Наука владения мечом давалась Пичужке ой как непросто: не слушалось тело, уставало скоро, ощущалось неповоротливым и чужим. Часто не хватало ни силы, ни выносливости, ни сноровки. Пока ум его был скор и схватывал указания на лету, руки и ноги не поспевали за ним. Наставник твердил, что щадит его, но как-то по-своему: сразу дал в руки меч, а не палку, и бился с ним тем же мечом да топором. Единственное, что позволял себе из жалости, – разворачивать лезвие плашмя, чтоб не рубить конечности и не резать, а только отбивать до синяков и ссадин. А уж как часто ругался Скиталец на него – не перечесть было.

– Не полагайся на силу! – снова и снова кричал он, наблюдая, как бьёт Пичужка оружием по крепким веткам, не столько разрубая, сколько ломая их.

Но в тот раз Скиталец сорвался. Схватив топор, он метнул его, вкладывая в бросок всю силу и дурь, какими обладал. Лезвие вошло в ствол векового ясеня и расщепило его пополам. Пичужка аж вскрикнул от ужаса, осознавая в полной мере, насколько чудовищна мощь этого существа.

– Видел?! – ярился Скиталец. – Ты так не сможешь! Нет в тебе этого и никогда не будет. Полагайся на то, что боги дали. Головой пользуйся наперёд мышц. Думай сначала, потом бей!

– Да как мне это поможет?! – От усталости, раздосадованный неудачами и разгорячённый боем, Пичужка и сам срывался в ответ.

– Чтоб кости рубить, одной силы мало – если знать, где и как ударить, она и не нужна. Ты находчивый и мелкий, в том преимущество твоё. Окружение используй, всё, что под ногами найдёшь. Там, где ты пролезешь, такой, как я, никогда не сможет. Головой работай, сказал уже!

Чётких инструкций Скиталец не давал, лишь направлял, желая, чтоб парень сам соображал и учился. Но и тут он мог быть недоволен.

– Ты смотришь глазами жертвы: как убежать, увернуться, куда спрятаться. А должен быть хищным зверем: куда ударить, как убить, больнее ранить. Соображай, ищи слабые места, нападай, а не защищайся!

Когда Пичужка худо-бедно освоил меч, Скиталец стал давать ему другое своё оружие, чтоб научился он обращаться с каждым. Но больше всего интереса у мальчишки вызывал охотничий нож. Сталь у того была необычная, покрытая ажурным узором, похожим на водную рябь. И ни разу не точил его при нём Скиталец, хотя резал тот кожу малейшим касанием, да так легко, что боль всегда с опозданием приходила.

– А что это за сталь такая? – спросил Пичужка после очередной тренировки, вертя в руках диковинный нож и любуясь тем, как бьются солнечные блики об узорчатое лезвие.

– Сам не знаю. Знал бы, давно уже и прочее оружие из неё сделал. Всю Радею обошёл, а второго такого клинка не нашёл покамест. Даже Вакула руками разводит.

– А у вас он откуда?

– Подарок. Купец один вручил.

Расспрашивать более Пичужка не стал – знал, что бесполезно. Ежели хотел Скиталец что рассказать, то охотно делился, а если нет – клещами не вытянуть. Так, начав понимать и разбираться в оружии после его уроков, Пичужка удивился: почему носит Скиталец обычный топор, которым дрова рубят, вместо хорошего боевого? Но когда спросил, тот отмахнулся:

– В голову не бери. Удобный просто.

И знали ведь оба, что это ложь: у топора уж и древко износилось, и головка шататься начала. Но вместо того, чтоб заменить, Скиталец его на починку лучшему мастеру отдал, хоть тот и ворчал, что старьё такое лучше выкинуть.

– Не бзди, он ещё нас с тобой переживёт, – отвечал тому проклятый.

Доспехов Скиталец не носил, обходился кожей плотной выделки. Ежели ранили, так терпел попросту, пока чёрная кровь не сделает своё дело и не исцелит даже самый страшный укус. Пичужка же его стараниями пока выходил из боёв с нечистью лишь с синяками да ссадинами. И всё равно полюбопытствовал как-то, почему не закажет наставник себе хороший доспех у того же Вакулы.

– А как повредится доспех в первой же стычке, ты где его чинить собрался? – ответил тот раздражённо. – В город поедешь? Думаешь, деревенский кузнец, который добротную броню только на проезжих ратниках видел, починить её сможет? Вот уж дудки. Трата времени это всё, само заживёт. Да и движения стесняет. Уворот надёжнее, чем сталь на теле.

– А я как же?

– Ну… – замялся Скиталец, словно и не думал о том до сих пор. – Посмотрим. Но про кольчугу забудь – это супротив людей лишь, когти за неё цепляются, рвут только так. Чинить замучишься.

Ратное дело давалось Пичужке потом, кровью и болью. Вроде и жилистым стал, а всё одно оставался тощим, не получалось отъесться, и ростом не дотягивал до сверстников. Мужики порой смеялись, что Скиталец себе в подмастерья аль подручные то ли девицу взял, то ли дохляка, а тот неизменно отвечал: «У него другие дарования имеются». Какие именно, Пичужка и сам в толк взять не мог. Всё одно пророчили ему, что не проживёт долго. А нет же, рос, как сорняк, вроде и хилый, да живучий. Ни ранами, ни кровавым трудом, ни тяжкой долей – ничем не сломить было. Освоился да и свыкся, как таракан запечный.

Так, шаг за шагом, день за днём, месяц за месяцем и появились первые успехи. Окрепли мышцы, сошли мозоли, попривык разум. Меч стал казаться продолжением руки, а там и не только меч. Что-то давалось легче, что-то тяжелее, но год следовал за годом, и парень рос, мужал и оттачивал мастерство в неустанных тренировках.

Приняли они в ту пору заказ от наместника: на тракте, что пролегал через его уезд, завелась какая-то напасть. Громила обозы, распугивала лошадей, губила людей. Тракт опустел скоро, торговцы стали избегать опасных троп, иссяк их приток во вверенные наместнику земли. Вот он тревогу и поднял. Платил много, хотя Скиталец и сказал потом Пичужке, что это одни из самых лёгких денег, какие у них могут быть: искать никого не надо, вышел на дорогу, пристал к обозу, дождался тварь – и вот тебе она! Только мечом маши.

Пичужка его воодушевления не разделял, но поначалу всё взаправду лёгким казалось. Узнав, что ближайший обоз сам Скиталец сопровождать намерен, торговцы весьма скоро собрались в дорогу: никому не в радость стало, что до ближайших городов лишний круг приходится делать, когда прежде напрямик добирались. Уже через день, ранним утром, выехали они на тракт с обещанием довести живыми с дюжину телег: торговцев с их товаром, ремесленников, кто за лучшей жизнью собрался, да молодых и зрелых баб с мужьями, кто родню желал навестить али вовсе в другой город перебраться. Пичужка смотрел на разномастную толпу с тягостной тревогой: вдруг не уберегут? Но Скиталец оставался спокоен, и он тоже решил его примеру следовать.

Ему тогда уж пятнадцатый год шёл, но ростом всё одно не выдался – некоторые до такого к двенадцати вытягивались. А с обозом ехал мальчик лет одиннадцати, сопровождавший родителя-торговца. И нет-нет да ловил на себе Пичужка заинтересованный взгляд – видать, думал малец, что он ровесник его или немногим старше, оттого и тянулся. Поймав его глаза в очередной раз, Пичужка улыбнулся пухлощёкому, крепко сбитому мальцу, и тот спрятался за бортом повозки, напуганный таким вниманием. Тёмные волосы его курчавились, падали завитками на лоб, а телосложения он был крупного – похож на телёнка. И Пичужка невольно сравнивал его с последним – даже глаза мальца, распахнутые в любопытстве, чудились такими же большими. Так и звал его мысленно телёнком, пока отец не окликнул паренька грозным басом:

– Борис! А ну, подсоби!

Борька тут же на ноги вскочил, прыгнул неуклюже с повозки и побежал к отцу, чтоб помочь с ослабшими, плохо затянутыми верёвками, удерживающими груз.

С неделю спокойно обоз ехал: разбойников и тех не встретили. Ещё и дни погожие выдались: лето к исходу шло, не пекло уже солнце сильно, рассеялись облака, растянулись по небу молочной пеной. А дожди давно минули, никакой грязи под ногами. Как темнеть начинало – вставали лагерем на ночлег, разводили костёр, готовили поесть на всех. Пичужку тянуло к людям, сгурьбившимся у огня за разговорами и дурманяще пахнущей горячей похлёбкой. Но Скиталец наказал особняком держаться и всматриваться во тьму, вслушиваться в звуки лесов и полей, лежащих на пути. Днём Пичужка отсыпался в телеге, а Скиталец продолжал караул. Но лишь на исходе седьмого дня явилось чудище за людьми.

Дорога тогда тянулась вдоль редкого леса, а по правую руку лежал не паханый луг. Трава в нём была густой, пёстрой из-за высокого донника и пушистой мяты, перемежалась кустами отцветшего шиповника, усыпанного крупными плодами. Стройные стебли покачивались на ветру и махали головками цветков. День близился к завершению, слепило закатное солнце, окрашивало небо малиновым заревом. Уже пора бы и на ночлег встать, да место неподходящее: дорога узкая и неровная, размытая дождями и битая колёсами телег. Пичужка в тот момент в повозке лежал: уже проснулся, но ещё не успел встать на ночной караул и ленился, пользовался тем, что не зовёт наставник. Скиталец же, ведущий коня неспешным шагом подле обоза, вдруг прислушался, покосился в сторону луга. Да слепило солнце, резало глаза и застилали взор выступившие слёзы. И слишком поздно разобрал он, что шевелится высокая трава, будто от ветра, который не ощущался на лице. Затрещали кусты впереди, зашуршала листва. Скиталец натянул поводья, останавливая скакуна, и крикнул:

– Всем бежать! Хватайте коней – и в лес!

Обоз замедлил ход, возничие одёрнули лошадей, заозирались люди. Но никто не выполнил указания, пока прямо на дорогу не выскочил огромный разъярённый бес, заслонивший собою солнце. Закатные лучи светили проклятому в спину, очерчивая силуэт и размывая детали, слепя путникам глаза и не давая разглядеть опасность в полной мере. Поэтому его и заметили так поздно. Чудище превышало человека размером почти в два раза, но больше походило на лесного кабана: точь-в-точь такая же морда, венчающая заплывшее, округлое тело. По загривку и хребту его рос жёсткий чёрный волос, похожий на щетину или конскую гриву.

Бес не таился, не выжидал, не хитрил, а просто выскочил из высокой травы, подобно дикому, тупому зверю. И, окинув бешеным взглядом обоз, протаранил головой ближайшую клячу, что тянула телегу. Без жалости вонзил торчащие вверх из-под поросячьего рыла клыки и вспорол брюхо. Обезумевшее от боли и страха животное приложило его копытом в морду, но бес поймал её ногу в пасть. Повалил кобылу, прижал к земле передними лапами, сохранившими очертания человечьих рук, и оторвал конечность от тела ещё живой лошади.

Всё произошло так быстро, что люди подняли крик лишь теперь, запоздало осознав случившееся. Кинулись врассыпную, побросав товар, обоз и пожитки. Скиталец над их головами кричал, чтобы спрятались покамест в лесу. Конь под ним ярился, вставал на дыбы, визжал от ужаса, и только сильной, жёсткой рукой Скиталец сумел удержать его. Другие кони, кто освободился, попытались сбежать, но мужики ловили их и тащили, упирающихся, за собою в лес. А бес расшвыривал повозки, ломал их в щепки, дробил клыками, копытами и лапами, стремясь добраться до людей и съестного товара, который тут же жрал. Не успевший сбежать старик-извозчик оказался под ногой беса, и тот просто наступил на него, переломив хребет. Крик над дорогой стоял дикий, сумятица страшная. Пичужка даже не мог до беса добраться, ибо убегающие люди толкали его, норовя затоптать, если не устоит на ногах.

Одна из повозок, опрокинутая бесом, придавила отца Бориса, ехавшего на облучке. Тот кричал, молил товарищей о помощи, но первым кинулся к нему сын. Попытался вытащить из-под обломков, приподнять их, да не смог. Бес, заметив копошащихся неподалёку людей, развернулся к ним, ощетинил рыло. Скиталец спрыгнул с коня, подобрал с земли камень и кинул аккурат в морду беса, да с такой силой, что пустил тому кровь. Проклятый захрипел до визга, развернулся к нему. Скиталец же крикнул Пичужке, доставая меч:

– Людям помоги, я с ним разберусь!

Но тот и без его указки к повозке рвался. Как добежал, схватился за борт, попытался вместе с Борькой поднять её и перевернуть. Но куда им, двум мальчишкам, такой вес осилить? Из других мужиков никто не задержался и не воротился, хотя Пичужка оглядывался в сторону леса, искал глазами и ждал, когда в ком-нибудь совесть проснётся, да всё без толку. А гружёная повозка с товаром, накрепко к ней привязанным, не поддавалась. Пичужка обернулся к наставнику, но тот махал мечом перед мордой беса. Тварь только казалась грузной, а двигалась на диво быстро и ловко. Толстая шкура местами истекала чёрной кровью от порезов, недостаточно глубоких, чтобы остановить её. Ещё и места не хватало: поваленные, разбросанные и развороченные в щепки телеги и раскиданный груз зажали противников в кольцо посреди дороги. Скитальцу не развернуться особо, зато бес спокойно ломился через преграды, просто круша их копытами и своим весом.

Тогда-то и пришла Пичужке дурная идея в голову. Оставив людей, он бросил Борьке: «Сейчас на помощь позову!» – и кинулся к наставнику. Пригнувшись, рысью перебегал от одной преграды к другой, подлезая под оглоблями, пока не подобрался к бесу со спины. Скиталец заметил его, округлил глаза, и Пичужка поспешил объяснить:

– Нам не поднять телегу, сильней кто нужен. Я его отвлеку, помоги им!

– Свали отсюда, дурной! – рявкнул на него наставник.

Он махнул мечом перед бесом и оставил на его шее длинный порез. Хлынула кровь, захрипел бес, но толку оказалось чуть – слишком толстая шкура, никак не удавалось до мяса и нутра добраться. Пичужка оглядел перевёрнутые телеги, подобрался к нужной. Оторвал надломленную оглоблю, вытащил из ножен меч, который таскал с собой, и привязал к получившемуся шесту так, чтоб лезвие вперёд торчало. Получилось здоровенное и тяжеленное копьё, но поднять его сил хватило. Водрузив на борт повозки, Пичужка выставил его остриём на беса и свистнул Скитальца.

Тот увидел наскоро собранное оружие и глаза снова округлил. Но сообразил. Бросив меч, он кинулся на беса плечом вперёд, подлез под голову. А когда тот приподнялся над землёй, чтобы ударить Скитальца когтями, он обхватил его лапищу обеими руками и толкнул на торчащее остриё. Силы казались равны, но бес не ожидал такого и не успел твёрдо на ноги встать, оттого и уступил. Клыки его клацнули в опасной близости от спины Скитальца, ещё рывок – и достанет. Но повозка оказалась близко, и остриё меча вошло в бочину, пронзив её над бедром. Бес захрипел, задёргался. Пичужка навалился на оглоблю, чтоб не соскочила от удара с места, и проклятый, заметавшись, сам загнал меч глубже и разворотил рану. Скиталец махнул топором, вонзил лезвие в шею беса. Но тот так и остался в ней, застрял в плотной шкуре, а проклятому хоть бы хны.

– Да твою ж мать! – ругался Скиталец, давя на беса всем телом, чтоб не соскочил с копья.

– Там человек под телегой! – напомнил Пичужка, пока сам подпрыгивал на ходящей ходуном повозке, сотрясаемой рвущимся бесом. – Вытащи его, я удержу!

– Куда тебе?! Добьём, потом вытащим.

– А если не добьём, решит убежать и затопчет?!

– О себе пекись!

Пока Скиталец удерживал одну руку беса, второй тот саданул его по спине, рассекая когтями. Они у него тупые были, да и осталось их всего два, сросшихся в подобие копытца – когда на костяшки вставал, один в один оно. А всё же кровь Скитальцу пустил, и тот зарычал от боли, резко отступил назад, уходя от когтей и нового удара. Бес рванул было за ним, но оглобля накренилась, разворотив ему бок ещё сильней: уже и потроха показались. Да заметил то, похоже, один лишь Пичужка, ему и пришло в голову, что, если верно развернуть клинок, вонзённый в беса, удастся ему брюхо вспороть.

Поняв, что нечистую тварь удалось всё же сдержать на какое-то время, Скиталец метнулся к Борису и его отцу. Несмотря на раны, он схватил повозку за борта обеими руками, подкинул её и перевернул. Поднял за шкирку рассыпающегося в благодарностях торговца и толкнул к лесу. Тот, прихрамывая, побежал к своим, поддерживаемый сыном. Скиталец же подобрал оброненный меч и поспешил назад, тревожась за воспитанника.

А Пичужка и не думал дожидаться его. Как только заметил, что кишки показались, навалился на оглоблю всем телом, толкая её вперёд. Меч разорвал мягкое брюхо и вышел с другой стороны, оставив за собой широкую рану. Потроха вывалились на дорогу, бес оглушительно, до хрипоты завизжал. Но живучая тварь никак не хотела сдыхать. Заметавшись от боли, он скоро нашёл маленькими красными глазками мальчишку, прыгнувшего за повозку. И кинулся на него, ощетинив клыки. Полетели щепки, затрещало дерево под весом и лапами беса. Заваленный обломками, Пичужка не сумел уйти, и бес вонзил зубы ему в бок, у самых рёбер. Затрещали кости, Пичужка заорал от боли. Но не успел бес сомкнуть челюсти, как обдал горячим дыханием из рыла кожу и обмяк. Глаз его, глядевший на Пичужку, потух.

Едва дыша от боли, не видя ничего из-за выступающих слёз, он попытался оторвать голову беса от себя. И лишь теперь разглядел, что же произошло. Подобравшись сзади, Скиталец вонзил меч в шею проклятого. Сейчас он возвышался над ними, стоя одной ногой на загривке беса, а другой на обломках повозки, и в глазах его плескалось беспокойство. Как только Пичужка освободился от клыков и отполз чуть в сторону, Скиталец вырвал клинок и топор. Потребовался далеко не один удар, чтобы отсечь бесу голову, но лишь теперь могли они быть уверены – больше тот уже не встанет. Отбросив кабанью башку, Скиталец перепрыгнул обломки. Подошёл и присел на корточки перед подопечным, что так и лежал на дороге, привалившись спиной к колесу. Скиталец осмотрел кровоточащую рану, заглянул в слезящиеся от боли глаза и зашептал удивительно ласково:

– Ничего-ничего, подлатаем. Шрам останется, конечно, зато рёбра на месте все. Потерпи, я тебе сейчас отвар какой-нибудь дам, поспишь.

Он принялся копаться в своих сумках, но всё, что отыскал, – пучок высушенной сон-травы. Его и запалил огнивом и положил рядом с Пичужкой, чтобы тлел. Окутанный дымом, тот должен был вскоре заснуть.

Пока Скиталец заматывал его рану, из лесу начали возвращаться люди. Все целы оказались, одного лишь бес затоптал, да отец Бориса прихрамывал. Остальные испугом отделались и синяками. Но теперь, воротясь на дорогу, один за другим поднимали они страшный вой, сокрушаясь о загубленном добре. Мало какая телега уцелела, всё побил бес, коней и тех чудом удержали, да и то не всех. В город надлежало добраться назавтра во второй половине дня, но то в повозках, а без них как? Ещё и к ночи дело шло, совсем уж солнце за луга закатилось. На смену одной беде пришла другая. Но уж чего не ждал Пичужка, так это того, что во всём их с наставником обвинят.

– Ты погляди, что наворотил! – кричал один из торговцев, разведя руки в стороны: крупный, но невысокий, с пышными усами над губой и круглой, вконец облысевшей головой. – Неужто осторожней нельзя было?! Мы тебе за что плотим?! Да здесь битого товара на сумму больше, чем ты весь с потрохами стоишь!

– Дёшево же ты шкуру свою оцениваешь, ежели считаешь, что я шмотьё твоё беречь должен, а не тебя самого.

Закончив с подопечным и поняв, что ругают его, Скиталец поднялся, выпрямился, встал перед людьми, готовый ответ держать. Но, окинув зарвавшегося мужика взглядом с ног до головы, как ни в чём не бывало начал оружие собирать. Да торгаш не унимался:

– Ты и за тем, и за этим следить должон! Вывел бы тварь в поле да там и убил, нет, на дороге решил удаль показать!

Тут уже и другие торговцы закивали, поддержали голосящего, раздались согласные выкрики:

– Да за потерю этих товаров мы тебе ни воробка не заплатим!

– Теперь уж не мы ему, а он нам должен.

– На кой мне жизнь такая, без медяка за душой?! Всё потерял!

Немногочисленные бабы жались к мужикам, помалкивали, некоторые, глотая слёзы, пытались разобрать разбросанные вещи, отыскать свои, что уцелели. Тем же занимались и возничие да те мужики, что поумней были. Усатый торгаш же, что первым слово взял, ощутив поддержку толпы, приосанился и пуще прежнего гнать начал:

– Мы тебя для того и наняли, чтоб защищал. Так где ж твоя хвалёная защита, а?! За что деньги уплочены?!

– Не ты мне платил, – лениво бросил Скиталец. Но слышно было, как клокочет рык в его горле. – С наместника и спрашивай, за что он с тебя денег взял. Я вам не наёмник. Моя задача – тварь убить. За жизнь свою вы сами в ответе.

– Так ты заговорил?! – Торговец аж задохнулся от возмущения.

– Володька, кончай уж, – вступился вдруг отец Бориса.

Опираясь на ветку, как на клюку, он подобрался к товарищу по ремеслу, глянул на него из-под тяжёлых бровей, опалил осуждением.

– Не будь его, ни один бы живым не ушёл. Сам же видел, как тварь кинулась. Мы его благодарить должны.

– За что благодарить?! За нерасторопность? Еремея потеряли! Ты, быть может, калекой останешься! Пацана своего и то уберечь не смог!

Терпение Скитальца надломилось, точно сухая ветка. Сжав кулак, он ударил торговца наотмашь в челюсть.

Толком и силы не прикладывал, а хрустнула кость так, что осколок наружу вылез. Повалившись наземь, мужик завыл страшно, заревел от боли, хватался за сломанную челюсть, да тут же отдёргивал руки, обжигаясь будто. Не закрыть её теперь было, съехала в сторону. Кровь заливала шею, текла за воротник. Люди закричали, метнулись в стороны, ни один не решился к Володьке подойти. Скиталец добивал не стал – развернулся, подобрал с земли Пичужку и понёс к своему коню, дожидающемуся в лугах.

– Стой! – кричал ему в спину отец Бориса. – Мальцу помощь нужна, давай хоть в телеге до города довезём!

Пичужка к тому часу совсем уж уплывал, едва сознание удерживал. Но что-то подсказывало ему: не принял наставник помощь. Последнее, что запомнил, – как усаживали его в седло, после окончательно в сон провалился.

Пришёл он в себя уже на жёсткой постели, перемотанный бинтами туже прежнего. Рёбра ныли, от боли той и проснулся. Открыл глаза и сразу узнал стены знакомой кельи, в которой жил, когда у Радима учился. На полу в изголовье стояла крынка макового молока – видать, чтоб уснул скорее и от боли не мучился. Пичужка так поступить и собирался, уже и руку протянул, да услыхал за дверью голоса и замер, напрягая слух.

– Конечно, рана серьёзная! – негодовал отец Радим. – Да из него будто кусок хотели выгрызть!

– Тише ты! – грозным шёпотом потребовал Скиталец. – Разбудишь ведь.

И Радим продолжил тише, но всё так же гневно:

– Ему несказанно повезло, что жив остался и кости на своих местах. На исцеление уйдёт не меньше месяца. И то если от заразы убережём.

– Ничего, я подожду.

Радим помолчал немного, и Пичужка легко представил, как он в своей манере качает головой, выражая глубокое неодобрение.

– Не для него такая жизнь… – молвил он едва слышно. Пичужке изо всех сил пришлось слух напрячь, чтобы дальнейший разговор услышать. – Он мальчик совсем, дитя ещё. Видел я, как мышцы его окрепли, уверен, меч держать научился, а силы всё равно нет. Слабый он, хилый. Навряд ли уж другим станет. Оставь ты его.

– Любого человека можно сломать. Я тому доказательство. Пока для меня вопрос лишь в том, как сломать того, у кого нет ни семьи, ни привязанностей.

Сердце Пичужки ухнуло, забилось набатом, застучало в ушах. Горло сдавило так, что вдохнуть тяжко стало. Хоть и не знал наверняка, но казалось, понял он, о чём наставник речь ведёт. И отец Радим снова голос поднял, и тот звенел от возмущения и страха:

– О чём ты говоришь?! Ты что задумал?! Он же ещё ребёнок!

– Тем хуже для него и легче для меня.

– Совсем с ума сошёл?! О чём ты только думаешь?! Не позволю!

Раздался глухой удар: будто один из них толкнул другого на стену. Скиталец говорил всё так же тихо, но едва сдерживаемая ярость ревела в его словах:

– Я думаю о высшем благе. Не о нём ли вещает ваш бог? Выходи его. Поставь на ноги. Остальное – моя забота.

– Я никогда тебя чудовищем не считал. Но в его глазах ты хочешь именно таким стать? Он тебя за отца принимает!

– Опять заблуждаешься. Я ему не отец, и он мне не сын. Покуда помним это, обоим легче. Я своё слово сказал. Упорствовать станешь – силой заберу.

Когда раздались шаги, Пичужка схватился за маковое молоко, чуть ли не залпом осушив крынку. Глотал, несмотря на то что горло противилось, сжималось так, словно сердце стучало прямо в нём. Но дверь в келью не открылась, никто в ту ночь его не навестил. И если б не сонное молоко, проворочался бы в постели до самого утра, терзаемый болью и мыслями.