Недолго бродил Морен, знал ведь, что опасно оставлять Ириса одного. Когда воротился к землянке, парнишка сидел на пеньке, склонив голову, а Куцик, устроившись на его коленях, вертел головой, будто в лицо заглянуть пытался. Старуха всё стенала из глубин дома. Так и бросили они её один на один с горем, вернувшись к тому месту, где лагерем встали.

Ирис не решался ни заговорить, ни в глаза Морену заглянуть. То ли стыдился, то ли боялся – и не поймёшь теперь. Может, и вовсе злился. Хотел бы Морен сказать, что всё равно ему, да съедало изнутри неприятное чувство. Будто разворотило пепел, а под ним оказалась живая ещё, не зажившая рана. Не умирало нутро его, как ни старайся. И вроде радоваться надо, а порой – как сейчас – жалел о том. И потому, когда к лагерю вышли, заговорил первым:

– Нам придётся всё же заехать в Кузню.

– Зачем? – поинтересовался Ирис. Голос его хрипел, словно он несколько дней молчание хранил. – Ты же утром там был.

– Во-первых, сообщим о бабке этой и сыне её. Пусть сами её судят.

– А если обратится?

– Охотников позовут. Не глушь всё же, церквей тут много. Либо меня, коль ещё буду под боком. Оставлять её так куда опасней.

– А мы? – Взгляд Ириса вдруг стал испуганным.

– А это вторая причина, почему нам лучше отправиться в Кузню и задержаться там хотя бы до завтра. Вестей от Радима нет. Либо не поспели и мы обогнали гонца, либо… не хочу о том думать.

Морен выдохнул, предполагая самое худшее. Разъедали, рвали на части сомнения. Если перехватили гонца или узнали о том, что Радим помогал им, то идти сейчас к людям – всё равно что в капкан голову совать. Глупо, неразумно… Но иначе не поймать охотника и не выбить из него, что же случилось. Морен знал, что рискует, да только тревога за отца Радима душила сильнее страха подставить Ириса. Верил – наивно, быть может, – что отобьёт. А так ещё оставалась надежда, что лишь запоздал гонец и обойдутся они без бед.

«Да и мальчик отдохнёт хотя бы и на постели поспит, а не на ельнике. В баню опять же сходит или в бадье искупается. Устал он, видно, что устал, уже месяц в дороге как-никак».

План трещал по швам, но измученный тревогами и минувшими событиями Морен решил, что попробовать стоит. Нужна им передышка, что ни говори.

Однако прежде он заставил Ириса измазать волосы и брови грязью, чтоб цвет их скрыть. Ирис воспротивился сначала:

– Вши ведь заведутся!

Но Морен отрезал:

– Зато голова на месте останется.

И парень не спорил боле. Морщился только, загребая холодную землю голыми руками, окуная в ледяную воду да по волосам размазывая. Зубы стучали, тело озноб бил, но он не жаловался. Морен пообещал, что в селе постарается раздобыть для него другое что, может, кору какую или уголь. Знал бы сам, чем волосы покрасить можно, давно бы у баб выпросил, ещё в Сосновке. Жаль, сообразил поздно.

Село Кузня хоть и располагалось в стороне от тракта, было далеко не малых размеров – ещё не город, да и церковь в соседнем поселении построили, а постоялый двор имелся. Скорее всего, по этим причинам Радим и выбрал его для своего гонца. Но прежде, чем в корчму идти, Морен заглянул к старосте и рассказал ему о том, что в лесу случилось. Тот в ужасе был, сокрушался долго, что всё так обернулось… но удивлённым не выглядел.

– Признаться, надеялся я, что помер Андрейка давно или сбежал с кем, – качал он головой. – Все так думали. А девки… мало ли людей в лесу теряется. Не всегда ж нечисть тому виной. Спасибо, что мимо не прошли, в беде не бросили. Разберёмся мы с ней. Хоть за свою не считали, а всё ж… не чужая она.

Денег, однако, в благодарность не предложил, словами ограничился. Да Морен и не ждал, отметил только про себя эту скупую хитрость. Но понадеялся, что тогда и к Охотникам староста не пойдёт, ведь те точно плату запросят. Предупредил, что если помощь понадобится – до утра на постоялом дворе задержится, потом дальше поедет. На том и разошлись.

В корчме же, как ни рвался Ирис прежде в баню, первым делом Морен решил его накормить – с самого утра у обоих маковой росинки во рту не было, а время уж к закату шло. Вот только сколь бы маняще ни пахла уха, предложенная хозяином, жевал Ирис неохотно – после пережитого кусок в горло не лез. Морен дал ему немного времени, делая вид, что не замечает, как терзает тот кусочки рыбы, не спеша отправлять их в рот. И в итоге раскрыл перед ним карту, ткнул в одну из точек на ней, привлекая внимание.

– Мы сейчас здесь. Найдёшь сам Липовец?

Ирис кивнул, указал пальцем на небольшой град в центре карты.

– Сколько отсюда?

– С неделю, может, две, если дороги не раскиснут.

– Мы теперь туда?

Ирис поднял на него взгляд, полный мольбы и надежды. Но Морен покачал головой и указал на точку в предместьях Липовца, где не было ни деревень, ни сёл – один сплошной лес, хоть и небольшой на вид.

– Сначала сюда заглянем. Там живёт мой давний друг. Я спрячу тебя у него, а сам отправлюсь в Липовец – разузнать, что с Вадимом и сестрой твоей. От него туда три дня пути.

– Друг? – переспросил Ирис, заглядывая в глаза Морена. – Человек?

– Да.

– Ему можно доверять?

– Ему – можно. Он со странностями, но не предаст. Сам людей не шибко жалует. Да и дорогу к нему не каждый знает. Так что запомни это место хорошенько. Если заблудишься и не найдёшь сам – поспрашивай в соседских деревнях чародея или ведьмача. Тогда точно дорогу укажут.

– Ты же сказал, он людей не жалует и дорогу к нему не каждый знает, – подивился Ирис.

– Да. А ещё я сказал, что он со странностями.

Ирис смотрел на него растерянно, но Морен прекрасно его понимал. Ведь собирался отвезти его к давнему знакомому, который прослыл у простых людей ведьмачом и чуть не оказался за это сожжённым заживо. После той истории Морен искренне надеялся, что Каен возьмётся за ум и станет осторожнее. Но он по-прежнему селился не в городах, где мог легко затеряться, а в предместьях. Находил пустынь или брошенную заимку вдали от поселений и обживался там, как истинный отшельник.

Но неизменно, где бы он ни находился, о нём начинали ходить разговоры и слухи. Морен не сомневался – Каен сам же их и подпитывал со скуки, жадный до чужого внимания и восхищения. Вот и получалось, что дорогу к его дому знали лишь избранные… и одновременно все те, кто близ него жил. А ежели шепотки и толки о нём становились ядовитыми и злыми, вместо благоговейных, окутанных уважением и страхом, Каен просто собирал вещи и переселялся в другое место, не доводя до греха.

Ирис стал первым, кому Морен доверил тайну, где друг его свою последнюю обитель обустроил.

– А он что, правда чародей? – всё же полюбопытствовал тот.

– Нет конечно, просто народ дурачит. Учёный муж он.

– А-а-а…

Ирис казался разочарованным. Но затем запоздало сообразил. Нахмурил брови и глянул на Морена исподлобья.

– А зачем ты мне это рассказываешь?

– Да так… Если разделимся или случится чего и я прикажу бежать без меня. Даже отсюда один ты вполне доберёшься.

– Я не хочу без тебя.

Морен невесело хмыкнул про себя. Как быстро передумал Ирис и слушаться его решил во всём, стоило единожды обжечься. А ведь благополучно завершилось ещё, подумаешь, ушибы да ссадины. Лицо Ириса было опухшим, заплывшим, на скуле багровел синяк, пальцы плохо слушались от ран. Грязь размазалась по щекам и шее. Морен пожалел его и не стал попрекать за дурость. Вздохнул, велел доедать ужин и подниматься в комнату. Отдал ему мазь из подорожника, чтобы обработать царапины, а сам договорился о горячей воде для него, чтобы помыться мог. Затем подкараулил у кухни молодую жену корчмаря и за пару медных воробков вызнал у неё, чем волосы покрасить можно. Мол, поседел парнишка с горя и стыдится теперь, что ни одна девка замуж за него не пойдёт. Ещё за пяток медяков та охотно и отвар из луковой шелухи приготовила, и сама к Ирису сходила, чтобы помочь управиться. Ворчала только, что зря до утра не подождали, мол, при лучине работать тяжко. Про побитое, опухшее лицо спрашивать не стала – дошли, видать, слухи, что натворила соседушка.

До утра гонец так и не объявился и с новой бедой староста не пришёл. Поэтому решили после трапезы сразу же в путь трогаться. Но не успел корчмарь ещё еды подать, как сел за их стол незнакомец: одетый в поношенный дорожный плащ, с редкими сальными волосами до плеч и массивным подбородком, из которого жиденькая бородёнка торчала. Тяжёлые брови нависали над светлыми, блёклыми, как у рыбы, глазами. Опустившись на лавку рядом с Ирисом, он виновато улыбнулся ему, затем приветливо – Морену. А всё одно лицо его оставалось неприятным и отталкивающим. Куцик, сидящий на плече Ириса, повернул к нему жёлтый глаз и теперь неотрывно следил, изредка дёргая головой или щёлкая клювом.

– Доброго утра! А я к вам. Или, наверное, к тебе?

– Не знакомы, – сухо осадил Морен. – Что нужно?

– Я от отца Радима. Послание привёз.

Подошёл корчмарь, поставил перед гостями два горшочка с полбяной кашей. Удивлённо покосился на третьего, и тот немедля попросил:

– Принеси попить чего. Сбитня, например.

– На одного?

– На всех троих.

Корчмарь ушёл. Ирис всё это время опасливо поглядывал на Морена, ожидая от него указаний. Лицо его по-прежнему оставалось опухшим и местами потемневшим от синяков и ссадин, а спадающая на глаза золотисто-рыжая чёлка, здорово отросшая за минувший месяц, не давала углядеть их цвет. Да и Куцик удачно устроился со стороны незнакомца, закрывая его собой. Так что Морен кивнул, давая разрешение, и Ирис принялся за еду, боясь лишний раз поднять голову.

Но незваный гость, казалось, заинтересован им не был: ни разу глаз не скосил в его сторону.

– Что за вести? – с напускной леностью поинтересовался Морен.

– Отец Радим в Липовце сейчас. И девочка там же. Велел к нему ехать.

Ирис не издал ни звука, но так спешно запихивал в рот побольше каши, что подавился. Закашлялся, запил водой из кружки. Морен мысленно цыкнул, но ругать за неосторожность не стал. Корчмарь принёс дымящийся сбитень, поставил перед каждым из троицы. Незнакомец обхватил ладонями кружку, но не пригубил, только руки грел.

– О какой девочке речь?

– Я не знаю. Вам видней.

– Почему Радим сам не приехал?

– После того, что случилось в Камыше, поползли недобрые толки. Доверие к Охотникам подорвано. В деревнях их больше не жалуют, да и свещенникам по трактам разъезжать опаснее стало. Вот он и послал меня, пока сам проблемы в Липовце решает, восстанавливая доверие к Церкви. Его туда затем и призвали. Хотя поговаривают, будто он и сам прошенье подавал.

Морен слушал его, не веря ни единому слову. Подозрение становилось тем сильней, чем больше этот человек улыбался, стараясь расположить к себе. И терпел его Морен пока лишь затем, чтобы дать Ирису подкрепиться в дорогу. Да и надеялся, может, что вызнает.

– А сам Радим как? Как здоровье его?

– В добром здравии.

– Как воспитанники его?

– Все живы-здоровы.

– А мальчик с гор? Ещё не стал Охотником?

– Пока нет. Но уверен, что скоро станет.

Ложь. Теперь не осталось ни малейших сомнений. Ирис, видать, и сам всё понимал, потому как ел настолько быстро, насколько было возможно, чтобы не давиться. Морен же всё острее ощущал, что им пора уходить.

– Спасибо, что доставили весть. Раз Единая Церковь хочет видеть меня в Липовце, я загляну туда, как будет время.

– Того не Единая Церковь желает, а отец Радим. Именно он ждёт вас.

– Я так и понял.

Морен поднялся, и Ирис тут же отодвинул от себя горшочек с недоеденной кашей, продолжая жевать с набитыми щеками. Перекинул ноги через лавку и встал, не дожидаясь, когда незнакомец даст ему возможность выйти. Распрощавшись с ним, Морен поспешил увести Ириса прочь из корчмы, чтобы уехать как можно скорее. К напиткам никто так и не притронулся.

Пока шли до конюшни, Морен то и дело оглядывался в поисках красных плащей. В прошлом он бы ни за что не поверил, что Охотники могут напасть посреди села, на глазах у людей, рискуя репутацией Церкви и чужими жизнями. Но опыт ошибок ещё долго сопровождается горечью. Однако ни следов Охотников, ни их лошадей он так и не приметил: конюшни, как и накануне, оставались полупусты. По всему выходило, что навязчивый знакомец прибыл сюда один либо в паре. А значит, есть у них возможность уйти от него, если поспешат.

Из Кузни выехали ещё до полудня по одной из неприметных дорог. До ночи держали путь не сходя с тропы, тянущейся меж полей и разбросанных поодаль деревьев. Не нравилась Морену открытая, просматривающаяся на версту вперёд местность, но таял залежавшийся снег, превращая луга в рваные озёра из стылой воды, и свернуть особо некуда было. Радовались уже тому, что сама дорога цела и конь может пройти по ней не утопнув. Да и позади себя удобно глядеть: не преследует ли кто, не пустилась ли за ними погоня. Но день тихо прошёл, путников и тех не встретили. А как темнеть начало, Морен вывел Сивку к околку, чтобы в тени осин лагерь разбить.

Отсюда дорога не просматривалась вдаль, но и их присутствие в глаза не бросалось. Пока в лугах заливался жаворонок, развели костёр, прикончили ужин, начали готовиться ко сну. Угасло солнце, взошла луна – тонкий полумесяц почти не давал света, и птицы утихли вскоре. Даже Куцик на охоту не полетел, удовольствовался подачками от хозяина.

Ночь стояла тихая, тёмная и покойная – один костёр трещал да лягушки затянули нескладную песнь. Ирис уснул почти тут же, едва коснулся головой настила. Морен же оставался начеку. Задремать и то себе не позволил – не нравились ему этот край и человек, выдававший себя за гонца от Радима. Как и отсутствие каких-либо вестей от последнего. С того часу, как сел за их стол навязчивый незнакомец, не отпускала его тревога. Оттого и не расседлал он Сивку, оставив щипать траву в уздечке и под седлом. Так себе отдых для измученного дорогой коня, но Морену спокойней было.

Время уже склонилось глубоко за полночь, когда потянулся он к бурдюку с водой, чтобы смочить горло. Приспустил маску, испил немного. Да тут же выплюнул то, что там вместо воды оказалось. Привкус болотистый, травянисто-земляной. Принюхался, и запах показался смутно знакомым, но сходу, увы, не признал. Впору решить было, что протухла вода, да только не тем пахло…

У Морена холодок по спине побежал от осознания. Кто-то лазил в их сумках и подмешал что-то в воду. Вероятно, как раз тогда, когда они в корчме сидели. Куцик обычно подле вещей ошивается, но утром он с ними был. Прикипел к Ирису и после случившегося с бабкой в лесу боялся улетать от него далеко. Но смысл травить так открыто, ведь от воды за версту несёт? Пользуясь тем, что Ирис спит, Морен, не спрашивая разрешения, залез и в его сумку, проверил второй бурдюк. Но в нём, наполовину пустом уже, всё оказалось в порядке. Вот потому-то за день и не заметили они ничего – Морен свои запасы лишь теперь тронул, а Ириса травить не стали. А что, если и в еду подмешали тоже?.. А они за солью того и не почувствовали… Точнее, не почувствовал Морен, привыкший к жгучему, разъедающему язык ощущению от солёной пищи…

Даль принесла посторонние звуки – лошадиное фырканье, но совсем не в той стороне, где пасся Сивка. Морен вскочил тут же, засыпал угли погасшего, но тлеющего ещё костра, крадучись обошёл околок, выглянул из-за деревьев. Да только ночь стояла тёмная, хоть глаз выколи, а ежели и ждала их опасность, не кипятила она проклятую кровь – не отзывалась та на простую тревогу, хоть тресни. И зрение его против воли оставалось человеческим. Много времени Морен потерял, прежде чем разглядел движущиеся чёрные тени, скачущие по тропе, да так близко, что можно было услыхать, как хлюпают копыта в размокшей земле.

Сердце захолонуло. Он кинулся к Ирису, затряс его. Тот и глаза раскрыть не успел, а Морен уже поднял его, толкнул к Сивке и приказал свистящим шёпотом:

– Седлай коня и уходи отсюда. Схоронись в лугах, потом найду тебя.

– Что происходит?..

– Делай что говорю – не спорь!

– А ты как же?

Сонливость отступила, и потерянность в уме Ириса сменили тревога и страх, прогнав остатки дрёмы. Куцик, прятавшийся до сих пор в ветвях, пролетел меж ними, слился с тьмой за деревьями, в той стороне, откуда пожаловали к ним гости.

– Справлюсь, если мешать не будешь. Давай!

Он усадил Ириса в седло, пихнул ему в руки несобранную сумку. И едва тот взялся за поводья, хлопнул скакуна по крупу. Сивка взвился с места и унёс всадника с собой в луга. Те, конечно, лежали совсем рядом, но на дорогу выходить опасно – увидят тут же, а срезать если, так велик риск, что угодит в болото, разросшееся после паводков. Оставалось надеяться, что Ирису хватит ума рассвета дождаться и не продолжать путь одному в полутьме. Сам же Морен готовился встречать гостей. Куцик вернулся к нему с пронзительным орлиным криком. И не успел Морен крепче сжать меч и развернуться лицом, как раздались за спиной топот, треск кустов и лошадиный верезг.

Всадники выскочили прямо на него, держа наготове взведённые арбалеты. Морен вскинул руку, закрывая лицо, и выпущенные болты отскочили от защитных пластин. Парочка запуталась в складках плаща, третий застрял в плотной коже, но ни один не нашёл цель. Ближайший подскочивший к Морену всадник занёс меч, да только проклятый оказался быстрее. Извернувшись, ушёл от удара и с широкого замаха отсёк нападавшему руку. Закалённая сталь легко разрубала кости, и Охотник издал истошный вопль. На следующего налетел уже Куцик: не щадя когтей, он драл ему лицо, силясь добраться до глаз, – за воротник потекла кровь из исполосованных щёк. Как только на Морена напали, тёмная кровь пробудилась, отвечая на угрозу, и теперь он видел во тьме гораздо лучше нападающих. И пусть не мог разглядеть алый цвет их плащей, но ясно различал вышитый на них орнамент солнца.

Охотники. Те, что стреляли в него, остались поодаль и теперь спешно заряжали арбалеты вновь. Морен атаковал первым – вскинул руку уже со своим ручным арбалетом, целясь в того, что оказался ретивей товарищей и поднял взведённое оружие. Стрела Морена просвистела у его бедра, едва оцарапав, и угодила в лошадиный круп. Конь тут же взвился на дыбы, зашёлся верезгом, мешая всаднику найти цель. Зато поспели двое других, выпустив в Морена парочку болтов. Один пролетел мимо, второй отскочил от защитной пластины и никак не помешал. А сам Морен уже подобрался к ним и занёс меч. Ближайший Охотник вздёрнул коня, поставив того на дыбы, угрожая размозжить копытами череп. Второй бросил бесполезный арбалет, спешился и достал меч. Морен успел встретить его клинок своим и парировать.

Всего он насчитал пятерых Охотников, но вскоре подоспели ещё двое. Будучи верхом, они попытались достать Морена мечами прямо на скаку, и тот вынужден был отпрыгнуть и повалиться наземь, чтобы не попасть под удар. Благо и Охотнику, уже бывшему на ногах, пришлось шарахнуться в противоположную сторону, дабы не угодить под копыта. Этой заминки Морену хватило: он успел встать на ноги и приготовиться. Всадники коршунами кружили вокруг него, осыпая градом ударов, и лишь нечеловеческая сила позволяла отбиться.

Бой давался Морену тяжко: как просто было бы вспороть любому из них брюхо или отсечь голову, но он щадил противников, стараясь наносить несмертельные раны. А ещё, привыкнув сражаться с чудовищами, а не людьми, слабо понимал науку парирования и обманок. Часто пропускал удары и только железные пластины да ловкость спасали от серьёзных ран. Единожды остриё клинка разрезало плащ по плечу, чудом не достав до кожи.

– Вёрткий! – ядовито и раздосадованно бросил Охотник.

Куцик налетел на него со спины, оцарапал когтями затылок. Тот вскрикнул, схватился за шею, пропустил атаку. И этого выигранного времени Морену хватило, чтоб полоснуть мечом по бедру уже его. Из жил хлынуло алым так, что залило лошадиный бок, и новый вопль боли огласил околок.

Кони, до того смирные, привыкшие к запаху проклятого, начали дуреть от кровавого духа, криков и гвалта, чужой боли и сумятицы. Перебирая ногами, они уже не столь охотно слушались хозяев. Возможно, поэтому всадники оставили их, и теперь те, кто ещё был цел, подступали к Морену с трёх сторон, пока он отбивался от атак сверху. Лишь двое остались верхом: тот, который нападал на него, и тот, который зажимал истекающую кровью рану на бедре, рассыпаясь в проклятьях.

Он вывел из строя двоих, но оставалось пятеро. Численный перевес был на их стороне. Охотник, оставшийся в седле, начал уставать и вместо очередной атаки мечом ударил коня в бока, натянув поводья, надеясь сбить Морена с ног его грудью. Тот ушёл в сторону, в последний момент убрав ноги из-под копыт, и сам ухватился за повод. Обезумевший от страха жеребец встал на дыбы. Вцепившись в него одной рукой, всадник вновь попытался садануть мечом, но Морен намеренно держался левой стороны, и удар вышел смазанным. И тогда он поймал Охотника за запястье и рванул на себя, снимая его с седла.

Тот кубарем рухнул наземь, застонал, отбив спину. Морен же потянул поводья, и опустившийся на копыта конь оттоптал своему всаднику ноги. Крик поднялся страшный. Морен стиснул зубы, и яркой вспышкой мелькнула мысль, что милосердней было бы перебить этих юнцов, чем стараться сохранить им жизнь, притом калеча. Но принять решение он не успел, ибо за спиной снова послышался щелчок арбалетного затвора.

Болт пролетел у самого лица, надрезав маску. Щёку защипало, значит, кожу оцарапало, пусть и слегка. Морен забыл об этом тут же, принимая на клинок мечи подоспевших Охотников. Приходилось вертеться ужом, чтобы поспевать всюду, и не было никакой возможности атаковать в ответ – времени хватало только отбиваться и отступать. Притом нападали на него лишь двое – третий пытался помочь раненым товарищам, оттащить или увести их подальше. Морен заметил это мельком и тут, к своему ужасу, услышал топот копыт.

В околок ворвались ещё трое всадников, среди которых был и тот, что подсел к ним в корчме. Окинув всех взглядом, он строго крикнул:

– Где девчонка?!

И помогающий раненым Охотник указал рукой в сторону лугов. Все трое сорвали лошадей с места, погнавшись за Ирисом.

– Куцик! – позвал Морен.

Птиц, спикировав откуда-то сверху, полетел за ними. Тогда-то, отвлёкшись, Морен и пропустил разящий удар – меч полоснул по бедру, попав аккурат меж защитных пластин. Тело обожгло болью. Морен скрипнул зубами, ушёл от новой атаки вниз. Зачерпнул и поднял в воздух пепел из костра, который оказался под ногами. Охотники заморгали, зажмурились. Морен же крепко сжал левый кулак, рывком приблизился к тому, кто ранил его, и ударил в переносицу. Хруст заглушил очередной вопль боли. Выронив меч, Охотник отступил, схватившись за вбитый в лицо нос, ладони окрасились алым. Оставшийся дёрнулся, видимо желая помочь товарищу, но Морен уже замахнулся на него мечом, вынуждая вступить в схватку.

В спину прилетел арбалетный болт – вошёл в лопатку, пробив плащ между пластин. Боль пронзила до самой кисти, и Морен едва удержал меч. Перекинул его из правой руки в левую и резанул бившегося с ним парня по плечу. Манёвр сработал, Охотник не успел среагировать, и клинок рассёк мышцы над локтем – конечность повисла плетью. Оружие он выронил, отступил, зажимая рану. В глазах читался ужас – он явно ждал, что Скиталец добьёт его. Но Морен отвернулся, ища глазами того, кто стрелял.

Им оказался Охотник с перебитыми ногами: его оттащили к ближайшему дереву, прислонили спиной к нему. Встать он не мог, но оставался в сознании и, вооружившись арбалетом, уже заряжал новый болт. Лицо его кривилось от гнева и боли. Как только Скиталец заметил его, тот вскинул оружие к глазам, прицелился и выстрелил. Морен пригнулся, болт просвистел над головой. А сам он зачерпнул ещё одну горсть пепла и рванул к Охотнику. Тот зарядил арбалет снова. Морен кинул пепел ему в лицо, и он вскрикнул, схватился за глаза, так и не успев выстрелить. А Морен пинком выбил арбалет из его рук. Занёс меч, да так и застыл, глядя горящими глазами сверху вниз. Парень задрожал от страха, хотя добивать его никто не собирался.

Зато оставшийся целым Охотник, до того помогавший раненым, кинулся к нему и закрыл товарища спиной. Подобрав арбалет, он дрожащими руками направил его в грудь проклятого. Совсем молоденький ещё, едва ли не ровесник Ириса, он трясся, как лист на ветру. Лицо вытянутое, как у хорька, волосы светлые до плеч, очельем собраны. Раскрытые, потрескавшиеся губы побелели. За спиной Скитальца стонали от боли его раненые товарищи: одни были изувечены и не могли продолжать бой, другие не решались подойти к проклятому после полученных травм. Морен устало опустил меч и произнёс на выдохе, глядя прямо в глаза мальцу:

– Уйди. Смерти я вам не желаю.

И тот послушался, но лишь отчасти: бросил оружие, не сделав и шагу от товарища, всё так же силясь закрыть его собой.

Вновь раздался топот копыт и лошадиное ржание. В околок ворвался Ирис: ноги Сивки были перемазаны грязью до самых колен. Оглядев бойню и раненых, Ирис побелел лицом, в глазах полыхнул ужас. Но вопросов он задавать не стал, сообщил с жаром:

– Они в болоте увязли, пока за мной гнались, их Куцик в топь заманил. У нас есть время оторваться, скорее!

Морену очень хотелось наорать на него: велел же бежать и не возвращаться самому! Да тратить время попусту не стал. Подобрав с земли оставшиеся вещи, он швырнул поклажу Ирису, и тот перекинул её через шею Сивки, удерживая руками. Морен попытался запрыгнуть в седло позади, но бедро прострелило болью, нога онемела, и он едва не соскользнул обратно наземь. В тот же момент раздался щелчок арбалетного затвора. Охотник, которого защищал светлоликий мальчишка, подобрал брошенное оружие, нацелился Морену в голову. Второй попытался остановить его, схватился за арбалет и рванул в сторону, но тот уже выпустил болт. И не попал лишь потому, что Морен оступился, взбираясь в седло. Со второй попытки лучше вышло – вес на руки перекинул да Ирис придержал. Благо выстрел Сивку не задел, только растревожил.

Оказавшись верхом, Морен забрал поводья, развернул коня и сорвал на галоп. За спиной уже слышались голоса и топот. Когда они выскочили из околка на дорогу, за ними последовали двое всадников. Хотя Морен явственно слышал, как молодой Охотник кричал им, просил о помощи, молил не оставлять их.

Тэнгрийский жеребец нёсся, не жалея сил, – простым лошадям было за ним не угнаться. Куцик, вернувшийся с лугов, и тот рвал крылья, стараясь поспеть за ними. Охотники ещё пытались стрелять им в спину, но, когда Морен резко свернул с дороги, прекратили погоню. Одного товарища на болотах в ночи они уже потеряли и решили, видать, не искушать долю.

Тонкий месяц закрыли облака, и ночь стала совсем непроглядной. Сивка на всём скаку угодил в тёмную лужу и провалился по грудь. Взвизгнул и едва не покатился кубарем. Всадников с него просто стряхнуло, оба окунулись с головой. Повезло ещё, оказалось неглубоко. Ирис первым встал на ноги, отплёвываясь от грязи, – талая вода доставала ему до пояса. Морен же при падении хлебнул и пытался откашляться. Как удалось, прохрипел с натугой:

– Коня вытащи!

Сивка увяз, но больше от страха – метался во тьме, отчего уходил только дальше, вглубь, провалившись уже по шею. Куцик завис над ним, то ли подбадривая, то ли утешая криком. С трудом преодолевая топкую грязь, Ирис подобрался к коню и поймал за поводья. Подоспел и Морен. Вдвоём, оскальзываясь, тяжко находя опору, прикладывая все силы, что имелись, они вытянули Сивку на твёрдую землю. Перемазались, промокли до нитки, но зато выжили. Ирис выловил ещё и вещи, пока Морен, стараясь отдышаться, осматривал истекающее кровью бедро. После воды раны напомнили о себе снова – как бы не загноились. Преодолевая боль, Морен дотянулся до арбалетного болта в лопатке, ухватил покрепче и вырвал его, не щадя себя.

Ирис охнул от ужаса, стиснул в пальцах сумки. У самого от холода зуб на зуб не попадал, но нет же, кинулся к Морену, запричитал:

– Тебя ранили? Надо обработать… Может, костёр развести?

– Нет, – осадил его Морен. – Мы недалеко ушли, если по дороге вперёд двинутся, костёр издали заметят. Придётся до утра потерпеть, пока до чащи не доберёмся.

Лесная полоса щетинилась вдали, в свете вновь засиявшего месяца, очерчивая горизонт. Но если даже поскачут сейчас, без отдыху, поспеют в лучшем случае к рассвету. Ирис понимал то не хуже Морена.

– А раны как же? Кровью истечёшь!

– Не истеку. Проклятого так легко не убить. Они ещё до первых лучей затянутся. Едем, времени мало.

Ирис очень хотел оспорить, настоять на своём. Да страх перед Охотниками не позволил ослушаться. Поймав всё ещё нервного, но уже чуть успокоившегося Сивку, вновь забрались на него. И уже осторожнее, рысью, а не галопом, отправились дальше. А преодолев часть пути, и вовсе на дорогу вернулись, от болот подальше. На шаг не переходили, гнали Сивку без продыху – оставалось надеяться только, что выстоит. Обычный конь давно уж задыхаться б начал, но Морен не понаслышке знал, на что способен степной тэнгриец. Оттого и доверился ему.

Одно беспокоило – рана не хотела затягиваться, хотя давно уж следовало. Когда посветлело небо, а деревья встали пред ними высокой стеной, Морен совсем силы потерял – плыло всё перед глазами, будто курениями одурманили. На одной воле превозмог дорогу, показавшуюся как никогда тягостной.

В лес влетели на том же скаку, когда в рассветном сумраке ещё не показалось солнце. Морен притормозил коня, огляделся в поисках подходящей тропы иль редколесья, чтобы свернуть с просеки. Но едва видел уже, слипались веки, и Ирис первым указал рукой на подходящий участок леса. Туда и направились. Проскакали ещё немного, как Сивка вдруг заржал и замедлил шаг.

– В чём дело? – Ирис с тревогой заозирался, ожидая увидеть нечисть или какого зверя.

А Морен за его спиной соскользнул с седла и рухнул наземь, проваливаясь в забытьё.