Так или иначе они обратят на нас свой взор. Благодаря тебе. Ты спасёшь других, если добровольно примешь на себя роль агнца.

– Это какая-то ошибка… Вы ошиблись, у меня алая кровь!

– Это временно.

– А если не сработает? – Ирис лихорадочно бегал глазами по комнате, ища любые доводы, чтобы разубедить безумца. – Если меня окажется недостаточно?

– Попробуем снова. Ты не первый, но можешь стать последним.

Ирис похолодел. Осознание сдавило грудь железными тисками. Он уже спрашивал, что стало с его сестрой, и не получил ответа, но упорно продолжал пытаться, надеясь вызнать правду если не напрямик, то окольными путями.

Но теперь и рта раскрыть не успел, архиерей сам объяснил всё:

– Твоя сестра обратилась, и нам пришлось упокоить её.

Ирис не поверил. Невозможно было в такую чушь поверить, ей же всего тринадцать было! Сердце билось набатом в груди, в ушах шумело, словно голову в бурную реку окунул. Не верил он, не осознавал сказанного, из одного только упрямства верить отказывался.

– Увы, я не сумел объяснить твоей сестре её ценность и потому упустил её, – оправдался архиерей, и на краткий миг показалось Ирису, что сожалеет и кается он совершенно искренне. – И именно затем я рассказал всё это тебе. Ты старше и умнее и, быть может, поймёшь лучше.

– Чушь! – оборвала его царица, лёгким движением вставая с лавки. – Надо было пристальнее за ней следить, вот и всё.

Архиерей едва заметно поморщился, однако спорить не стал. Но царица ещё не закончила с упрёками.

– Уверена, ты просто кинул её в темницу или запер в какой-нибудь келье без людей и света. Или того хуже – до неё добрались твои безмозглые церковные псы. Я говорила тебе: девочке не место в мужской обители. Всего лишь нужно было, чтобы она дождалась меня, но ты и с этим не сумел справиться!

– Я не повинен в том, что она оказалась настолько слаба. Но случившееся ещё раз доказало мою правоту – таким, как она, нужен малейший толчок, чтобы обратиться.

– Таких детей мало! С каким трудом мы их разыскиваем! Нельзя разбрасываться ими попусту. Никто не знает, сколько ещё крови нам понадобится, а искать их с каждым разом становится всё сложнее.

– Поэтому я и позволил им. Девочка уже зацвела, и если бы она родила ребёнка…

Ирис перестал слышать их за гулким эхом колотящегося сердца. Лицо горело от жара, глаза застила пелена. Тело сотрясала ярость, когда он выкрикнул им в лицо, срывая голос:

– Перестаньте говорить о моей сестре как о скотине!

Царица оказалась перед ним в один миг и ударила наотмашь ладонью. Ирис охнул, голова его откинулась, щёку опалило, словно кнутом. Он прижал к ней пальцы и едва не охнул вновь, разглядев оставшуюся на них алую кровь. Поднял взор и встретился с полыхающими яростью алыми глазами царицы.

– Не смей так разговаривать со мной! – прошипела она.

Миг, и глаза её потемнели, опять стали чёрными. Впору поверить, что почудилось, но воспоминание сияло так ярко, будто вновь и вновь видел Ирис всё наяву. В груди похолодело от страха, но он выпалил не раздумывая:

– В-вы – проклятая! Такая же, как и он!

Царица зло рассмеялась ему в лицо и отошла к двери. Ирис перевёл взгляд на архиерея, не зная, на что надеяться. Но тот молчал и оставался спокоен, так что и не понять было: знал ли он обо всём, да плевать ему, или не поверил попросту.

– Здесь я закончила, – отчеканила царица. – Оставляю его тебе, но чтоб не как в прошлый раз. И помни уговор – второго я тоже хочу живым.

– Я помню, – кивнул архиерей.

И царица удалилась, оставив их вдвоём. Цепляясь за последнюю надежду, Ирис обратился к архиерею, задыхаясь и почти моля, хотя тот уже отвернулся от него и сел обратно за стол.

– Вы с проклятой связались… Или вы не верите мне?

– Этого тебе не нужно знать.

– Неужели вы всерьёз доверяете ей?.. Или думаете, что Чёрное Солнце принесёт вам благо? Неужто вы готовы пожертвовать столькими жизнями – и жизнями детей – ради мнимой надежды? У вас ведь может ничего и не выйти!

– Не беспокойся об этом. Я не обольщаюсь, будто у Марьи получится. Уверен, что нет.

За весь разговор ни разу не утратил он самообладания и сейчас не изменил себе. А вот Ириса лихорадило изнутри: металась душа, пылал разум, бросало то в холод, то в жар. И снова он словно под дых получил.

– Тогда зачем?..

– Я не чудовище, а политик. Давая ей то, что она хочет, я получаю то, что нужно мне: деньги, влияние и власть. Со времён Велеслава Церковь не была под столь сильной защитой государя, как теперь, когда верное ей лицо встало у власти. Сначала за это заплатил я. Теперь расплачивается она. Если ничего не выйдет – не моя забота. Я предоставил знания и людей. Если же у неё и правда получится… что ж. Люди так или иначе обратят свой взор к Единой Церкви, ища у неё защиты. И уже народ дарует мне власть, обвинив во всех бедах правителей. История повторится, и желаемое я так или иначе получу. Умные люди всегда руководствуются не одним мотивом. Я бы советовал тебе запомнить этот урок, но… не вижу в том смысла.

Он взял со стола колокольчик и позвонил. Распахнулись двери, вошли те же Охотники, что привели сюда Ириса, и архиерей велел им:

– В темницу его. Но не как в прошлый раз! Если хоть один волос упадёт – на себя пеняйте.

Ириса увели, да он и не противился: чувствовал себя потерянным и разбитым, мир вокруг словно краски и чёткость растерял, туманом всё заволокло. Потому, куда вели его, не уловил даже. Снова тёмные коридоры без окон, такие низкие, что Охотникам приходилось наклонять головы. Снова узкие крутые лестницы и пролёты с размазанными полосами света из-под дверей запертых комнат, тянущихся вдоль стен. Храм напоминал многоуровневый лабиринт. Но Ирис замечал лишь отдельные детали, да и то в редкие мгновения, когда сознание наружу толчком вытряхивали, а потом снова в себя уходил. Мысли жрали, но не давали чувств. Остыло всё внутри, даже злости не осталось, один осевший пепел.

Не уберёг он сестру. Не успел. Так какой толк теперь на свободу рваться?

Но смерть страшила сильнее, чем вина, с которой ему ещё предстоит лицом к лицу встретиться, когда в полной мере осознает всё. Пока же лишь прокручивал Ирис в голове обрывки прошедшего разговора и пытался построить цепочку, что ему дальше делать. Да не выходило, обрывалась нить размышлений, выплывали на поверхность клочки воспоминаний и запускали мысль заново, по кругу.

Очнулся он окончательно, только когда в нос ударил премерзкий запах мочи, затхлого сена и гнилых тряпок. Ирис огляделся и понял, что его в самом деле в темницу привели; а ведь до последнего не верил, что может она быть под храмом, да и зачем нужна она Церкви? И пусть зарешечённых клеток, на беглый взгляд, всего ничего было – и десятка не набралось, – всё равно Ирису не по себе стало. И радовало лишь отсутствие в них людей. Охотники втолкнули его в одну из камер, заперли и поспешили убраться прочь. Кажется, они что-то говорили ему, но Ирис прослушал и переспрашивать не стал. Раз не повторили, ответа требуя, то и неважно. Последним долетело до него эхом, как хлопнула тяжёлая дверь и повернулся ключ.

Он огляделся. В темнице было сыро, а свет лился лишь из малых окон, похожих на щели, под самым потолком. Достать до них несложно, да толку чуть – в такие разве что ладонь пролезет. И ни пузыря, ни слюды в них не было, так что даже в погожий весенний день тянуло сквозняком. На каменном полу – тюфяк с торчащим из прорех сеном. Горшок поставили, и на том спасибо.

– Как тебя зовут? – раздался вдруг тонкий голосок из темноты.

Ирис рывком обернулся на него и окостенел, увидев девочку лет шести. Худенькая, грязная, босая да в рваных лохмотьях. Волосы у ней немыты были и всклокочены, но всё равно разглядел Ирис, что седые они до белизны, как у него. И глаза светло-алые, почти розовые. Курносая, брови и ресницы терялись на светлом лице, что делало её почти некрасивой. И взгляд усталый, не по-детски измождённый, как у взрослой. А всё же засиял в нём интерес, когда Ирис ближе подошёл и она разглядеть его сумела.

– Я Ирис. А тебя как звать?

– Снежа. А ты такой же, да? Тебя поэтому заперли, как меня?

Голосок её звучал почти радостно. Она даже на носочках приподнялась, чтобы лучше видеть его.

– Да. Думаю, да. А ты здесь откуда?

– Мамка отдала. Она прачкой работает, в Сосене. У меня братьев пятеро, все младшенькие, двое не говорят ещё. Ей за меня денег заплатили. Она не хотела отдавать сначала, говорила, ей помощница нужна. Но предложили много, а кормить братьев нечем. Да и пообещали ей, что не буду я нуждаться ни в чём, прислужницей при епархии стану.

– Выходит, обманули?

Снежа вздохнула и молвила совсем по-взрослому:

– Обманули…

– Здесь раньше девочку держали, чуть старше тебя. Астрой звали. Ты знала её?

Но Снежа замотала головой.

– Я здесь недели две уже, других детей не видела.

– С тобой хорошо обращаются?

– Да. Холодно только, и воды помыться не дают, но в остальном… Лучше, чем с ним.

– С ним?

Звякнула цепь. Ирис дёрнулся от испуга, выпучил глаза в сторону шума. Может, крыса? До сих пор он уверен был, что они со Снежей одни в темнице, ведь никого не видел и не слышал. Но звон повторился, и охрипший голос позвал:

– Эй! Я слышу тебя. Ты новый кто?

Ирис притиснулся к решётке. Пришлось в правый угол забиться, чтобы разглядеть узника в камере напротив. Ибо прикован он был к стене и сидел на полу в очертаниях чего-то тёмного. Поняв, что пленник в цепи закован, Ирис подался вперёд, прижавшись носом к прутьям. Глаза попривыкли к темноте, и он ахнул, разглядев наконец узника.

Это был крепкий мужчина лет тридцати на вид, но наверняка Ирис не стал бы утверждать. Лицо его заросло щетиной, волосы были коротко, рвано стрижены, одежда превратилась в лохмотья. А руки и шею держали у стены серебряные кандалы, под которыми темнели страшные раны. Грудь чернела от запёкшейся, въевшейся в рубаху крови, да и под ним самим расползалась подёрнутая маслянистой плёнкой лужа. Оковы выжгли ему плоть на руках до белеющих костей и только там остановились, не в силах разрушить их. Шея же покрылась незаживающими язвами, но ошейник был достаточно свободный, поэтому разъело её не так глубоко, как запястья. Но ужасней всего Ирису показались вбитые в глазницы гвозди, лишившие пленника глаз и не дающие восстановить зрение.

Проклятый. Никем иным мужчина быть не мог, ведь зачем иначе его истязать? Да и не причиняло серебро таких мук простому человеку.

Ирис затаил дыхание, горло сдавил спазм. Снежа старалась смотреть туда же, куда и он, но между ней и мужчиной была глухая стена, так что она никак не могла увидеть, что с ним сделали и кто он такой. И Ирис порадовался этому, ибо не сразу нашёл в себе смелость заговорить с узником.

– Я здесь, да… Меня только что посадили.

– За что?

Ирис и сам не знал, что ответить.

– Тут держали девочку, Астру. Ты слышал её?

– Да… к сожалению.

Темницу сковала тишина, у Ириса ком встал в горле. Глаза защипало, и остро захотелось узнать подробности.

– Я её брат, – выдавил он через силу.

– Сожалею, – повторил узник с глубокой печалью. – За что вас так?

– Это… сложно объяснить. Если бы ты мог видеть, то сразу бы понял.

– Она говорила, вы не похожи на других. Так же как и я.

Ирису показалось, что слова эти прозвучали приговором. Хотелось оспорить, что он ещё не стал проклятым, но Ирис сам же себя и осёк. Морен говорил когда-то, что нет разницы между людьми и ими, что у всех одно нутро и суть общая. Произнёс он это как упрёк, чтобы доказать, сколь ужасны чудовища с чёрной кровью. Но Ирис лишь позже осознал, что у этой истины есть и обратная сторона.

Не все проклятые опасны и желают людям зла. Нельзя было поверить в это, узнав одного из них так близко.

– Она тоже красноглазой была? – спросила Снежа.

Ирис кивнул, боясь отчего-то взглянуть на неё, и задал главный мучивший его вопрос:

– Что с ней стало?

Узник долго молчал, и Ирис решил уже, что не услышит ответа. Да и так ли сильно желал узнать он, как она обратилась? Почему – и так уже знал, по обрывкам разговоров догадался. Хотя лучше бы остался в неведении.

– Ей плохо здесь было, – всё же заговорил узник. – Кричала часто, и кровью пахло… Потом затихла. Я думал, рассудком помутилась или ушла тихо, от голода, может, ибо мне она не отвечала больше. Но когда стражники вернулись, кричать стали уже они. Да только их больше, сильно больше. Обратилась она, вот им и пришлось от неё избавиться. Потом появилась Снежа, а там и ты.

Ирис быстро пожалел о своём рвении до истины добраться. Что дала она ему, кроме ноющей боли в груди и закипающей ярости в жилах?

– Мне очень жаль, – молвила поникшая Снежа.

Ирис взглянул на неё: тонкую, лохматую, большеглазую. Астра в её годы такой же была, только носик ровный, а не вздёрнутый. И брови у ней гуще были, но глаза столь же светлые, как рассветное небо: красный и лазурный по краям радужки.

Сестру он уже не спасёт. И никогда ни себя, ни других за смерть её не простит. Но эту девочку он спасти может.

Ирис не собирался задерживаться здесь надолго. Пусть всё пошло через срамное место, снаружи ещё оставался Дарий, и, быть может, Морен сумеет отбиться. Ирис верил в них больше, чем в себя, но и просто сидеть и ждать не собирался. Если у него получится выбраться самому, он и им задачу облегчит.

«Когда тебя схватят, то уведут к сестре и запрут там же, где и её. Это самый быстрый и лёгкий способ её найти», – шепнул ему Дарий тогда на площади, предлагая свой план.

И оказался прав – Ирис нашёл сестру. Только смысла в том уже не было… Но он многое выведал и теперь обязан выбраться, чтобы рассказать обо всём и других спасти. Мысль эта помогала держаться и не тонуть в мрачных, гнетущих думах, словно опора в вязком болоте.

Он не маленькая звонкая девчушка, а рослый, в меру крепкий юноша и сумеет дать отпор. С ним столь же легко, как с Астрой, сладить не выйдет. Да и уроки Морена ещё свежи в памяти, и даже без меча Ирис знает теперь, куда следует бить, чтобы больнее сделать, или как извернуться, чтобы из хватки вырваться. Он обязательно придумает что-нибудь, нужно только время.

– А тебя почему не убили? – обратился он к проклятому в цепях, видя в нём теперь уже союзника.

– Не знаю. Быть может, отец не даёт. Он мне велел смиренным быть: делать, что скажут, не противиться и не перечить. Гнева не выказывать. Тогда, сказал, отпустят и боли причинят меньше. Доказать лишь нужно, что человек я больше, чем зверь.

Лицо Ириса вытянулось от удивления. Ему очень хотелось спросить имя, но он не был уверен, что оно скажет ему о чём-то. Не мог же сам архиерей быть проклятому папенькой? Хотя это многое бы объяснило, кроме оков и клетки. Или, говоря об отце, он не имел в виду кого-то кровного? Ведь ко всем служителям Единой Церкви обращались так.

– Отец?.. – всё же переспросил он.

– Отец Радим. Он меня вырастил, я с ним приехал.

Ирис похолодел. Сказать ли ему правду? Но какую? И что в действительности с отцом Радимом стало? Он был на площади, когда тот горел, слышал крики, от которых замирало сердце. Видел, как Морен снял его с деревянного колеса и на архиерея кинулся. Но умер ли отец Радим или его успели спасти – так доподлинно и не узнал.

Собственная глухая боль, поселившаяся в сердце после известия о смерти сестры, пробудилась вновь, и он решил повременить и не терзать узника.

– А тебя самого как зовут?

– Гореслав.

– Я Ирис. И раз уж мы теперь знакомы, давайте вместе думать, как нам выбраться.