Радим выходил Пичужку, как и обещал, за месяц где-то, и Скиталец тут же забрал его с собой, едва он на ноги встал. Малец побаивался его поначалу, смотрел косо, ждал чего-то, сам не до конца понимая: а что тот может с ним сделать? Но всё было как прежде: те же тренировки с мечом, то же блуждание по лесам, пыльным дорогам да болотам и те же чудовища в обличье людей и нечисти. И вскоре отпустила тревога, уступила привычке. И единожды лишь, спустя чуть ли не полгода, спросил его Скиталец вдруг, без предисловий:

– А ты почему огня не боишься?

– А?

Пичужка так растерялся, что даже слов не нашёл. Не сразу и вспомнил, отчего вообще бояться должен. Привык к шрамам, стали они с ним единым целым. Лица своего до пожара и не помнил уж. Но привык – не значит принял. Всё так и ходил в бинтах, пряча уродство от чужих глаз. И понимал он наставника, скрывающего звериную морду за чёрной тканью. Всё одно пялились, так пусть хоть одежды рассматривают, а не их нутро, наружу вывороченное.

– Так боишься или нет? – поторопил Скиталец с ответом.

Пичужка призадумался ещё немного, мотнул головой наконец.

– Нет.

– Отчего же?

– Сам не знаю. Не задумывался прежде.

– А чего тогда боишься? Кажется порой, что всего на свете и в то же время ничего вовсе. Любой страх переступить можешь.

Наставник его был неправ. Сильней всего Пичужка боялся именно его, особенно когда тот впадал в ярость. Когда вспыхивали ярче алым всегда кровавые глаза. Когда звучал рык в обычно низком, но спокойном голосе. Когда утрачивала человечьи черты даже та часть лица, что не скрыта маской. Не замечали люди этих мелких перемен, тихих колокольчиков, знаменующих его гнев и последующую расправу. Но Пичужка, чуткий, словно заяц перед рывком, замечал их все и цепенел от ужаса.

Да только не мог же он ему в лицо сказать о том. Поэтому рыскал в памяти, ворошил её, ища другой ответ.

– Когда наш дом горел, – затянул он в тихой задумчивости, – мама кричала, на помощь звала. Я в сенях был, она в горнице, за дверью, а ту не открыть. Хотел помочь, но сделать ничего не мог. Иногда она мне снится. Кричит, зовёт, молит о помощи. А я не могу пошевелиться…

Он помолчал, взвешивая слова и страхи свои, добавил со всей серьёзностью:

– Вот этого боюсь. Ничего страшней этого сна не упомню.

– Беспомощности боишься, значит, – сделал вывод Скиталец.

К чему сказал он это, так и осталось для Пичужки загадкой. Не придал он тогда значения словам «любой страх переступить можешь». Не видел или не желал видеть того, что подмечал Скиталец: как он раз от раза вмешивается, спорит с ним, защищает виновных, принимая на себя его гнев. Боится ли при этом? До дрожи. Видел Скиталец это, и именно страх мальчишки унимал в нём гнев, а не жалость к людям. Но Пичужка то лишь с годами осознал, а тогда терялся в догадках, не в силах выбрать одну верную.

Рана на боку, затянувшись, продолжала ныть, и плохо слушалась теперь правая рука. Скиталец и прежде ворчал, что не мешало бы и левую освоить, на случай если правая в негодность придёт или ранена окажется, но Пичужка отмахивался только: не получается, мол. Теперь уж сам учиться начал, ибо с левой стало управляться проще, чем с правой. Ловкости ей недоставало, но хоть какая-то замена, чтоб в бою обузой не стать. Ужесточились тренировки их, поскольку казалось Пичужке, что утратил он за один месяц всё то, чему два года учился. Неправ, конечно, был, но Скиталец не спорил, считал, на пользу только.

Так и шла жизнь своим чередом. Две зимы минуло, а Пичужка и не заметил даже – быстро время летит, когда дни друг на друга похожи.

В тот год он только-только за порог семнадцатилетия переступил. Точного дня не знал, но помнил, что говорила мать: на исходе осени родился. Редко переживали зиму столь поздние, рождённые у самых холодов дети, оттого и придавала матушка этому такое значение.

Тогда зима в их край поздно пожаловала – уж третий месяц осени к исходу шёл, а снег лишь припорошил потемневшую от дождей листву. Путь их лежал через древний хвойный лес, полный каменистых обрывов, где сосны тянулись высоко, теряясь в дымке. И хоть не осталось уже живого подлеска и землю осыпали сухие иголки, тут и там таились за валунами крутые овраги, в низинах которых шуршали и грохотали реки да широкие пороги-водопады. Леса эти тёмные были из-за чёрных стволов и густого ельника, а тяжёлые облака, давно уж скрывшие солнце сизой пеленой, только добавляли мрака. Скиталец сказал, что со дня на день должны они выйти к предместьям Каменьграда. И вроде стоило тогда Пичужке волнение испытать от близости моря и крупнейшего града Радей, ведь ни того ни другого не видел он прежде за свою короткую жизнь. Но уже следующие слова наставника развеяли все надежды.

– Щас к людям выйдем и опять в лес уйдём: чертей ловить.

– Зачем? – подивился Пичужка. – Ты же сам всегда говорил, что не переведутся они.

– Мы их не убивать, а ловить будем. Живыми.

Большего объяснять не стал, сказал лишь: сам увидишь.

Вскоре и в самом деле зазвучали людские голоса, показались вдали очертания околиц. Да не пошёл Скиталец в деревню: отправился дальше, вдоль леса, ища, где поселений больше. Пичужка не спрашивал зачем – и так знал, что черти обитают только там, где людей много. Компанейские они, одиночество не жалуют, стаями предпочитают жить. И к шумным, людным селениям тянутся, откуда сами родом. И чем больше деревень соседствует друг с дружкой, тем больше и чертей на окраинах, в полях и лесах. Не понимал Пичужка одного только: как выманить их? Сами черти всегда являлись, никто им не указ. Захотят – затаятся, и тогда вовек не узнаешь, что прячутся они в тенях, которые за тобой следуют.

Но в этот раз Скиталец будто наверняка знал, где чертей искать. И едва из одной чащи в другую ступили, достал он отвар марьянника и Пичужке кинул. Сам принимать, по обыкновению, не стал – на ученика понадеялся.

– Всё как обычно, – наставлял он. – Только в этот раз не руби сплеча, а дождись, как покажутся. И сразу в сеть их. И да, осторожнее тут. Сам видишь, местность такая, что шею и ноги переломать и без чертей раз плюнуть.

«Как обычно» значило: за лошадьми следи, они первыми угрозу почуют. И не подавай виду, что заметил их, иначе не высунутся. Главное, позволить чертям думать, что ты попался, одурманили они тебя. Тогда только покажутся, вылезут из теней, чтобы сожрать или столкнуть в пропасть. А то и просто посмеяться над тем, как ты сам себя калечишь.

А дальше предстояло в лес идти и там потеряться, пока черти не явятся. Бесцельно блуждали почти дотемна. Не зная, чем занять себя, Пичужка вслушивался в голоса птиц и вертел головой, выискивая каждую глазами, стараясь угадать и себя проверить, какая из них как выглядит и как звучит. Когда на третий раз к одной и той же мелкой, почти невидимой среди мшистых камней речушке вышли, Скиталец наконец решил:

– Тут заночуем.

– А не опасно? – осторожничал Пичужка, боясь, по правде, больше холода, чем чертей.

– А какая разница? Захотят – из села выманят.

– Зачем вообще нам черти сдались?

– Испытать кой-чего хочу. Травы новые, от морока.

И такое объяснение вполне устроило Пичужку. Давно уж понял, что всю науку о нечисти, которую ему Скиталец давал, тот опытным путём освоил. На себе пробовал он и коренья, и травы, и курения, но это когда не знал наверняка, кого завтра встретят. А если же заказ какой давали, то всё то же самое ещё и на других испытывал. Поначалу удивлялся Пичужка: как так, что не все проклятые той же крапивы боятся, и когда одних железо огнём жжёт, другие его через толстую шкуру и не ощущают толком, пока кровь не пустишь. Спрашивал о том, но Скитальцу плевать было. Говорил только, что шкура у всех разная, а там и нутро, может. Его в целом не волновало, почему тот или иной метод работает. Заботило только как. А здесь, в густых каменистых лесах меж Белых гор и Дикого моря, бессчётно трав и ягод росло, которые нигде более не встретить. И далеко не все из них по весне аль летом собирались.

Тут же, у реки, и разбили лагерь, и костёр развели. От воды и без ветра холодом тянуло, так что мало грел огонь, и Пичужка старался близ него держаться. Это Скиталец холода не чувствовал, ему начхать было, а он и заболеть мог.

В общем, не нравилось Пичужке в здешних лесах: красиво, но неприветливо и мёрзло, оттого всё время ворчать тянуло. Ещё и черти эти… Словно чуяли, что по их душу пришли, и не высовывались. Да, может, и не было их здесь, так тоже случается.

Стемнело быстро, точно синей парчой кто-то небо укрыл. Вновь пошёл снег: мелкий, колючий, через крону деревьев не проникал, но у реки ясно виден был, будто белёсая дымка. Пичужку в дрёму потянуло от тишины и речного шороха. Поначалу держался, боролся со сном, но Скиталец, заметив, как он носом клюёт, разрешил:

– Поспи, разбужу, как явятся.

– А сам как? Без марьянника-то.

– Да уж отличу морок от яви. Не впервой. До тебя справлялся же как-то.

Пичужка не стал спорить – неохота было. Сморило мигом.

Снился дом, о котором он уже и вспоминать бросил. Печка стояла не так, как должно, и за окном светло. Не как днём – тепло и солнечно, – а словно белым мир светится. И ни деревца не разглядеть, даже старую яблоню, ветками цеплявшуюся за ставни. Но во сне он уверен был – его это дом, пусть и не признал бы наяву.

За столом сидела женщина, лепила пирожки и напевала, мычала под нос песенку. Лица её он уж и не помнил, и даже во сне не получилось разглядеть: тем же слепящим белым светом из окна лучился её лик. Зато он хорошо помнил её руки: тонкие, белые, сморщенные от труда, делавшие её куда старше, чем было на самом деле. Испачканные в муке, они работали сноровисто и ловко, пирожки споро заполняли стол. А ещё он вспомнил песню, что она напевала, – колыбельную, как ему казалось в детстве:

Она прервала напев, подняла голову. Он не видел, но чувствовал на себе её взгляд, и ласковый голос произнёс:

– Тебе ещё рано ко мне.

«Да я и не умираю вроде», – хотел сказать он.

Но голос не послушался, не подчинился, не выходило выдавить из горла ни звука, как бы ни старался. И от этой беспомощности вдруг охватил его животный ужас, как в самом жутком кошмаре.

– Не до конца ещё душа твоя выжжена, – продолжила женщина. – Тело сгореть может, да угли внутри продолжат тлеть. Не дай им погаснуть. Покуда горят они, согреют тебя и тех, кто рядом. Не жара – стужи бойся. Как жжёт холод больнее огня, так и равнодушие подчас страшнее ненависти.

И он вспомнил, как говорила она о том когда-то. Как называла холодом слепые взгляды людей, не замечавших беду её. Как рвался облегчить её ношу, шептал перед сном: «Ты потерпи. Я подрасту и помогать тебе стану».

Да не успел вырасти.

Пичужка проснулся рывком, то ли от кошмара, то ли от крика ночной птицы – спросонья и не признал, но испуганное сердце билось быстро и сильно. Он распахнул глаза и сразу увидел Скитальца, сидящего напротив и смотрящего на реку. Проследил за его взглядом и заметил оленя на противоположном берегу. Самый обыкновенный зверь, ничем не примечательный. Подняв голову, он следил за ними, возможно, сам испугавшись гостей своего леса. Пичужка вернулся глазами к наставнику, не понимая, чего рассматривает он так пристально. И тут олень встал на задние копыта. Исказилось тело, ноги передние плетьми повисли, затем назад выгнулись и вперёд в копытах, словно человеческие суставы. И шевелил он ими, кривил, будто руками или лапами. Один в один человек, да только высокий, искажённый и с оленьей мордой. Глаза по-хищному блеснули жёлтыми бельмами в лунном свете. Пичужка снова на Скитальца глянул, дабы убедиться, что не ему одному чудится. Но взор наставника туда же направлен был, а затем он ещё и спросил:

– Ты тоже эту тварь видишь?

– Оленя на двух ногах?.. Д-да…

– Показались-таки… Не бойся. Они не могут создать то, чего в твоей голове нет. Смешивать образы – это да, а новое придумать, чего ты никогда не видел, – нет. Так и отличишь морок от яви. К памяти обращайся, она подскажет.

Пичужка подумал, что на словах это звучит куда проще, чем на деле. Но тварь действительно не нападала, реку не пересекала, зыркала на них только да пугала. И тут Скиталец громко крикнул, обращаясь то ли к твари, то ли к другим, кто скрывался в тенях леса:

– Эй вы! Выходите на разговор. С миром пришёл, дело есть. Обещаю, кишки никому не выпущу.

– Пошто нам тебе верить?

Голос раздался из-за спины. Пичужка тут же вскочил, обернулся, потянулся к мечу и даже из ножен тот выхватил. Но Скиталец встал рядом, остановил его рукой. В пяти шагах от них, под тяжёлой еловой лапой, меж чёрных стволов стоял проклятый: алым горели глаза с продольными, как у козла, зрачками. Морда вытянутая, как всё у того же козла, и жиденькая бородёнка под нижней губой висит. А из-под верхней – клыки торчат. Ростом он был не меньше человека, и тело как у хилого мужика, чёрной шерстью заросшего. Да вместо ног – копыта, и сзади хвост: длинный, тонкий, с метёлкой на конце.

Да, такое Пичужка вообразить себе уже никак не мог – впервые чертей столь близко видел. Да и разные они все, хоть и на скотину похожие. Смотрел чёрт недоверчиво, а над головой его зашуршал лес, закачались ветки, раздались шепотки – недобрые, несущие угрозу. Сородичи его о себе знать дали, предупредили, что много их и числом взять могут. Но Скиталец не казался напуганным или напряжённым – смотрел прямо, плечи расслабленно держал. И Пичужка опустил оружие, как велено было.

Чёрт нервно махнул хвостом.

– Хотел бы перебить – так бы и сделал, – заговорил Скиталец. – Потравил бы, лес поджёг – нашёл бы управу.

– Лес жечь – дурно, – ответил чёрт.

Голос его звучал утробно, не по-человечески как-то, словно из горла шёл. И Пичужка не сразу разглядел в полутьме, что чёрт не открывает пасть, когда обращается к ним.

– Огонь смерть несёт не нам, а людям.

– Зато вам боль несёт. Ну так что, закончили торги? Сказал же, по делу к вам.

– Какое дело?

Чёрт склонил голову набок.

– Мне нужен один из вас. Живой, какого не жалко. Любой сойдёт, лишь бы морок наводить умел.

– Зачем?

– Лекарство хочу найти от вашего дара.

– Пошто нам помогать?

– А чтоб живы остались. Сам подумай – меня то и дело отправляют вас бить, а вы никак не переведётесь. Устал я за вами по лесам гоняться. А ежели травы какие найду, чтобы от морока вашего защищали, так людям продам. Пусть дальше с вами возятся. Дураки всё одно не переведутся, да и жадные тоже. С ними и играйтесь. И мне работы меньше, и вам житьё попроще станет. Мир предлагаю, в общем. Ну так как?

Чёрт призадумался.

– Один?

– Одного хватит.

– Веры нет тебе, – мотнул он головой. – И сделка так себе. Но долг платежом красен. Стань нашим должником, чёртом и расплатимся.

– Чего хотите?

– Жизнь за жизнь. Лес этот не наш – леший хранит. Древний, умный, злобный. Житья не даёт. Избавься от лешего и получишь чёрта. А я решу пока, кого тебе поручим.

«Поручим» звучало так, будто не на опыты и пытки собрата отдают, а под заботливый пригляд. Неужто надеются, что Скиталец его живым вернёт? Но пока Пичужка размышлял о том да диву давался, что они с чёртом договор заключают, Скиталец уже согласился на всё. Рассказав, как лешего найти, чёрт одним прыжком исчез в зарослях.

Утра ждать не стали – отправились тут же. Уходить от тёплого костра совсем не хотелось, но уж больно любопытно Пичужке стало, что наставник его задумал.

– Ты в самом деле собрался лешего убить? – не выдержав, поинтересовался он, когда ушли подальше от реки.

– А чего нет? Чем леший хуже другой нечисти?

– Так они ж людей не трогают. Безобидные.

– Это если их не разозлить. Но мне лично плевать. Проклятая тварь есть проклятая тварь. Дай мне книженцию свою, почитаю, что ты про леших записать успел.

Пичужка подчинился. Скиталец взял в руки его книгу с записями, пролистал… Но не до заметок о лешем, а до пустой страницы. Выругался, разворчался: «Ерунду пишешь!» – взял уголёк, что всегда меж страниц хранился, и начеркал что-то. Вернул Пичужке, сказав: «Учись лучше». Тот раскрыл книгу на последних страницах и, к удивлению своему, прочёл: «Молчи и делай что говорю. Они слушают».

Больше Пичужка не задавал вопросов и причудливым поступкам наставника не удивлялся.

Путь их лежал в самую глубь чащи, к скалистым водопадам, что ещё не успел сковать лёд, – шум воды разносился на много-много вёрст и, казалось, шуршал шёпотом по лесу. Но они не вышли к реке, а продолжили идти вдоль склона. Камень возвышался подобно навесу, под которым рос редкий, потерявший к зиме листву подлесок. Несмотря на горную местность, лес здесь казался гуще, чем где-либо ещё, – стволы тянулись высоко, ветви сплетались плотно, скрадывая малейший свет, какой желал бы проникнуть сюда. Вскоре на пути начали попадаться поваленные сосны. Скиталец сказал, что лошади не пройдут через поросшие мхом буреломы, затерянные средь камней, поэтому, стреножив их близ скал, отправились своим ходом. Всё дальше и дальше в глубокий и тёмный лес, древний, как сама земля.

Так и шли незнамо сколько, пока Скиталец не остановился перед поваленной сосной – ничем не примечательной, такой же, как и десятки других вокруг, разве что ствол её частично утоп в земле, будто та поглотила его. Да и вширь сосна была такой, что и двое мужчин не обхватили бы. Скиталец осмотрелся, Пичужка повторил за ним. Не сразу, но осознал – нет в этом краю птиц, тих лес, как не должно быть. И тут же не по себе стало, мурашки побежали по коже. Ещё и темень такая, хоть глаз выколи, лишь редкий снег белел островками да тонкой вуалью на буреломе. Пичужка открыл было рот, чтобы хоть какой-то вопрос задать, разорвать ледяную, пробуждающую тревогу тишину. Но Скиталец заговорил первым – громко, чтоб на весь лес слышно было:

– Эй, леший! Покажись, разговор есть. Меня черти к тебе послали.

Раздался треск, словно сотня деревьев ломалась разом от грозового ветра. Пичужка обернулся к поваленной сосне, ожидая, что за ней и прячется леший либо ею прикидывается. И чуть не вскрикнул от удивления, когда лесная темнота пред ними раскрыла кровавые глаза. Те будто из ниоткуда в воздухе возникли. Ещё сильней затрещали деревья, пришли в движения стволы, закачалась, заходила ходуном крона. И вот уже разглядел Пичужка, что не сосны с корнями это, а лапы с когтями, не еловые кисти – а рога, широкие и ветвистые, как у лося. И не чаща, а лицо – чёрное, да всё же с чертами человеческими. Не под землёй прятался леший, а прямо перед ними: выступил из темноты, зашевелился и перестал сливаться с лесом. А всё ж огромным он был, настолько, что мог проглотить их и не заметить, как букашек.

Да такого им даже вдвоём ни за что не завалить! Неясно даже, где шея иль брюхо у него: всё сплошь кора древесная, земля да мох. Никогда прежде не встречался Пичужка с такими исполинами и оробел: слова забыл и дыхание перехватило.

А леший оглядел его осмысленным взором и на Скитальца уставился.

– Кто ты? Зачем ко мне взываешь? – раздался скрипучий, шепчущий голос.

– Скиталец я. Слыхал о таком? Нечисть убиваю.

– Слыхал. Давно. Меня не убьёшь.

– Не дурак, вижу. – В речи его звучала усмешка. – Поведай мне, чего с чертями не поделили? Зачем они меня по твою душу посылают?

– Дурные. Людей выманивают. Из сёл, из домов, из постелей по ночам в лес выманивают. Кошмарами, вещими снами. И сами эти сны вещими делают. Шкуру с людей сдирают, на себя натягивают, пляски устраивают. Люди шумные, черти – того хуже. Ни тех ни других не хочу слышать. Вот и гоняю их от своих мест. А им всё мало, мало того, что дал. Ещё хотят. Жадные.

– Хочешь с ними поквитаться? От всех чертей за раз избавиться?

– Хочу. А что взамен?

– Чёрт мне нужен. Живой. Всего один. Остальные – твои.

Позже они вернулись к скале, у подножия которой оставили лошадей. Те мирно паслись: с недовольным фырканьем перебирали мордой жухлую листву, ища не отмерший ещё подлесок. Стоило выйти из непроглядной чащи под лунный свет, как возвратились звуки: далёкий шум реки, эхо птичьих голосов, шуршанье и стрёкот мелких камушков, падающих со скал.

Скиталец окликнул чертей:

– Выходите из теней! Я покончил с лешим.

От них обоих за версту несло тёмной кровью, коей измазаны были с головы до ног: леший позволил рассечь ему руку топором, а затем окропил их. Пичужка ощущал себя так, словно со скотобойни вышел: липкий, пахучий, грязный весь. Зато черти купились на их вид и запах. Вылезли из теней и морока, да на этот раз не один, а целая стая. Прокатился эхом, отразившись от скал, тихий, шуршащий и вместе с тем звонкий смех на десятки голосов, выглянули из расщелин, из-за ветвей и стволов поросячьи, козлиные да овечьи морды. Выступил из лесу и главный.

– Принёс?

– Чего тебе принести? – рявкнул Скиталец. – Голову его?! Так не дотащил бы! Ты ж не сказал, паскуда, что он огромен.

– Леший на то и леший, – спокойно возразил чёрт. – Все они одинаковы.

– Все да не все.

– Коли мёртв он, чем докажешь?

– А это вам самим проверить придётся. Больно много хочешь, ещё и доказательства для тебя на своём горбу тащить.

Скиталец сощурился, и рычащие нотки заклокотали в голосе. Но затем лицо разгладилось, и речь зазвучала спокойнее, человечнее:

– Ладно. Всё одно о помощи просить хотел. Я его на части порубил, но поскольку леший это, если голову его и другие куски друг от друга подальше не уволочь и не сжечь поскорей, то обратно с телом срастутся. Не думаю, что ты этого хочешь, да и мне обидно, что шкурой рисковал зря. Так что хватай своих молодцов, да побольше, и со мной пойдёмте. Один я, даже с малым своим, башку его не оттащу. А на месте жечь, так со всем лесом спалить могу.

Чёрт поразмышлял недолго.

– Плата будет только после.

– Кто б сомневался, – хмыкнул Скиталец уже беззлобно. – В противном случае коней своих чёрту бы я не доверил.

И снова в путь тронулись, теперь в обратный, к лешему. Рассвет ещё и не брезжил даже, а Пичужке казалось, что они этот лес за ночь и прошлый день вдоль и поперёк исходили и изъездили, но понимал он, что это и не близко к правде. Хорошо ещё, привык он к долгим переходам, не ломал ноги и не запинался на нехоженых, неровных тропах. Выучка за шесть лет давала о себе знать, а всё же тяжко становилось и ноги начинали ныть.

Шли молча, и следовали за ними шумные, суетливые черти. Мелькали меж еловых ветвей и просветов в густом пологе хвосты, ощетинившиеся морды да чёрная шерсть. И сверкали алым, будто ягоды рябины, глаза в темноте.

Леший отыскался на том же самом месте, только уже не прятался он в чащобе, а подставил бока и рога под мелкий, всё ещё падающий снег. Голова исполина покойно лежала на земле, и уже припорошило её белым, как и костлявые лапы, похожие на вывороченные кривые сосны. Глаза прикрыты, грудь не вздымается, не шелохнётся… Впору в самом деле поверить, что мёртв он.

Черти сначала осторожничали, с робким любопытством выглядывая из теней. Затем осмелели, выползли из укрытий. А вскоре и вовсе облепили лешего, точно воробьи. Смеялись паскудно, карабкались по нему и прыгали, раскачивались на рогах, ползали под лапами. Начали ветки с него сдирать и к голове прикладывать, подражая недавнему врагу и ухохатываясь. За короткий срок все повылазили: каждому хотелось поглумиться да лепту свою внести.

Лишь старший чёрт так и стоял подле Скитальца, наблюдая за своими, как за ребятнёй. Вскоре уж нечистые и драться за трофеи начали, не поделив очередной сук, который с рогов обломали. Старший глаза сощурил, но вмешиваться не стал, обратился к Скитальцу:

– Сказал, что на части его порубил. Да не видно частей. Целый.

– Долго шли. Срастаться уж начал.

– По новой руби. Не трать время.

Скиталец усмехнулся, глаза его искрились весельем. Он выхватил топор и подкинул его в руке, перехватил рукоять поудобнее. Пичужка положил ладонь на собственный меч. А Скиталец занёс топор и со всего маху всадил его в голову чёрта.

Треск черепа и влажное чавканье плоти потонули в криках, рычании и визге остальных. Черти бросились врассыпную. Но тут леший распахнул глаза и резко поднялся над землёй, не давая тем, кто остался на нём, сбежать. Пугающе споро он ловил костлявыми руками убегающую нечисть. Конечностей у него оказалось больше двух, но до сих пор они скрывались под палой хвоей и мхом. Теперь же он хватал ползущих по нему вниз чертей, снимал их с деревьев, вылавливал из кустов и, собрав пачкой по трое-четверо, ломал в пальцах, как сухие ветки. Тех проклятых, что оказались быстрее и ловчее лешего, Скиталец рубил с двух рук мечом и топором. Чуть поодаль бегал меж поваленных стволов Пичужка, добивая оставшихся: даже его короткий клинок легко сносил головы мелкой нечисти. Одного из чертей Скиталец пнул к ногам воспитанника, и тот вонзил меч ему в шею, провернул лезвие и отсёк рогатую башку.

Разумеется, отловить сумели не всех – много их было, да и некоторые оказались чересчур юркие. Кто-то под корягу забился, кто-то под поваленным стволом пролезть смог, а кто-то и до высоких деревьев добежать успел, чтобы затем в пологе скрыться. Но то остались крохи от некогда большой стаи, которая полегла почти вся.

Главный чёрт, несмотря на рассечённый череп, ещё цеплялся за жизнь и пытался уползти в чащу, волоча за собой непослушные отчего-то ноги. Сумеет – залижет раны, восстановится спустя время, но леший заметил его. Подхватил поперёк живота, поднял к глазам и показал Скитальцу.

– Этот?

– Нет. Велесов сын, умный слишком.

И леший сжал пальцы, переломив чёрта пополам в хребте.

В конце концов из живых и не успевших улизнуть чертей отыскался только один: мелкий, пухлый, похожий на лесного кабанчика. Он забился в выемку среди корней кедра и шустро-шустро копал, надеясь, видать, вырыть себе яму и схорониться там. Да заметили его раньше. Скиталец навис над ним, накрыв своей тенью, закинул топор на плечо и поинтересовался участливо:

– Могилу роешь? Рано тебе умирать. Пичужка, давай сеть!

Тот был уже наготове. Сделанная из тонкого железа, сплетённая на манер рыбацкой, сеть накрыла чёрта с головой, и тот завизжал, как свинья на бойне:

– Горячо! Жжётся, жжётся!

Скиталец стянул сеть и закинул его на плечо, как мешок с брюквой.

– Больше они тебя не побеспокоят, – пообещал он лешему. – Ежели не совсем дураки, то от беды подальше в другой лес уйдут.

– Честная сделка, – согласился леший.

И замер, смежив веки. Вновь слился, стал единым целым с лесом. Если не знать, куда смотреть, и не разглядеть его очертаний, но даже так приходилось глаза ломать, чтобы распознать руки среди стволов и рога среди мёртвого ельника.

Чёрт брыкался, хныкал и стенал всю дорогу обратно до лошадей. Когда вконец надоедал, Скиталец встряхивал его, и тот затихал, обиженно хныча, но совсем ненадолго. А вскоре понял, видать, что старшего не разжалобить, и на Пичужку, который позади шёл, внимание обратил.

– Зачем он меня мучает? – тоненько протянул чёрт.

Пичужка смолчал: не желал с нечистью в разговор вступать, вестись на его старания жалость вызвать. Да и силы берёг. Но чёрт не унимался.

– Супостаты, – провыл он обиженно. – В дом мой пришли, братьев порубили, меня в плен забрали. Ещё и обманули! А себя праведными мнят…

Пичужка вновь промолчал, и чёрт пустил скупую слезу, шепнул плаксиво:

– Не хочу умирать…

– Но ты ведь мучишься, – удивился Пичужка, сдавшись любопытству. – Я слышал, все проклятые страдают, потому и мстят людям. Зачем тебе такая жизнь?

– И что?! – Чёрт был столь возмущён, что плакать позабыл. – Чем моя жизнь, по-твоему, не жизнь, а?! Радости и горести, может, другие, а всё одно – есть! Пусть мучаюсь, пусть… Живой зато! Муку хоть временно, да заглушить можно. Убивать знаешь как сладко? Так легко сразу… А там, дальше, после смерти, что?! Хотел бы – сам удавился. Не думал о том?! Почему вы решаете, кому жить, а кому умереть?!

– Потому что вы так же за других решаете, – влез Скиталец. – Забавы ради людей губите.

– Замкнутый круг, – ничуть не обидевшись, будто житейскую мудрость, выдал чёрт. – Звенья одной цепи, получается. Они нас, а мы их. Всё по-честному.

Скиталец хмыкнул.

– Тогда не обессудь, что и я вас. В ответ.

Он грубо тряхнул ношу, и чёрт взвизгнул, когда сеть обожгла, причинив боль. А Пичужка уцепился за мысль: звенья одной цепи, где каждый тянет за собой другого… Нечисть мстит людям, люди мстят нечисти… Кто же тогда первым начал? Он глянул в спину наставника, прикидывая: может, его спросить? Но устал так, что мысли еле ворочались, а чёрт затих, не решаясь боле вступать в спор. И Пичужка всё оставил на потом.

Он еле плёлся, измождённый долгой ночью. Хоть и думал, что привык уже к столь долгим походам, но лес этот оказался настолько неровным, ухабистым и непролазным из-за камней и бурелома да резких земляных обрывов, что теперь уж и его силы покинули. Ныли ноги, кололо в боку, сосало под ложечкой от голода. К тому часу, как вышли к знакомым деревьям и зазвучал шорох воды вдали, уже и рассвет белеть начал, а он в последний раз кусок хлеба с солониной перед самым закатом съел.

– Что теперь? – поинтересовался Пичужка у наставника, надеясь, что привал они устроят прямо у скал, где коней оставили.

– Из леса нужно выбраться сперва. – Тот словно мысли его прочёл. – Поближе к людям выйти, чтобы не… Да чтоб тебя! Черти драные!

Скиталец грязно выругался, помянув навьих тварей такими словами, которые и при деревенских девках вспоминать неприлично. Пичужка, увы, был с ним единодушен. Ибо лошадей они нашли зарезанными: алая кровь натекла широкой лужей из разорванных шей, уже запёкшись на палой листве и камнях.

– Черти отомстили?

Пичужка был так измождён, что не нашёл в себе сил на боль и горечь. Потом оплачет их, когда из лесу выберутся. Досадно скорее стало, что своим ходом идти придётся.

– Они самые, кто ж ещё. Проверь поклажу, всё ли на месте.

Пичужка послушно подошёл к лошадям, заглянул в раскрытые седельные сумки. Часть вещей оказалась выворочена и валялась тут же, но пропажи не обнаружил.

– На месте всё. Пытались в вещах рыться, да о травы обожглись и бросили затею, похоже.

– Придётся здесь задержаться, – заключил Скиталец. Чёрт за его плечом захныкал. – Хотел у реки это сделать или близ людей, но, может, оно и к лучшему.

– Что сделать?

Пичужка обернулся, не вставая с корточек. Увидел мельком, как Скиталец достал топор и подкинул в руке, перехватил рукоять поудобнее. Куда махнул им, разглядеть уже не успел – уловил лишь, что в его сторону.

В затылок ударило тупым концом, боль прострелила голову. А следом – темнота.

Очнулся он, когда небо совсем уж посветлело. Судя по палому ельнику и мёртвым соснам вокруг, всё в том же лесу, но в другом месте: у реки, куда более спокойной и мелкой, чем та, что встречалась им ранее. Голова гудела тупой пульсирующей болью, желудок отзывался тошнотой на любое движение. Но и без этого его мутило, словно укачало в телеге. Шея ныла от неудобного положения. Пичужка попытался оглядеться, поровней сесть и вдруг понял, что накрепко привязан к дереву. Тугие жгуты стягивали кисти, ступни да ещё и обмотали тело, прижав руки к бокам, а его самого – к смолистой ели.

Испугаться бы, но наставник сидел перед ним у висящего на огне котелка и помешивал пахучее варево. Запахи в нём переплетались, и Пичужка не сразу разобрал, что же такое знакомое, медовое с горечью, цепляет память, выделяясь среди прочих трав. Чёрт нашёлся тут же, поодаль, посаженный на тонкую железную цепь, которая была обмотана вокруг шеи. Конец её цеплялся за вбитый в землю колышек, и чёрт расхаживал возле него, точно пёс на привязи.

Пичужка с трудом мог задерживать взгляд на чём-то одном подолгу: мутнел взор, уплывал, подкатывала к горлу тошнота вместе с болью. Скиталец заметил, что он в себя пришёл, снял котелок с огня. Зачерпнул варево деревянной миской.

– Очнулся.

– Почему я связан?..

Пичужка сам себя едва слышал: из горла вырывался скорее глухой, сиплый свист, чем связная речь. Пить хотелось нестерпимо, зев саднило от сухости. Живот скребло от голода.

Но Скиталец разобрал, о чём он спрашивал, пояснил:

– Чтоб не дёргался.

– Зачем мне?..

Договорить не сумел: наставник подошёл к нему, держа на ладони деревянную миску. Вблизи Пичужка наконец разглядел, что в ней: тёмно-зелёная кашица, от которой горько несло цветочным духом. Теперь он вспомнил, что за медовый, тягуче приторный запах показался ему таким знакомым: дурман-трава. И эту кашицу, сваренную из цветов дурмана, Скиталец размазал зачем-то по его лбу и щекам. Пичужка противиться пытался, но тот жёстко схватил его пальцами за подбородок, сжал до боли и не дал вывернуться. Зачерпнул ещё каши кончиком ножа и потянулся к его затылку. Кожу головы обожгло сначала, а затем защипало.

Видать, там рана была и Скиталец нанёс смесь прямо на неё.

– Что ты делаешь? – От негодования и злости, которая пришла в ответ на боль, у Пичужки новые силы появились и голос прорезался. – Зачем?!

– Надо так. Для общего блага.

– Чьего блага?..

Пичужка не поверил в сказанное и в толк взять не мог, о чём речь. Но затем отозвалась память и подняла из чертогов давний разговор и страх, звучавший в словах отца Радима.

Грудь тут же сдавила стынь – лишь теперь испугался он по-настоящему, до перехваченных спазмом лёгких, не дающим дышать. Ни тогда, ни сейчас не понимал он, как хочет Скиталец воплотить страшный замысел в жизнь. Оттого и забыл, отпустил, ибо поверил наивно, что не придумал он способа и решил всё случаю доверить. Само оно как-нибудь сложится, от тяжёлой доли.

Но то ли устал ждать, то ли с самого начала всё так и планировал.

Пичужка вяло забился в путах, превозмогая боль и слабость. И чем сильнее рвался, тем ощутимей становилась тошнота и мышцы сводило, сковывало. Уже и пятна цветные перед глазами мелькали: расплывалась еловая зелень, будто водой размытая. И тени шевелились с шорохом, и река журчала со смехом, долетающим сюда точно эхо.

– Я не хочу! Пусти меня!

Окончив, Скиталец отошёл от него, вернулся к костру. Отложил миску и подобрал с земли палку. Сунул её в огонь, дожидаясь, пока разгорится, пожрёт пламя сырое дерево. Всё неторопливо делал и отвечал неспешно, отстранённо.

– Никто не хочет. Думаешь, я для себя такой жизни хотел?

А всё равно слышал Пичужка гнев в голосе наставника и видел, как пляшут оранжевые языки по его рукаву, ластятся, змеятся… Тряхнул головой, и исчез морок.

– Тебя же не насильно обратили, – упорствовал он, наивно надеясь отговорить ещё.

– Всё одно – против воли.

– Не каждый может проклятым стать.

Пичужка уже скулил. Он окончательно выбился из сил: недолгая бессмысленная борьба оставила сущие крохи, а злость и их выжгла.

Теперь уж не только нутро мутило, но и перед глазами помутилось всё. В сон потянуло, отяжелели веки. На одной силе воли держался, но ощущал себя так, будто путы кошмара разорвать пытается. Получается вроде, да дрёма назад утягивает. Разум – болотная топь.

– Я говорил тебе: Проклятье у каждого в крови.

– Но не каждый же обращается! – Он сглотнул вязкую, осевшую комом в горле слюну. – У меня не получится… Столько боли уже вытерпел… Если б мог, давно бы уже…

– Так докажи мне, что я ошибаюсь.

В его словах звучал явный вызов. Но к чему, на что он его подбивал?! А если он неразумным зверем обратится, волколаком или кикиморой, что никак умереть не может?! Что тогда наставник его станет делать?

Но ответ Пичужка и так знал, потому и не стал спрашивать: убьёт не раздумывая. А значит, всего два пути у него: либо смерть, либо Проклятье под контроль взять. Разум сохранить. Забытья он сейчас сильней боли боялся. Боль вытерпит, к ней привыкаешь, устаёшь бояться её. Человеком бы остаться.

Сейчас он больше всего на свете этого желал.

Пересохшие губы онемели. Не слушались более и веки. Ведомый мыслями, он провалился в дурман, навеянный травами и изнеможением.

Скиталец поднялся, подошёл к мечущемуся на цепи чёрту, сжимая в руках подожжённую палку. Поймал нечистого за загривок и впечатал мордой в землю. Чёрт задёргался, заскулил, завопил по-заячьи тонким голоском.

Скиталец не поморщился даже.

– Речью владеешь, значит, и разумом, – отрезал он, будто в обмане уличил. – Всё понимаешь, что говорю.

– Зачем тебе я?! – захныкал чёрт. – Ты его дурманом измазал, он и без меня бредить скоро начнёт. И видеть то, чего в помине нет!

– А ты сделаешь так, чтобы он видел то, что я скажу. То, что для дела нужно.

– Помилуй! Да как?! Всё равно ж не поверит! Тобою научен!

– А для того дурман и нужен. Он разум откроет, ты – проникнешь. Достань воспоминания, страхи, всю боль душевную. Воскреси, наружу вытяни. Сделай так, чтоб поверил.

– Не хочу! Всё равно убьёшь!

– Убью. Но не сразу. В том и суть.

И он прижал горящий конец палки между лопаток чёрта. Тот завыл от боли, задёргался, завизжал. Потянуло палёной свиной кожей. И только когда чёрт охрип и устал стенать, Скиталец убрал палку и вкрадчиво молвил:

– Чем скорее управимся, тем скорее умрёшь.

Пичужка очнулся у остывшего уже костра: лишь дымка тлеющих углей веяла над ним. Река шумела бурно, бурлила в невысоких порогах. Затянутое пеплом снежных облаков небо ещё светлело. Чёрта подле не было, Скитальца – тоже.

Верёвки уже не сдерживали тело, плотно прижимая к древесному стволу, а лишь стягивали запястья и лодыжки, оставляя достаточно свободы, чтобы двигаться. Пусть с узлами и пришлось повозиться, натирая мозоли на пальцах и ломая от натуги ногти, освободиться ему удалось. Рухнув коленями на стылую землю, укрытую опавшей хвоей, Пичужка обнял себя за плечи и задрожал. Холодно, время к ночи шло. Пока с путами воевал, не замечал того, теперь же, замерев, ясно ощутил, как дрожит тело и стучат мелкой дробью зубы. Нужно заново костёр развести и поскорее.

Но, к своему ужасу, осмотрев берег реки, он осознал, что Скиталец не оставил ему никаких вещей, даже одежды верхней. Бросил его одного в лесу почти у самой зимы. Огниво и то забрал.

Губы задрожали от обиды, и пришлось крепко стиснуть челюсти, чтобы не поддаться. Не сейчас, потом себя жалеть будет, когда все силы исчерпает. И всё же как ни храбрился, а то и дело утирал Пичужка глаза рукавом, не давая злым слезам по щекам течь.

Первым делом он попытался раздуть ещё тёплые угли костра, да тщетно. Хотел трением искру высечь, да не нашёл сухой листвы, чтоб огонь занялся, – после давешнего снега всё было сырое вокруг. Промучился дотемна, руки до крови стёр, от холода уж мышцы сводить начало. Тогда только сдался. Бросил костёр и побрёл вдоль реки, надеясь, что так к людям выйдет.

И в тот же миг пожалел, что провозился с костром так долго: засветло ещё мог он следы Скитальца найти и пойти по ним. Теперь же темнота всё спрятала. Остаться там, где бросили его, в надежде, что вернётся наставник? Нет, без одежды и огня до утра не дотянет, лучше уж идти куда-то, двигаться. И так прождал сверх меры, хотел бы наставник вернуться, так не оставил бы его одного на такой длинный срок.

Видать, разочаровал он Скитальца, не сумев обратиться. Вот тот и бросил его на верную смерть. Прирезать – духу не хватило. А лучше б так.

Пичужка брёл вдоль реки, стирая ноги и оскальзываясь на мокрых камнях, пока не иссякли силы. Да и после ещё плутал долго, словно в полудрёме, не разбирая дороги. Иногда по случайности, заблудившись в мыслях, заходил в чащу и приходилось возвращаться, искать по гулу путь к воде. Река служила хоть каким-то ориентиром, в лесу же, под сенью деревьев, в ещё большей тьме, можно кругами ходить до изнеможения. Лес – он обманщик и плут. Никогда по доброй воле не выпустит.

Пошёл мелкий, колючий снег. Всё чаще и чаще заплетались отяжелевшие ноги, запинались и оскальзывались на камнях, рытвинах и ухабах. Его то и дело вело в стороны, всё вокруг раскачивалось, как на качелях. Руки он давно уже чувствовать перестал. Спина и та казалась окостеневшей, застывшей. Мир не делался светлей, холоднее только. Шёл уже скорее по привычке, потому что остановиться не мог.

Когда же оступился и рухнул лицом в пожухлую, припорошенную снегом листву, то уже и не встал. Отяжелело тело, словно приросло к земле, укрытое пудовым одеялом. Хотел калачиком свернуться, да лень истомой разлилась по мышцам, не позволила шевельнуться. Стало жарко, почти душно, кожу покалывало. Потянуло в сон. И противиться ему ни смысла, ни желания не видел.

«Посплю немного, восстановлю силы и продолжу путь. Нужно отдохнуть. С рассветом станет теплее и легче», – сказал он себе, закрывая глаза.

Сколько прошло времени, прежде чем сознание вернулось к нему, он не знал, да и не мог узнать. Казалось, проспал только ночь. Хотел поднять веки, чтобы увидеть небо, но… не сумел. Тело не слушалось. Не пошевелить ни рукой, ни ногой. Полное оцепенение. Сознание будто осталось с ним, но никак не могло соединиться с телом. Страх охватил разум. Он попытался сделать вдох, чтобы успокоиться… но и этого не смог. Лёгкие не слушались, и он лишь теперь осознал, что не дышал всё это время.

Страх сменился паникой, разросшейся до агонии. Хотелось плакать, звать на помощь. Но приходилось беззвучно кричать в своей голове, пленником которой он стал. Будто заточённый в камне. Проклятые – мертвецы ожившие, так, может, и он стал им? Но тогда почему тело не подчиняется ему, почему он не может открыть глаза, увидеть, где находится?! Кожей ощущал покалывание, жёсткость застывшей одежды, твёрдый камень под собой, колючую хвою. Но ни звука, ни запаха. Нет, будь это Проклятье, он бы слышал. Неужели он… мёртв?

Никогда в жизни он не испытывал такого ужаса, как от этой мысли. Впервые страх не парализовывал, а подстёгивал биться, отчаянно пытаясь дозваться до тела. Пошевелить рукой, пальцем, веками. Сделать вдох. Издать хотя бы звук, выдавить его из себя через боль. Но как бы он ни старался, как бы ни прилагал усилия и как бы ни плакал и ни кричал в своём воображении, ничего не удавалось.

А затем пришла боль. Сперва голова словно распухла и начала болеть: постепенно, но боль усиливалась, пока не стало казаться, будто что-то хочет проломить череп изнутри. Следом схожая агония началась в груди, от сердца, разливаясь по всему телу. Покалывание кожи переросло в жар, затем – в боль. В какой-то момент он уже перестал различать её оттенки, устав кричать даже в своей голове. Мысленно он молил об избавлении, поверив разом во всех существующих богов, обращаясь к каждому из них. Никто не помог, он остался один на один с болью.

Его тело промёрзло насквозь, почернело. Когда по весне растаял снег, река поднялась и добралась до него. Он начал гнить. Мелкие рыбёшки подъедали разваливающуюся на части плоть. Та медленно, вершок за вершком отделялась от костей. И он чувствовал ВСЁ. Бесконечная, невыносимая агония час за часом, день за днём, месяц за месяцем. И не было этому конца, как бы ни молил он, как бы ни желал освобождения из тела.

И лишь когда последний кусочек плоти сошёл с кости, он очнулся. Будто вынырнул из топи или сна. Резкий вдох, о котором он мечтал столько месяцев, опалил лёгкие колючим жаром. Глаза распахнулись, тело точно рухнуло с высоты, сердце ухнуло и забилось. Не сразу он осознал, что упал на колени, словно его отвязали от столба. Боль уже отпустила, но воспоминания о ней были ещё слишком свежи. И он разрыдался. Вопил и ревел, как малый ребёнок, сотрясаясь всем телом, не веря в избавление. Обнимал себя за плечи, утешал, зачем-то обещал, что всё позади. И так до тех пор, пока не иссякли слёзы и силы.

Отдышавшись, он наконец огляделся. И понял, что находится в избе, в сенях. Под коленями – деревянный пол, перед глазами – скоблёная дверь. Вокруг – стены, тесно заставленные и завешанные домашней утварью. Окон нет – да и зачем они в сенях? – оттого полумрак стоит. Пичужка глаза округлил от удивления, и застывшие на щеках слёзы стянули кожу. Утёрся рукавом, радуясь, что никто его таким не видит. Похоже, сон то был или… наоборот, он лишь сейчас уснул? Иль душа наконец отпустила тело, уйдя на тот свет?

Всплыло из памяти недавнее сновидение: матушка, сидевшая за столом в их избёнке и обещавшая, что рано ему ещё к ней. И тут дыхание перехватило, словно заново увидел он сени, в коих очутился. Ну точно, те самые. Его это дом. А значит, за дверью…

Он потянулся, чтобы открыть её, и вдруг с той стороны ударило. Пичужка отшатнулся, скорей от неожиданности испугавшись. Но не успел дух перевести, как услышал голос, полный мольбы и страха:

– Помоги! Прошу тебя, помоги!

Кричала мама. Пичужка задохнулся от ужаса. Гоня прочь воспоминания, так похожие на то, что происходило сейчас, он кинулся к двери, попытался открыть её. Дверь тряслась, шаталась, но не поддавалась, словно что-то удерживало её с той стороны. Пичужка застучал в неё кулаками, позвал маму. Та откликнулась новой мольбой:

– Прошу тебя, скорее!

Запахло гарью. Из-под двери потянулся дым. Мама закричала, теперь уже от боли. Пичужка метался в сенях, пытался отыскать что-то, что могло бы помочь. Но ни топора, ни вил, ни мотыги, ни чего другого тяжёлого не нашлось. Хотел было на улицу выскочить, соседей позвать. Но, обернувшись, понял, что больше нет дверей. Сплошная стена, завешанная сухой полынью от мух. Туда бросился, попытался в потёмках ручку или щель найти, но ничего.

Мать колотила в дверь, кричала, молила. Из щели внизу пробивался жар. Пичужка вернулся, начал биться плечом. Сам плакал, просил прощения, умолял подождать. Обещал, что поможет.

Сени заволакивало дымом, уже и рук было не различить.

– Помоги! Мне больно, помоги мне!

– Я пытаюсь, пытаюсь! – ревел он в унисон с матерью.

И тут осознал – всё это уже было. Один в один, как тогда. Потом балка упала, придавила его. Жар охватил дверь, сени и те загорелись. Огонь лизал его тело, когда мама прекратила кричать. Затихла, а следом и он, смирившийся. И стоило вспомнить об этом, как сон оборвался снова.

И опять пробуждение – резкое, как после кошмара. Сердце до боли сильно билось о рёбра. Горло обжигал холодный воздух, который он глотал ртом. Но, в отличие от остальных снов, в этот раз тело отозвалось тошнотой, подступившей к горлу, и такой противной болью, словно в затылок иглу вонзили. Он поморщился. Взглянул на свои колени, припорошенные снегом. Попытался пошевелиться, и кожу запястий опалило.

– Очнулся, – прозвучал знакомый голос.

Скиталец сидел на камне у костра. Вокруг стояли сумерки, значит, либо он почти сутки проспал, либо не больше пары часов. И не поймёшь ведь: за хмарью снежных облаков солнца совсем не видно. Пичужка огляделся и понял, что привязан до сих пор всё к тому же дереву. Только теперь не крепко-накрепко, по рукам и ногам, как прежде. Лишь запястья и лодыжки стягивали тугие путы, позволяя свободно двигать ими, но не давая уйти от дерева или хотя бы с земли подняться. Пичужка попытался подтянуть одну руку к другой, но верёвки оказались слишком коротки.

– Зачем ты это делаешь?..

Пичужка едва разобрал собственный голос: сиплый, слабый. Возможно, видя кошмары, он кричал и плакал наяву. Стыдно от этой мысли не было – злость, усталость и боль всё затмили.

– Я уже объяснял.

– Так, значит, не вышло… Не чувствую я в себе изменений. Отпусти меня.

– Не вышло, – согласился Скиталец. – По-другому придётся.

Он поднялся, обошёл камень, на котором сидел. И выволок мальчишку лет девяти: тощего, лохматого, в драной поношенной рубахе, застиранной до грязной серости. Впалые щёки, выпученные глаза, кажущиеся ещё больше из-за испуга. Наверняка сиротка из ближайшего села – никто не хватится. Скиталец тащил его за стиснутый в кулаке ворот рубахи, а мальчишка цеплялся за его руку, едва успевая перебирать ногами. Когда проклятый бросил его на землю, спадающая на лицо пепельно-русая чёлка сбилась набок. Малец испуганно и умоляюще глянул на Пичужку снизу вверх, и лицо его да серо-зелёные глаза показались ему смутно знакомыми.

Он уже видел его прежде. Возможно, когда миновали деревни, перед тем как завернуть в этот треклятый лес. Видать, Скиталец оставил ученика на холоде, а сам воротился к людям, чтобы живого ребёнка забрать.

Холодом те сны и были навеяны наверняка. Отчего-то мысль эта успокаивала, позволяя верить, что не ждёт его та же мука после смерти. Памяти о том сне, как разлагалось его тело у реки, до конца дней хватит.

Но сейчас Пичужка больше желал понять, что происходит. Скиталец схватил мальчишку за шиворот и грубо поставил на ноги прежде, чем тот успел подняться сам. Рубаха натягивалась у горла так сильно, что малец задыхался, хватал воздух ртом, царапал шею. По щекам слёзы потекли, он жалобно крикнул:

– Отпустите!

Но Скиталец смотрел только на Пичужку, который дёрнулся в своих путах.

– Ты что задумал?

– Хочешь его спасти? Придётся освободиться.

– Как?!

– Силу приложи. Человеческой не хватит – обратиться придётся.

Пичужку охватил ужас. Он ведь не может? Не может наставник ребёнку вред причинить! Тем более живому, не мавке даже. Но, словно мысли его прочитав или сомнения в глазах, Скиталец достал охотничий нож, с которым никогда не расставался. И с размаху всадил его в спину мальца меж лопаток.

Тот закричал, завыл, как животное. А Скиталец, не вынимая ножа, потянул его вниз, разрезая плоть и оставляя кровавую рану вдоль позвоночника. У Пичужки сердце сжалось. Он дёрнулся в верёвках с такой силой, что запястья отозвались болью, как перед вывихом. Кожа, и без того стёртая, ответила крапивным жаром. Но какое это всё имело значение, если душа переживала куда большие муки, отвечая на слёзы ребёнка?!

Скиталец закончил чертить линию, добравшись до самого копчика, и вынул нож.

– Ты даже не представляешь, сколь многое может вынести человеческое тело. Я ему даже кости не пробил, лишь пощекотал их чуть-чуть. И крови не так много, чтобы истёк до смерти. Долго жить будет.

И снова вонзил нож, под крики ребёнка проведя вторую линию с другой стороны позвоночника. Такую же неглубокую, но наверняка безумно болезненную. Мальчишка кричал, ревел до хрипа, дёргался в его руках, умолял отпустить, прекратить. И Пичужка дёргался и рвался вместе с ним, вздрагивало и сжималось сердце на каждый всхлип. Невыносимо. Он, казалось, на себе чувствовал чужую боль и скрипел зубами от бессилия.

– Прекрати! Он же не виноват ни в чём, отпусти его!

– Пожалуйста, перестаньте!

– Ублюдок, хватит его мучить!

Бессилие переросло в злость. Жар разливался по телу, Пичужка рвал верёвки до боли в мышцах, надеясь, что лопнут они от натуги. Тянул запястья, молясь, чтобы большие пальцы вывихнулись и он сумел протиснуть кисти. Но, пусть удавалось преодолеть боль, ему не хватало сил, а мудрёные путы оказались завязаны на совесть. Перед глазами всё плыло. Каждый раз, когда он останавливался, чтобы перевести дух, волной накатывала тошнота, голова гудела. Он закашливался, словно лёгкие тоже были на пределе. И пробовал снова, веря, что упорства хватит.

Прочертив вторую линию, Скиталец оставил нож в спине ребёнка. Толкнул его, хнычущего, лицом в землю. Достал топор и отрубил ему стопу.

По лесу разнёсся душераздирающий крик. У Пичужки дыхание перехватило, в голову кровь ударила. Слёзы побежали и по его щекам.

– Ты вконец обезумел?!

– Это для благого дела. Одна жизнь ради спасения тысячи.

– Это того не стоит!

Глаза Скитальца были пустыми, мёртвыми, без тени удовольствия или ненависти. Всегда красные, сейчас они не горели даже. Он действовал словно под чужой волей, с ужасающим безразличием. И именно это равнодушие напугало Пичужку страшнее прочего: Скиталец не остановится, он всё решил для себя. Сломанное не сломать повторно. Он его не отговорит, не пробудит душу, которая мертва.

Оставалось только рваться из последних сил, пока либо он, либо путы не выдержат.

Хныча, заливаясь тихими слезами, мальчишка попытался отползти от Скитальца на руках. Тот отсёк ему и вторую стопу, выше первой, и мальчик упал лицом в землю, будто желая спрятаться. Его тело сотрясалось от боли и рыданий. Натёкшая под ним кровь казалась чёрной в сгущающихся сумерках. Скитальца словно мысль какая одолела. Оставив ребёнка, он вернулся к костру. Вытащил из огня подожжённую с одного конца палку, вернулся с ней к мальчику. Сапогом наступил на лопатки, чтоб не дёргался. И прижал горящую головешку к ещё свежим ранам, повёл вдоль них, до волдырей опаляя кожу.

Малец, уже охрипший, завыл снова. Когда стенания его стихли, Скиталец произнёс:

– Я не искушён в пытках. Но полагаю, надо раны прижечь, чтобы не истёк кровью и не умер раньше времени.

Пичужку затрясло от ненависти. Глаза пелена застила. Никогда в жизни он не хотел так сильно причинить кому-то боль, ударить кого-то. Но когда мальчишка закричал снова, тонким, полным слёз голоском, желание это сменилось на другое. Он переживал вместе с ним каждый вскрик, каждое прикосновение головешки к коже, помня и сам, каково это – гореть в огне. Он желал его спасти во чтобы то ни стало, остановить мучения. Собственная боль не имела никакого значения, затерявшись, стёршись в накале чувств. Крича и жмурясь до слёз от усилия, Пичужка тянул верёвки, веря, что они вот-вот порвутся. Казалось, он даже слышал, как лопаются нити.

Закончив новую экзекуцию, Скиталец убрал ногу со спины обессилевшего, валяющегося тряпьём мальчишки, и поднял его. От рубахи остались уже одни лоскуты, поэтому он перехватил его шею под затылком. Поволок к костру, кажется, собираясь запечь на нём. Мальчик уже не сопротивлялся, и лишь когда пламя опалило лицо, слабо задёргался, ещё цепляясь за жизнь.

Пичужка закряхтел, задыхаясь от натуги, жар растёкся по мышцам. Боли, самой разной боли, было уже так много, что он давно перестал различать её оттенки. И потому совершенно не заметил, как тело его начало меняться. Лишь осознал, что мир вдруг стал светлей, будто из-за облаков выглянула яркая луна, осветив всё вокруг. Лес, река, скалы вдали – всё расплылось, зато мальчик и его мучитель обрели чёткость, которой не имели прежде. Даже слёзы уже не мешали видеть их. В нос ударили такие сильные запахи, что Пичужку замутило. Звуки тоже стали острей, словно из воды вынырнул. Верёвки наконец лопнули.

От резкого рывка вперёд Пичужка ошалел, дыхание перехватило. Дважды глубоко глотнув воздух, он осознал, что свободен. Поднял горящие алым глаза на Скитальца и с рыком рванул на него. Тот стоял к нему вполоборота и успел развернуться, но и шагу не сделал в сторону. Пичужка повалил его на землю, оседлал живот, схватился когтистыми руками за голову. Хотел приложить её о камень, но Скиталец ударил его по уху, оглушив. Заминки ему хватило, чтобы сцапать ученика за волосы и сбросить с себя. А затем он отволок его к реке и окунул в ледяную воду.

Пичужка думал, что захлебнётся. Но Скиталец вытащил его вскоре и, как только тот откашлялся, раздражённо рявкнул:

– Охолонись! Успокоился?! Теперь гляди.

Так же за волосы, сжатые в кулаке, он развернул его лицом к костру. Пичужка зажмурился, проморгался с усилием, ожидая, когда стекающая по лицу вода позволит видеть. Наконец разглядел и ахнул.

Не было никакого мальчика. У костра лежал изувеченный, лишённый задних копыт чёрт. Обожжённый до мяса, окровавленный и едва живой. Тот самый, которого они поймали и о котором он успел позабыть.

Скиталец толкнул Пичужку вперёд, вымещая злость, и отпустил. Вернулся к костру, склонился над чёртом и добил его одним ударом в шею: раздробил позвонки и отделил голову от тела. Пичужка же так и остался стоять на коленях в реке, пустыми распахнутыми глазами смотря перед собой, не чувствуя холода, постепенно осознавая.

Взгляд упал на отражение в воде. Пусть и было оно нечётким, расплывалось от ряби, а всё же заметил Пичужка: что-то не так. Медленно, едва ощущая онемевшее тело, он снял с лица грязные сползшие бинты. За ними потянулись лоскуты огрубевшей, обугленной кожи. Та слезала клочьями, как луковая шелуха, и Пичужка зачерпнул студёную воду, умылся, остервенело стирая струпья. Глянул и не узнал себя. Исчезли следы ожогов, лицо человеческим стало. Вновь обрели форму обожжённые когда-то губы, отросли заново и потемнели утерянные давно брови. Волосы, прежде опалённые, редкие и тонкие, стали мягче и гуще. Он разглядывал себя, щупал и глазам не верил. Кроваво-красные зрачки в отражении вдруг потухли, и радужки вернулись к привычному серо-зелёному цвету. И тут Пичужка понял, кем притворялся чёрт. Это был он сам, в детстве, каким он себя когда-то видел… и забыл. Потому что давно привык к другому отражению.

Нахлынувшая было радость отразилась улыбкой в воде. Но следом он вспомнил, чего ему это стоило. Ярость охватила вновь, опалила жаром лицо, сдавила грудь. Глаза вспыхнули алым. Подушечки пальцев зачесались, ногти удлинились и заострились. Он бросил взгляд на Скитальца, стоящего у костра, и кинулся на него, мечтая лишь об одном – причинить боль.

Тот словно ждал этого. Легко уклонился, отступив на шаг, в следующий замах поймал его руку и вывернул её назад. Пичужка зарычал от боли, дёрнулся до хруста в суставе. Скиталец отпустил, и он снова кинулся, за что получил коленом под дых.

– Силы больше стало, а ума и навыка пока недостаёт, – произнёс наставник холодно.

Пичужка отдышался, стоя на коленях и держась за бока, рявкнул:

– Ненавижу тебя!

– Пусть так. Но однажды ты поймёшь меня. Когда на моём месте окажешься.

Бессильная злоба сменилась отчаянием. Горло сдавил спазм, хотелось зарыдать. Сжаться калачиком и реветь, жалеть себя, словно он был маленьким. Но он не позволит себе такого, не сейчас. Не при нём. Не покажет чудовищу своей слабости.

Скиталец же затушил костёр, ребром сапога засыпав его землёй. Подобрал седельные сумки, снятые с мёртвой лошади, на плечо закинул. Подошёл к Пичужке, навис над ним, достал из-за пояса охотничий нож в чехле – тот самый, с которым не расставался, – протянул ему.

– Держи. Заслужил.

Пичужка забрал его, не до конца осознавая зачем. Душу сковала стынь. Он перевёл взгляд на изувеченного, замученного до смерти чёрта… и сказал вдруг:

– Жалко его.

– Чёрта?!

Скиталец глянул на него так, словно впервые увидел и глазам поверить не мог. Что-то отразилось в них: совсем новое, незнакомое Пичужке прежде. Будто глаза мертвеца ожили, вспыхнув искрой души, и потухли снова.

– Идём, – велел Скиталец, так и оставшись при своём.

Уверенный, что поступил правильно.