Морен провалялся в постели по меньшей мере три дня. Каен выхаживал его, а Ирис старался не беспокоить лишний раз и по хозяйству помогать, чем может. Колдун, казалось, только и рад был, что бабьей работой кто-то другой занялся, и Ирис сам не заметил, как весь дом на него одного лёг: уборка, готовка, Сивка. Одежду и ту он один стирал и штопал. Другой возмутился бы, но Ирис одно облегчение испытывал: хотелось отблагодарить колдуна за помощь и кров, да и занять себя чем-нибудь. За делом время мигом летело и терзать себя было некогда.

Куцик иногда кричал в спину Каена: «Рыжий прохиндей!» – но тот опалял его злым взглядом и дальше по своим делам шёл. А Ирис тихо прыскал от смеха в кулак. У этих двоих отношения вообще странными были. Каен заботился о заморской птице, кормил, выпускал поохотиться и полетать, даже жердь для него смастерил в углу у печи. Но всё время ворчал на него за выпавшие перья, грязь, которую всё одно убирал Ирис, и разговорчивый нрав. Куцик отвечал ему тем же ворчанием, похожим на сорочий стрёкот, или вовсе игнорировал, чем доводил колдуна до бешенства. Порой он сам садился на лавку перед птицей и пытался заговорить с ней:

– Меня зовут Каен. Повтори. Ты знаешь моё имя.

– Прохиндей!

– Да где ты этого нахватался?! Это же не голос Морена! Ты вообще за мной хоть что-то повторяешь?

– Повторяешь?

– Ага, понимаешь и умеешь, значит! Тогда повтори: Ка-ен. Ка-ен!

Но Куцик склонял голову, смотрел на него подолгу и в лучшем случае каркнуть в лицо мог. Каен злился, ругался, глаза закатывал, обещал оставить его без обеда. Но всё равно потом подкидывал Куцику лишний кусок, а тот в благодарность молчал до вечера, сидел в углу и начищал перья. А однажды притащил с охоты мёртвую мышь и бросил в миску Каена, пока тот ел. Орал он долго, обещал чучело из Куцика сделать, а Ирис смеялся и пытался успокоить колдуна тем, что это птиц так мир ему предлагает и дружбу. Быть может, даже отблагодарить пытается за спасение Морена.

– Если он хочет мира, тогда пусть перестанет меня доставать! И выучит моё имя!

Но в целом тихо тянулись дни, мирно. Никто их не беспокоил – даже местные из ближайших деревень, что иногда хаживали к ведьмачу за помощью или советом. Каен говорил, это из-за дождей, которые никак не утихали.

– Все по домам сидят. Зверьё и то из нор не высовывается, – объяснял он.

Сам же колдун почти не отходил от постели друга. Менял повязки каждое утро и вечер, внимательно осматривал раны. Давал рвотное по часам. И просто болтал с ним, рассказывая о своих делах и расспрашивая, как же тот докатился до жизни такой и связался с мальчишкой, повесив его себе, как ярмо на шею. Ирис такого сравнения, к счастью, не слышал, а Морен только головой мотал, не пряча улыбки. Но Каену рассказал всё и даже опасениями поделился:

– Парень хочет сам проклятым стать. И другим таким же помогать. Говорит, они добрее людей.

Каен тогда рассмеялся.

– Ну а чего ты хотел? Жди теперь, когда подрастёт и сам разглядит, что мир не на добро и зло делится.

– Обычно такая правда с болью приходит.

– Жить вообще неприятно. Но на стропила утешаться не каждый лезет. От всего на свете ты его не убережёшь, да и не должен. Сталь от закалки крепчает только.

Морен не соглашался с ним, но и не спорил, хотя признавал, что доля правды в том есть.

Когда Каен заключил, что яд из тела вышел окончательно, а регенерация запустилась вновь, то перестал поить его травяным варевом. И Морен стремительно пошёл на поправку – на исходе третьего дня спина исцелилась полностью, а рана на бедре начала заживать, наращивая новую плоть, как и предсказывал Каен. Только тогда Морен встал с постели. Но перемещался по дому с высокой клюкой под мышкой, которую для него смастерил Каен, – опираться на повреждённую ногу он пока ещё не мог. Однако выглядел и чувствовал себя уже вполне живым, как раньше. Маску больше не носил, не находя в том смысла. И с непривычки Ирис пугался поначалу, случайно натыкаясь на него: словно кто-то чужой оказался в их доме.

Ирис избегал Морена, отчасти чувствуя обиду, что не рассказал ему тот всего и сразу. Понимал, что по-ребячески это, а ничего поделать с собой не мог. Казалось Ирису, сними Морен плащ, маску и покрась ему волосы с самого начала, могли бы в деревнях и городах прятаться, а не по лесам и болотам. Не потеряли бы так много времени, глядишь, и похитивших Астру догнать успели бы. И сколько ни думал он, ни прокручивал в голове иные варианты, а оправдание Морену найти не мог. Хотя скорей потому, что все мысли его крутились вокруг «а что, если» и всё меньше и меньше возвращались к яви и истинному положению дел.

Но чем здоровее становился Морен, тем сильней крепчало и напряжение меж ними. А вскоре обещало ещё усугубиться. Когда прекратились дожди, до сих пор хромающий, не способный перемещаться без трости Морен вдруг заявил:

– Нам нужно ехать дальше.

Дело за завтраком было. Ирис, всегда молчащий теперь в присутствии Морена, поднял на него взгляд, вспыхнувший сначала надеждой, но тут же угасший со страхом. Каен же и бровью не повёл, даже головы от варёной репы не поднял, только спросил:

– Куда?

– В Липовец. Судя по всему, все дороги ведут туда. Астру с самого начала планировали туда везти. И тот гонец сказал, что Радима в Липовец сослали.

– Разве это не повод туда не ехать? Тебя там, похоже, ждут.

– Ты не понимаешь. – Морен чуть поморщился. – Письмо от Радима не пришло, но была засада. Уверен, его схватили за помощь мне и как-то прознали, где я ожидаю вестей от него. Скорее всего, вытянули под пытками. Я обязан ему помочь. Да и девочка всё ещё в опасности, её необходимо вызволить.

– Ага. И ты собрался провернуть всё это в одиночку, тогда как сам едва ногу волочишь.

– Дело говоришь! – мужицким басом отозвался из своего угла Куцик.

На памяти Морена птиц впервые встал на сторону Каена, и от этого захотелось поморщиться ещё сильнее. Все ополчились против него.

– Рана затянется в дороге. Туда один день пути, как раз хватит.

– Нет, не хватит, – словно между делом отметил Каен.

И Морен начал раздражаться.

– У тебя есть идеи получше?

– Как ни странно, да. Я сам отправлюсь в Липовец. Гость я там нередкий, да и о нашем знакомстве с тобой мало кто знает, тем более в Церкви. Поброжу по рынку, поспрашиваю местных, какие слухи ходят. Может, и в храм забреду, есть у меня там знакомые. Разведаю обстановку. А ты пока подлечишься.

– Своим ходом и с такими планами у тебя не меньше недели уйдёт, чтобы вернуться.

– Тебе как раз хватит.

– А можно мне с вами?..

Ирис тихо подал голос, робко поглядывая на Каена. И тот ему улыбнулся. А Морен подивился: отчего рослый парень так опасается тощего лжеколдуна? Но запоздало понял, что это не страх вовсе, а уважение, почти благоговейный трепет.

Многое же он пропустил, пока в бреду валялся.

– Нет, – отрезал Каен. – Вы оба слишком много внимания привлекаете. Да и я не отбрешусь, чего это вдруг подмастерье решил взять и с собой таскаю. Меня там многие знают. Одному проще будет. Всё равно на рожон не полезу.

– Знают, надеюсь, не как колдуна? – вмешался Морен.

Каен прыснул.

– Нет, конечно! Я же не хочу на костёр. Потому и о лекарской практике умалчиваю.

– Надо же. А я думал, ты на ошибках только с третьего раза учишься.

Но Каен вдруг серьёзно, пристально взглянул на него.

– Ты давно в Липовце не был, да? Истово верующие куда страшнее суеверных глупцов. Потому что последние из страха действуют, а первые – из праведности. Они буквально считают, что право имеют. И никак их не переубедить.

– К чему ты это?

– Липовец – столица Единой веры и сердце Единой Церкви. Нет в Радее другого места, где она была бы сильней. А я не дурак идти против тех, с кем сама царица считается.

Морен уловил оговорку: друг не про царя сказал, а про супругу его, у которой, по их законам, власти не должно быть вовсе. По крайней мере, до тех пор, покуда живы Радислав и его дочь. Но тогда спрашивать не стал, о чём после не раз пожалел.

Каен собрался и отправился в путь тем же днём, дабы не тратить время. От лошади отказался: якобы чтоб внимания не привлекать, но Морен знал, что тот попросту не умеет править и чувствует себя в седле, словно лягушка в молоке. Поэтому, отправляясь в Липовец, Каен добирался до ближайшей деревни, а оттуда ехал уже в телеге с обозом или каким торговцем.

Ирис с Мореном остались одни. И именно Морен подошёл первым, найдя Ириса в закатных сумерках на крыльце. К вечеру небо совсем очистилось, разбрелись облака кто куда, и ничто не мешало солнечным лучам играть бликами на осевших в листве и траве дождевых каплях да озерцах луж на лесной опушке перед домом. Мир окутала рыжая, с оттенком малины вуаль, и он казался тёплым, затихшим перед дрёмой. В серых тенях леса пела колыбельную зарянка. Морен тяжело опустился на крыльцо подле Ириса, отставил клюку в сторону и заговорил первым:

– Ты злишься.

Это не было вопросом, и Ирис не стал отпираться.

– Отчасти.

– Почему же? За ложь или…

– За всё. И за ложь, и за потерянное время. И за… недоверие. Неужели вы думали, что я не пойму, не приму правды? Зачем скрывать было? Зачем вообще лицо прячете? В чём смысл?

– Давай с самого простого начнём. Я хотел признаться тебе поначалу, но потом понял, что в этом смысла нет. Мы бы всё равно не смогли подолгу останавливаться в деревнях, выдавая себя за простых путников. Твои глаза не спрячешь, вечно в пол смотреть ты бы не смог. Да и Куцика куда? На волю отпустить? Всё равно воротится и опять прибьётся. И Сивка приметный: не добыть в Радее такую лошадь, любой конюх с ходу поймёт, что он больших денег стоит. Пришлось бы и от него, и от Куцика избавиться. Ты был готов на такое пойти?

– Нет…

Ирис выдавил из себя правду, к собственному стыду понимая, что не подумал о таком. Сейчас же признавал, что не променял бы друзей на сытость и удобство, особенно после того, как они им жизнь спасли.

– Оставляя тебя и уходя в деревню за едой и одеждой, я всегда маску снимал, да и плащ тоже. Выдавал себя за простого странника. Но я тогда один был. Вас же троих и сразу мне до сих пор не спрятать было.

– Но это сейчас. А до этого? Зачем вы вообще маску носите?

Ирис смотрел на него с пытливым, жадным вниманием. Морен же помолчал, глядя в толщу леса, туда, где закатные лучи терялись, поглощённые тенями. Всматривался в холод и тьму чащобы, которые всегда оказывались ему роднее и ближе человеческого тепла.

– Чтобы никто не увидел, что я человек, – сказал и сам себе не поверил. – Ведь настоящий Скиталец никогда им не был. Большая часть того, что говорят о нём, – правда. Он слыл чудовищем, не делавшим различий между людьми и проклятыми. А я не понаслышке знал, что он в самом деле такой. Вспыльчивый, резкий, гневливый, скорый на расправу с теми, кто слово поперёк ему сказать осмелился. День за днём он терял не только разум, но и человеческий облик. Поэтому и надел маску, чтобы людей волколачьей мордой не пугать.

А я простой лжец. «Скиталец – всего лишь имя, носить его может любой», – говорил он мне. И вот уже лет двадцать, а то и тридцать, я ношу это имя, выдавая себя за другого. За того, кем не являюсь, кем должен был стать, да так и не сумел…

– А вы хотели бы?

– Не знаю, – признался он честно. – Ничего другого я никогда не умел. Меня готовили к этому с детства, растили с мыслью, что однажды я займу его место. Пока был с ним, ненавидел свою долю, проклинал его за то, на что он обрёк меня. А потом понял, что Скиталец нужен людям. Как добрая сказка о герое, который придёт и защитит в тёмный час. Даже если в этой сказке больше лжи, чем правды, должен ведь кто-то спасти их.

Об Охотниках тогда и речи не шло. Да и сам видел, во что всё вылилось… Не людей они защищают, а Церковь, что стала им отчим домом. Вот и получалось, что либо я этот плащ надену, либо никто.

– А что с ним стало? Ну, с тем, первым.

Отчего-то Ирис считал, что не услышит ответа. Казалось, в этом сокрыта некая тайна, в коей признаться тяжко. Очевидно, в живых его уже нет, иначе не говорил бы Морен о нём как о чём-то давно минувшем. А всё одно жаждал Ирис услышать об участи его – того, кто легендой стал ещё при жизни.

– Теперь это уже неважно. Некому о нём горевать. Один Радим, может, и помнит, кто он таков был, остальных, кто лично знал его, в живых уже не осталось.

– А вы как же? – подивился Ирис.

– А я давно уж умер, – с горечью усмехнулся Морен. – Да только не принимает меня Навь, как и его когда-то. В том и заключается Проклятье: живым мертвецом по свету ходить.

– Нет!

Ирис вскочил на ноги, по-детски упрямо сжал кулаки. Однако глаза его горели взрослой решимостью, готовностью стоять на своём.

– Нет! – повторил он, отвечая на недоумение Морена. – Ты живее многих, кого я за жизнь узнал. У тебя сердце огнём горит! И я не про страсть сейчас, не про любовь или жажду к жизни, а про тепло и участие. В тебе равнодушия нет! Тебе убивать противно! Ты убеждаешь меня и себя, что все проклятые – мертвы давно. Тогда откуда в тебе столько сочувствия и сострадания к ним? И откуда в тебе столько сочувствия к живым, даже тем, кто его не заслуживает?!

Морен молчал, пытаясь подобрать слова. А Ирис, распаляясь, говорил всё жарче, краснея лицом и шеей:

– Я уж давно понимать перестал, от кого зла больше. Люди, проклятые – все они одно, ты сам так говорил. А раз так, то почему к другим ты готов проявить сострадание, а к самому себе – нет? Чем ты хуже других? Насилие порождает насилие. А в обратную сторону оно работает? Платят ли тебе добром за добро? Отвечает ли тебе мир и люди, проклятые тем же? Чего ты улыбаешься?! Что смешного?!

– Да так. – Морен вовсе не смеялся, но лучился тёплой улыбкой. – Ты мне напомнил кое-кого. Того, кто когда-то рассуждал так же, а я и забыл уже. Тоже мальчишка, немногим старше тебя.

– Да? И что с ним стало?

Морен пожал плечами.

– Вырос. Как и все.

– И мнение своё поменял?

– Нет. Скорее понял, что не всё так просто. Нельзя добром отплатить за добро, если у тебя самого его внутри нет. И со злом, с ненавистью должно быть так же. Каждый отдаёт то, чем сам богат. А значит, тебе и решать, что в себе взращивать. Не каждый добром на добро ответить может, это правда. Но уж лучше его множить, чем другое… Ведь никогда не знаешь, где благодатней почва и что на ней взойдёт.

– Да… наверное, – согласился Ирис, опустив взгляд и неуверенно поведя плечом.

Садиться обратно на лавку он не стал, обдумывал что-то. Морен не торопил. Солнце уж совсем за деревьями скрылось, окрасив облака и мир в сизые оттенки. Подбирался с холодом ночной мрак. Но не пугал он, казался милостивым. Сложно бояться чудовищ тому, кто людей боится куда как сильней. А Морен давно разучился бояться и тех и других.

– А всё же, – заговорил Ирис робко. – Почему ты от них отличаешься? Ну, от всей остальной нечисти.

– Не знаю, честно. Должно быть, всё дело в страхе.

– В страхе? – не понял Ирис.

– Я боюсь стать как он. Всегда боялся. Он триста лет с Проклятьем боролся, но всё же оно взяло над ним верх, поработило разум. Сделало его чудовищем. А я человеком остаться хотел. Поэтому давил в себе гнев и ненависть, даже когда они казались оправданными. Лишь бы не повторить его долю, не пойти по той же тропе.

– Поэтому ты так разозлился, когда я сказал, что проклятым хочу стать?

– Да. Ты просто не знаешь, сколько силы нужно, чтобы всегда себя под контролем держать. Не давать волю той тьме, что у каждого внутри сидит. Не идти за ней, не поддаваться ей. А ты и без Проклятья едва за тьмой не последовал.

– Да, верно. – Ирис опустил стыдливо взгляд, признавая за собой вину. – Вот только…

– М?

– Раз ты говоришь, что тьма эта в каждом… Значит, и в тебе тоже?

– Да. Разумеется.

– И ты тоже однажды утратишь контроль?

– Боюсь, что так.

– И поэтому ты так старательно в себе свет взращиваешь?

– Возможно. Хотя скорее уж наоборот.

– Но если итог один, какой тогда смысл?

– Для меня, быть может, никакого. Но смысл есть для тех, кому я успел помочь и помогу ещё. Для Каена, например, или той кикиморы, которую мы спасли. Для девушек, которых теперь не сожрёт Андрюша. Да и для тебя, так и не попавшего в лапы Охотников.

Ирис оторопел, пытаясь осмыслить сказанное. Долго молчал, пока ночные тени подбирались ближе, поглощая их, скрадывая черты лиц и взгляды. Наконец он выдохнул шумно и решительно молвил:

– Я всё ещё хочу стать как ты. Но уже по-другому. Научи меня сражаться! Не хочу всё время спасённым быть, хочу сам других спасать. И защитить Астру. Один я у неё остался.

Морен по-доброму усмехнулся.

– Ну, меня ты уже спас, доставив сюда. Но… хорошо. Этому научу.

Тренировки начали следующим же утром. Морен отдал Ирису свой меч, и тот ему вполне впору оказался. Немногое можно освоить за неделю, но основы, чтобы дальше их практикой отшлифовать, преподать он мог. Тем более что выходили они во двор ещё до рассвета и Ирис не выпускал меч из рук до самых сумерек. Ни на боль в мышцах, ни на усталость, ни на синяки и ссадины не роптал. Вряд ли умелый ратник разглядел бы в нём дарование, зато телом Ирис оказался здоров и крепок, а упорства хватало на троих. Морен в его годы выдыхался куда скорее.

Когда же рана на ноге затянулась достаточно, оставив после себя лишь грубый рубец, он и сам вышел против Ириса. Без оружия, одними руками его побороть мог, но для закрепления основ и хоть какой-то практики и такой противник годился.