Сколько раз он задавался вопросом: почему не ушёл тогда? Но когда ярость утихла, а слёзы высохли, тоска и отчаяние камнем сдавили грудь. Куда ему было идти? Кто примет его таким? В свои семнадцать лет он ничего не умел, а единственное ремесло, коим овладел, – охота на таких же, как он. Ведь с самого начала знал, к чему его готовят, знал, что займёт место великого Скитальца, когда тот на покой уйдёт. Но наивно верил, что останется человеком. Не приходило ему в голову – да и как такое могло прийти?! – что возможно силой обратить кого-либо. Интересно, пожалел бы Скиталец, что зря потратил годы, не получись у Пичужки обратиться или разум сохранить?

Как бы то ни было, он никуда не ушёл, остался подле наставника. Люди и неизвестность пугали его больше, чем этот проклятый. От него он хотя бы знал, чего ожидать: коли не убил до сих пор, то и не убьёт. А хуже, чем есть сейчас, уже не сделает. Зато ответит на вопросы, поможет освоиться с силой, научит под контролем её держать, насколько возможно. Так Пичужка договорился с собой и оставил всё как есть.

Он изменился, но больше внешне, чем внутренне. Исчезли все до последнего шрамы, полученные им за минувшие лета. Даже застарелое воспоминание о битве с бесом: уродливый рубец под рукой, который сковывал и делал её неуклюжей в бою, растворился, не оставив следа, что уж говорить об ожогах. Пичужка смотрел на своё отражение в воде и не узнавал. Волосы отросли за считаные дни, словно старались наверстать упущенные годы. Раньше он их длиной по плечи держал, чтоб не мешались и в то же время лохматой шапкой скрывали отметины от огня на лице и шее, проплешины на затылке. Теперь же через неделю хвост собрать смог. И состричь бы, да боялся, что не отрастут больше: мало ли как у проклятых оно работало.

Застыло ли тело его во времени или изменилось под действием тёмной крови и продолжит меняться и дальше? Ему ещё предстояло это узнать, а вот кровь его точно чёрной была. Это он в тот же вечер выяснил, вскрыв вены на руках полученным от Скитальца охотничьим ножом. Умереть не желал, да и не верил, что выйдет, но проверить хотел, сколько выдержит, опустив руки с порезами на запястьях в реку. Долго держал, пока кровь не перестала окрашивать воду и не затянулись раны, не оставив даже рубцов на коже. А он ничего, кроме зуда, не ощутил.

Может, и стал он проклятым, а всё же каким-то неправильным. У Скитальца вон глаза всё время алым полыхали, а у него лишь в моменты злости, страха или других каких сильных чувств. И на страх вспыхивали куда как чаще, чем на ярость. Скиталец молчал об этом, лишь хмыкал порой, а Пичужка думал сокрушённо: так и не стал хищником, остался жертвой. Пугливым кроликом, боящимся всего и вся.

Как-то он спросил у Скитальца, почему на чудовище так и не стал похож: не отросли рога и не покрылось тело шерстью, не удлинились кости и не разворотили клыки дёсны, превратив лицо в пасть. И Скиталец ответил:

– Не знаю. Может, ты хотел этого?

– Я человеком хотел быть.

– А что это значит, понимаешь хоть?

И от слов этих Пичужку такая лютая ярость охватила, что он едва там же на Скитальца не кинулся. Снова захотелось ему голову о камни размозжить. Но лошадь под ним почувствовала его гнев, занервничала, головой тряхнула, фыркнула. И Пичужка взял себя в руки, процедил только:

– А ты хотел стать чудовищем?

– Я хотел мести. Это другое. Желаемое я получил.

А всё же новая сила давала о себе знать. Отныне куда увереннее вступал он со Скитальцем в спор и шёл против слова его. Многое назло делал, выплёскивая тьму, проросшую в сердце и пустившую корни. Теперь, когда злился Скиталец на очередное мужичьё, их наглость и глупость, Пичужка мог в открытую наставника в грудь толкнуть или за руку отдёрнуть, не давая простой люд калечить. Скиталец пуще прежнего ярился, порой до бешенства, а Пичужка отвечал ему внешне ледяным спокойствием, презрением и затаённой яростью. Ругались прямо на людях:

– Какого хера ты за них вступаешься?! Сами они в своих бедах виноваты, тупая скотина лишь через боль учится!

– Потому что не хочу стать тварью, как ты! Потому что верю: можно по-другому!

– Лучше себя считаешь. – Скиталец рычал и, верно, скалился под маской. – Будь ты другим, Проклятье бы тебя не тронуло. Сам говорил, что не каждый оборачивается. Нельзя тварью стать, если тьмы в душе нет.

– Это ты меня таким сделал!

– А ты себя безгрешным мнишь? Мог ведь так и остаться в путах, перетерпеть, покуда чёрт не издох. Тебя, а не меня тогда злоба одолела.

Правда ударила под дых – дыхание перехватило и сердце заныло. Лицо от злости и обиды жаром полыхало. Пичужка уверить себя желал, что Скиталец то от ярости говорит, а не в самом деле так думает. Но слова его отравой засели в мыслях.

– Ты ещё ребёнок, – добавил Скиталец разочарованно, с нескрываемой тоской в голосе. – Жизни толком не видел.

– Пусть так, – огрызнулся Пичужка. – Зато мой мир не так жесток, как твой.

А всё же в глубине души понимал, что скорее из упрямства спорит, просто чтоб не соглашаться. Собачились часто и препирались из-за любой мелочи. Но не расходились. И резали каждую встречную нечисть быстрее и ловчее, чем прежде. В паре научились работать давно, но теперь, когда силы почти на равных сделались, стало сподручней. А в отношении проклятых единогласны были – жить им незачем, смерть куда милосерднее.

Спустя три месяца вывела их дорога к новому монастырю, построенному в предместьях Береста, – туда за долгую и преданную службу Единому Богу отца Радима перевели и вверили ему епархию на попечение. Пичужка тогда ещё не успокоился, душа его как на раскалённых камнях металась. Лицо он более не прятал и в церковь ворвался, сияя недоброй улыбкой. Едва завидев свещенника, бывшего ему наставником, поприветствовал звонко:

– Здравствуйте, отец Радим!

А тот посерел, рот разинул, в глазах отразился страх. Обмерев, он медленно обернулся к Скитальцу и шепнул осипшим голосом:

– Что ты сделал?..

Признал, видать, хотя сам, своими руками ожоги ему излечивал. И уж три года как у него не гостили.

– Человеком его сделал, как выяснилось, – пошутил Скиталец мрачно.

Никто из них не улыбнулся. Пичужка напросился на исповедь, и Радим не посмел ему отказать, хотя напускная весёлость мальчика пугала его до дрожи. Как и осознание, что именно произошло.

Когда же остались они одни в исповедальне, Пичужка рассказал обо всём, что случилось. Радим слушал молча: не задавал вопросов, не торопил и не судил, пока тот не кончил. И лишь после продолжительной тишины молвил хрипло, будто в слезах:

– Как ты себя теперь чувствуешь?

– Мне больно… – сознался тот. – Всё время больно. Так больно, что хочется на стену лезть, а порою выть. Но это не телесная боль, она словно… внутри сидит. Душа болит и ноет. Будто ей не место в теле больше, а выбраться она не в силах.

Я свою смерть видел. Чувствовал. Думаю, я тогда умер всё же. А потом воскрес зачем-то. Но это противоестественно, душу насильно в тело вернули. Вот она и мечется, не в силах в Навь уйти. А когда больно, всех вокруг порвать хочется. Особенно его, ведь это он меня таким сделал. Но вместе с тем страшно… До дрожи страшно, что если поддамся, то пути назад уже не будет. Вот так и рвёт на части. А оттого ещё больнее.

Ты говорил, что я благодарен ему должен быть. За жизнь мою, за пищу и новый смысл. Всё, что есть у меня, – всем ему обязан. Но в том и состоит страшная правда. Я ему всем обязан. И мыслями злыми, и смертью своей, и возрождением… и злобой, и ненавистью, и силой. Всё дурное во мне – от него, его наследие. А вместе с тем понимаю: потому только и дышу до сих пор. Он по своей правде живёт, но порой кажется, что за пределами этих стен по-другому и не справиться. И я не справлюсь…

Помолчал Пичужка, собственные слова обдумывая, и вдруг спросил, словно молитву пропел:

– Надлежит ли мне всё ещё слушаться его и почитать, как отца родного?

– Не отец он тебе, – отрезал Радим и сам же устыдился своей резкости. – Но другого у тебя уж не будет, это я прекрасно понимаю… И прав ты, когда говоришь, что жизнь его таким сделала. Тяжёлую ношу он на себя взвалил, гнёт она его, ломает… Уже не выдюжит. Оттого и хочет на тебя её взвалить. Думает, что поступает правильно, отнимая твою жизнь, отдавая её другим в услужение.

– Но это ведь моя жизнь! – Пичужка сорвался. В голосе его звучали слёзы, и горло сжимали тиски, но глаза оставались сухи. – Он мне её подарил, он же и отнял?! Так получается?! А Бог куда смотрел, почему позволил?!

– Тише, – мягко и ласково попросил Радим. – Я понимаю твою боль. Не имел он на то права.

Пичужка в самом деле затих, одно тяжёлое дыхание его звучало в исповедальне. Наконец, уняв гнев, он спросил с отчаянием:

– Так как мне быть?

– Я не знаю, – сознался Радим горестно. – Но сердцем ты человеком остался, это я верно вижу. Быть может, боги всё же отвечают на наши молитвы?..

– Не о том я богов просил.

– Я знаю… Но ты жив, пусть вот так, но жив и ещё способен спасти другие жизни. Быть может, этого они хотели? Посчитали тебя достойным? Увидели в тебе то, что он давно утратил, и столь необходимого людям защитника? Того, кто может стать лучше, чем прошлый страж. И, быть может, богам виднее, что тебе иль другим на самом деле нужно?

«Или же они посмеяться надо мной решили», – подумал Пичужка мрачно, прекрасно слыша сомнения в голосе отца Радима. Как и то, что в первый и последний раз на его памяти упомянул он именно Старых богов, намеренно или нет наделив их силой. Быть может, не желал или не мог позволить себе и своей вере связать Проклятье и ужасы его со своим богом. А может, единожды за долгую и праведную жизнь вера его пошатнулась.

Да устояла. Но Пичужка то позже понял. А тогда, как хлопок, впитал чужое разочарование и горечь от той доли, что боги ему уготовили, позволив мукам его случиться. И по-новому взглянул на брошенные когда-то слова: «Пришла беда, и Бог не помог мне».

На собственной шкуре прочувствовал он, что значит, когда Бог отворачивается от тебя. И с детской обидой отвернулся от него в ответ.

– Хочешь – оставайся, – предложил Радим. – Найдём мы применение твоим навыкам.

Но Пичужка не раздумывал даже – отказался тут же.

В монастыре недолго пробыли: заночевали, запасы пополнили, коней подковали и накормили да решили в путь тронуться. Давеча ни Пичужка, ни Скиталец старались не гулять по храму и не мешать служителям, ведь всё равно молебны и проповеди не посещали. А потому лишь перед отъездом увидели они, как в церковном дворе с дюжину мальчишек мечами машут. Отрабатывают стойки, рубят чучела, стреляют из луков и сражаются деревянным оружием, толкая друг друга в снег. Они втроём тогда по крытому коридору шли, и Скиталец вдруг остановился у арки окна и наружу выглянул, засмотревшись на мальчишек. Пичужка тоже глядел на них с недоумением: ратники да в стенах церкви? Но Скиталец первым ответа потребовал:

– Что это?

– Будущие Охотники, – пояснил Радим без тени улыбки или тепла в голосе. – Епархии давно приметили, что ты мальчика на воспитание взял. Вот кому-то и пришло в голову последовать твоему примеру – сирот тому же ремеслу обучить. Архиерею задумка по душе пришлась, указ во все монастыри разослал, где детей приютили. Ну хоть на их содержание средства выделил, а то раньше приходилось своими силами поднимать.

– Вы их на убой готовите. Простому человеку против проклятого не выстоять.

Радим, похоже, и сам это понимал, потому что не спорил, и мрачная тень легла на лицо его. Скиталец хмыкнул, будто мысли его прочёл.

– Коли хотят их умертвить, могли попроще что придумать. Но раз кусок хлеба за то дают, уже что-то. Хоть до зрелости доживут, а там, глядишь, кто и дольше протянет. Может, не зря помрут.

– А всё же один ты не справляешься. Нам поступает куда больше прошений и жалоб на нечисть, чем ты можешь представить. До тебя доходят лишь те, где твои услуги оплатить могут… и есть ещё кому помогать к тому дню, как ты прибудешь. И то ежели ты поблизости, а не на другом краю Радей.

– Да понял я, не дурак.

– Не хочешь своего нам оставить?

– Нет.

И пошёл дальше. Ни пояснений, ни оправданий. А окромя Радима и Пичужки никто с ним спорить не решался. Да и те знали, что ежели упрямец решил, то и топором не вырубить. Поэтому Радим лишь покачал головой, да тень тоски заволокла глаза.

– А тот уродец, которого ты с гор притащил, – продолжил расспросы Скиталец. – Его тоже в Охотники?

А Пичужка уж и позабыть успел о чудном младенце. Пока в монастыре жил да рану залечивал, не видел его, да и не упоминал никто о нём, и потому решил ещё тогда, что помер он. Сложно представить было, как такого растить и как он подросший ходить и выглядеть может.

– Куда там, – молвил Радим сокрушённо. – Я их от людей прячу. Подросли уже, а как в мир вывести – не представляю. Думаю, так и останутся прислужниками, будут в храме помогать.

– Так он что, жив до сих пор? Вот тут удивил. Думал, и до весны не дотянет.

– Я их выкормил.

Радим ответил сухо, явно не желая продолжать разговор, но Скиталец своё гнул:

– Хвалю за упорство, а всё же мнения я своего не изменил. Зря ты с ним возишься. Как пить дать обратится, выжди лишь срок.

– Знаю, – признал Радим, отчего Пичужка уставился на него во все глаза. – А всё же считаю – и это не приговор.

И взгляд его обратился к Пичужке, будто именно ему предназначалось сказанное.