Весна звенела капелью с обледеневших ветвей и журчала ручьями в проталинах. Чем дальше уходили они на юго-запад – по карте Радей вниз, – тем ярче и ясней чудился мир вокруг, будто осталась зима позади. Обнажалась земля, отступал и жался к корням в тени деревьев снег. Растаяли тучи и облака, захватило небо властолюбивое солнце, принесло тепло. А вслед за ним проклюнулись первые ростки и почки, окрасив ветви и подлесье зелёной россыпью. Птицы трезвонили о своём возвращении, не замолкая в зарослях ни на миг.

Морен и Ирис держались лешачьих троп и заросших одиноких дорог, выбирая пути вдали от поселений. Если и попадались кому на глаза, то лишь одиноким путникам, да и тех старались обходить за версту. Пропитание добывали охотой да редкой рыбалкой. По осени еду в лесу найти проще, там и ягоды, и грибы, и орехи, зато весной охотнее идёт на ловца зверь, исхудавший и голодный, а оттого более рисковый. Рыбы в прудах и оттаявших реках находилось вдоволь. Морен учил Ириса ставить капканы, читать следы и выискивать норы, плести силки, закидывать сети и по итогу – разделывать дичь. Наука давалась парню легко, усваивал и запоминал он всё на диво быстро.

И лишь тоска, отражающаяся в глазах при виде трепыхающейся дичи, не уходила долго, но и она в конце концов потухла, задушенная голодом и нуждой.

Морен больше ценил то, что Ирис не жаловался, не ныл, не причитал и почти не спорил. Огонёк упрямого стремления, что зажёгся после встречи с кикиморой, то и дело вспыхивал в его взоре, не позволял разомкнуть сжатые в упрямстве челюсти. Видать, вбил себе, наивный, в голову, что если будет прилежно учиться, то Скиталец передумает, решит, что он готов, и позволит ему стать… таким же. Но Морен избегал разговоров на эту тему, а Ирис не решался спрашивать, предпочитая правде свои домыслы.

Так, в нелёгком пути по раскисшим тропам, прошло несколько недель. Ирису казалось, тянутся часы застывшей смолой: медленно, невыносимо долго. И чем длиннее становился день, тем настойчивей звучала тревога за сестру, тем дурнее делался его нрав. Пока ещё удавалось сдерживать его, но Морен замечал, как становится тот всё более замкнутым и молчаливым. Грустит украдкой, проваливается в себя, замирает тело, стекленеет взгляд. Но при нём натягивал улыбку, делал вид, что всё с ним в порядке.

День тот выдался особенно погожим: солнце уже не только светило, но и пекло. Пробивалась россыпью первая зелень, а средь неё белели, как мазки кистью, хрупкие подснежники. По обыкновению лагерь разбили посреди леса. Подобрались они к небольшому селу Кузня, лежащему на отшибе тракта, что вёл в Липовец. Вроде и рядом с большой дорогой, где их могли ловить, а всё-таки в стороне. Морен и прежде оставлял ненадолго Ириса, уходя в близлежащие деревни за обувкой для него: быстро разваливались сапоги от блуждания по талому снегу и раскисшим тропам. И в этот раз он надеялся, всё как обычно пройдёт. Да не тут-то было.

– Мне нужно в Кузню, тут недалеко, – сообщил он.

– Что там? – с показным безразличием поинтересовался Ирис, складывая хворост для будущего костра.

– Отец Радим должен был оставить для нас послание с указанием дальнейшего пути. Он обещал держать в курсе событий и того, что происходит в Липовце. Быть может, там есть вести и о твоей сестре.

Ирис вдруг швырнул ветки наземь, обжёг Морена обвиняющим взглядом. И прежде чем тот успел что-либо осознать и задаться вопросами, Ириса прорвало, как плотину:

– Я видел карту. Я грамотный, читать умею, пусть не всё понимаю, но видел, что Кузня совсем в другой стороне от тракта. Мы свернули с дороги, на которой могли перехватить сестру, а ты даже не сказал! Скрыл это от меня!

– Да, скрыл, – не стал отпираться Морен. – Я уже объяснял тебе, что один не отобью её у отряда вооружённых Охотников. Лезть на рожон – только тобой рисковать. А я за тебя отвечаю.

– Мы могли выкрасть её в ночи!

– Думаешь, это так просто?! Нас ищут, её хорошо охраняют. Я знаю, как обучают Охотников, знаю, на что они способны и что умеют. И они знают, чего от меня ожидать, поэтому не ослабят бдительность даже ночью.

Спор этот повторялся у них неоднократно и тянул за собой застарелую обиду. С первого дня, как покинули они Сосновку, Ирис упрашивал Морена выйти на большак, последовать за Охотниками, перехватить их и отнять Астру, силой отбить или в ночи тайком выкрасть. Морен снова и снова объяснял: это опасно, не могут они знать точного пути, по которому Охотники отправились в Липовец, а если и угадают и сумеют избежать розыскных отрядов, всё одно не догонят тех, кто опережал их на целый день. А уж как сражаться с ними и уйти потом живыми, Морен и вовсе не представлял.

Морен не рассказывал Ирису, что первые дни ещё пытался идти по следам Охотников, держаться пусть и в чаще, но близ дорог, расспрашивал в деревнях, куда заглядывал, не останавливались ли поблизости ратники в красных плащах. Но след их потерял очень и очень скоро, отчего вовсе начал сомневаться, что Астру увезли именно в Липовец. Когда же пути их разошлись окончательно и стало надобно решать: ехать дальше в сторону Липовца или свернуть на ту дорогу, которую выбрал для них Радим, – Морен предпочёл второе. Жила ещё надежда, что раз Астру забрали живой, то и вреда ей не причинят. А там, изнутри Церкви, глядишь, Радим и придумает, как ей помочь. Пока же стоило уберечь то, что уже на руках было.

Но Ирис считал иначе, и разговор этот неизменно приводил к ссоре и обиде со стороны мальца. Морен не злился, терпел, с пониманием относился к его чувствам. Да и знал, что тот остынет к вечеру, всё одно деваться некуда. Но сегодня всё иначе пошло.

– Ну и что? – упрямо возразил Ирис. – Я видел, как ты сражался с ними, видел, что ты умеешь.

– Там был неопытный юнец…

– Толпа баб отбила меня у одного из них, – всё больше распалялся Ирис. – Они не испугались, не пожалели его, а ты прячешься по лесам, как заяц! Хотя мог бы нагнать их и встретить лицом к лицу или перерезать им глотки в ночи, раз боишься, что толпой одолеют. Тоже мне великий проклятый, гроза чудовищ. Да ты и проклятых, оказывается, не убиваешь, а договариваешься с ними! Поначалу я думал, ты просто добрый, сочувствуешь им…

– А люди, значит, – Морен ядовито усмехнулся, – не заслуживают сочувствия?

– Нет! Не эти люди! Не те, что убивают других только за то, что они не желают отдавать им своих детей!

– Я не хочу и не стану уподобляться им! Я не хочу убивать людей!

– Да ты просто трус…

Ирис выплюнул эти слова, глядя на своего «спасителя» со смесью разочарования и презрения. А тот вдруг ощутил усталость, упавшую на спину тяжёлым камнем. Оправдывать чужие ожидания – ноша, которая всегда была ему не по плечу.

– Думай как хочешь, – только и ответил он.

– Отлично!

Ирис казался растерянным, словно и сам не до конца понимал, почему Морен согласился. Но опасался того, к чему это приведёт.

– Ты можешь продолжить путь в одиночку. Отправиться прямо сейчас в Липовец, с одной лишь картой и провизией. Коня, однако, я тебе не отдам. Пешком дойдёшь – если дойдёшь – месяца через три. Что за это время станет с твоей сестрой, сказать я тебе не могу. Пропустят ли тебя в город или тем более в Золочёный храм и как ты будешь искать её и отбивать у Охотников – тем более не знаю. Да и не моя это головная боль. Я бы скорее боялся за то, дойдёшь ли ты вовсе, не став добычей медведей, разбойников и проклятых. И всё это притом, что внимательно слушал меня до сих пор и сам себе пропитание найдёшь.

Скиталец говорил спокойно, но отстранённо и холодно. Без прежнего участия, с коим рвался до сих пор помогать каждому встречному. Раньше Ирис не понимал, зачем он так делает, а теперь не верил, что тот способен по-иному. Или скорее боялся поверить – тревога уже бежала мурашками по коже. А Морен продолжал:

– Либо ты можешь дождаться меня, и мы последуем прежним путём. Медленным, осторожным, по бурьянам и чащобам, в обход городов и трактов. Доверившись тем людям, что уже в Липовце и могут что-то знать о твоей сестре и помочь ей, без нашей медвежьей услуги. Ну так что? Отец Радим однажды спас тебе жизнь. Сейчас, моими руками, пытается сделать это снова.

– Я не верю отцу Радиму, – вставил тихое слово поникший Ирис. – Но тебе хочу верить.

– Тогда кончай упрямиться. Я вернусь через несколько часов. Но если всё же решишь уйти – искать не стану.

Морен закинул на плечо пустую котомку и направился прочь. Только на краю поляны замешкался, подозвал Куцика. Обычно он оставлял его приглядывать за Ирисом, но сейчас забрал с собой. Ирис провожал их взглядом, пока тёмный силуэт не затерялся среди деревьев и их теней.

Он остался один, окутанный шумом пробудившегося леса, скованный обидой и стыдом. И лишь когда те отпустили хватку, по разгорячённому ссорой телу разлилась тревога.

Спокоен был дневной весенний лес, но совсем не тих. Птицы пели молитвы солнцу, выглянувшему из-за серой небесной стыни. Копошились в прошлогодней листве мыши, доносилось эхом журчание молодого ручья. Подул ветер, и потянуло тонким ароматом подснежников. Хрипел в ветвях над головой грач. Не зная, куда себя деть, потерянный и брошенный, Ирис вслушивался в окружающий его шум, в дыхание и голоса леса, и успокаивался, как от колыбели матери. Отступил страх под уверенной, не терпящей возражений мыслью: Скиталец не оставит его. Не сможет, что бы там ни говорил.

Ветер вновь коснулся кожи щёк, поманил цветочным запахом. И чтобы хоть как-то себя занять, Ирис решил найти поляну с подснежниками. Заодно ещё хвороста наберёт и воду из ручья принести не мешало бы – он помнил, как они проходили мимо него, пока искали место для стоянки. Да и не мог он усидеть без дела в одиночестве – съедала скука.

Уходить далеко от лагеря Ирис опасался. Всё время оглядывался, дабы не потерять из виду, проверял, просматривается ли тот сквозь прорехи берёзовых да осиновых стволов. Подснежники так и не нашёл. Зато, пока гулял, собрал связку хвороста, какую мог унести в одной руке. А вскоре шум ручья стал громче, и Ирис уже смелее пошёл на него.

Не обмануло лесное эхо и завело куда надо. От бурного, бьющего средь камней лесного ручья повеяло прохладой. На вид совсем неглубокий, да и вширь шагов пять, не более, и вода в нём кристально чистая, каждый камушек на дне разглядеть можно. Ирис бросил хворост, подошёл к ручью, наклонился и зачерпнул горсть, брызнул себе на лицо. Кожу ужалило холодом, но приятно. Захотелось искупаться, смыть с волос опостылевшую грязь, от которой он всё время чесался. Всё равно к людям его не пускают, так какой смысл прятать своё естество?

– Заблудилась, красавица?

Ирис едва не вскрикнул от испуга, услышав вблизи скрипучий голос. Вскинул голову и встретился глазами со старушкой, смотрящей на него с другого берега ручья. Самая простая, коих много: сгорбленная, низенькая да широкая в груди и бёдрах, как трухлявый пень. Завёрнутая в шаль и зипун, глядела она на Ириса выцветшими голубыми глазами и улыбалась, морщиня обвисшие щёки.

Пока Ирис беззвучно открывал и закрывал рот, подбирая слова, старушка обратилась к нему вновь:

– Заплутала, деточка? Далеко от селения ты забралась.

Ирис натянуто улыбнулся. Вроде уже и не пытался рядиться, как девка, а всё одно глаза старушки не признали в нём юношу. Неужто совсем нет в нём мужественности, какая была у отца? Не хотел он до конца дней притворяться тем, кем не являлся.

– Я тут с батей… – выдал Ирис неуверенную ложь. – Он в лагере остался. Мы здесь проездом.

– Так ты не из Кузни?

– Нет.

– То-то я думаю: лицо новое, незнакомое. Да уж подслеповата я стала, могла и знакомое не признать.

– А вы что здесь делаете? – нашёл в себе смелость Ирис. – Совсем одна в лесу.

– Так мой это лес, чего мне бояться? Тут до Кузни от дома моего рукой подать. Одна я живу, дрова колоть некому, приходится вот по лесу ветки сухие собирать для растопки. Всё лучше, чем в холоде. Да только старая уж стала: колени подводят, спина болит… Не поможешь донести?

И только теперь, когда она махнула рукой в нужную сторону, увидел Ирис у её ног стянутую кое-как связку сучьев. А ещё то, что у бабули не хватало двух пальцев на правой руке: мизинца и безымянного. По одной фаланге осталось. Размышлял Ирис недолго: Скиталец до вечера пропадать будет, а он к тому часу уже воротится. В крайнем случае попросит эту же старушку проводить его до ручья. Бросить её в беде он никак не мог. Поэтому кивнул и легко перемахнул воду в два широких прыжка.

Старушка встретила его ещё более радушной улыбкой. Ирис подкинул в её охапку хвороста свои добытые по пути ветки, связал аккуратнее да крепче и легко закинул себе на плечи.

– Ведите, бабушка.

Старушка смотрела на него так, словно гордилась им всем сердцем.

– Ох, спасибо, доченька, выручила меня. Идём-идём, тут недалеко. Есть же ещё добрые люди на свете.

– А как вы живёте, совсем одна?

– Да как-то попривыкла уж. Раньше сын у меня был, да покинул он меня, одна осталась. Муж ещё раньше помер. Да ничего, справляюсь потихоньку, живу как-то. Добрые люди вот на помощь приходят, никто старой не откажет. А всё ж тяжело, поболтать хочется, а не с кем. Один сын, да он уж не ответит.

– Чего же в Кузню не переберётесь?

Лицо её вдруг заострилось, челюсть напряглась, речь стала резче и злее.

– Нечего мне с тамошними людьми делать. Дурные они, злые все. Ни жалости в них, ни сочувствия, каждый о себе только думает. Никто сам помощи не предложит, всё проси, унижайся. Нет уж, и одной мне хорошо. Тебя как звать, деточка? – вдруг смягчилась бабушка.

– Ирис.

– Меня Любовью звать, можешь баба Люба.

Так, за разговорами, время в пути пролетело незаметно. Ирис, уже решивший твёрдо, что попросит бабушку его проводить, не пытался запоминать дорогу, больше слушал да смотрел под ноги, чтобы не запнуться о торчащий из земли корешок или спрятанный в лесной подстилке камень. Баба Люба, хоть и была со странностями, показалась ему приятной и радушной. Одинокая старушка вызывала сочувствие и жалость. Видать, поссорилась она с кузницкими, вот и жила одна, лелея обиду. Хотелось помочь ей, да как? Разве что в доме прибраться да ужин приготовить, чтобы хоть один день отдохнула она от домашних забот, – на большее у Ириса не хватило ни смелости, ни смекалки.

Вроде прошли совсем немного – Ирис и устать не успел, – когда выступила из-за деревьев широкая землянка. Настолько большая, что казалось, изба просто от времени в землю ушла. В Камыше таких не строили, поэтому Ирис смотрел на неё, раскрыв рот. Баба Люба шустро обогнала его и открыла дверь, приглашая внутрь.

– Входи-входи. Нет у меня поленницы, всё в доме. Помоги снести.

В землянку вела лестница, уходящая вниз, как в погреб. В нос бил неприятный, сладковатый запах тухлятины и прокисшей еды. Окна были над самой землёй и практически под потолком, так что света не хватало и внутри царил полумрак. Не удавалось разглядеть даже скудную утварь, только скоблёный стол да лавку у стены. Ирис ступал осторожно, и хоть связка хворосту была не такой уж и тяжёлой, он боялся оступиться в полутьме и кубарем скатиться с лестницы.

Когда ноги коснулись твёрдого пола, он отошёл в сторону, уступая место бабушке. Та закрыла за собой дверь, опустила засов и ловко сбежала по лесенке, засеменила к печке. В родном доме двигалась она столь шустро, что Ирис подивился – будто и не старая вовсе. Сама она сняла с его плеч вязанку, кинула к печи, отворила заслонку и поворошила раскалённые угли. В печи томился горшочек, потянуло запахом съестного. В землянке стало жарче, аж до духоты.

– Я, пожалуй, пойду, – предупредил Ирис, чувствуя, как по спине под рубахой течёт пот.

– Куда? – всплеснула руками баба Люба. – А как же обед?

Что-то с силой ударило в стену, но не со стороны входа, а напротив. Ирис обернулся на звук и только теперь увидел ещё один проход, запертый на засов. С той стороны что-то рвалось к ним, сотрясая дверь так, что с потолка посыпалась пыль. Чем бы оно ни было, Ирис ясно понял, что нужно убираться отсюда, и как можно скорее. Вот только тело оцепенело от страха.

– Мне нужно идти, – проблеял Ирис, не сводя глаз с двери, затихшей ненадолго. Наверняка то, что было за ней, прислушивалось. – Меня папка потеряет, искать будет.

– Никуда ты не пойдёшь, – неожиданно зло выплюнула баба Люба. – Неблагодарная! Я к ней со всей душой, а она! Сначала сынишку моего покормим, а уже потом иди на все четыре стороны. Любит он девок красных, что с него взять? Парень молодой, оно и понятно.

– Я – он! Мальчик я, – выпалил Ирис, надеясь, что хоть это поможет.

– Лжёшь, сучка!

В дверь ударило снова: сильно, яростно, – и раздался оттуда жалобный вой. Мужской голос протянул: «Е-е-есть! Дай!» – и бабка засеменила к нему. А Ирис, отступив к самой стене, рванул к выходу.

– Стой! – крикнула вслед баба Люба.

Схватив хворостину, она огрела ею Ириса по спине, едва он ступил на лестницу. Зипун заглушил удар, а всё равно спину по позвоночнику прожгло болью. Следующий укус хворостины пришёлся по ноге, затем по руке, оцарапав её до крови. Ирис вскрикнул, схватился за засов, но бабка пнула лестницу, и он рухнул на пол землянки вместе с ней. Старуха накинулась на него сверху, угощая новыми ударами. Ирис закрывался руками, и хворостина жалила их, пока он кричал и молил прекратить.

– Я не сбегу, не сбегу, перестаньте!

Бабка успокоилась, только когда выдохлась. Остановилась, тяжело дыша, а Ирис перевернулся на живот, прижал к себе искалеченные руки. Из глаз текли слёзы боли, но он крепко щурился, чтобы не дать им пролиться.

– Будешь слушаться?! – потребовала баба Люба.

– Буду.

– Тогда вставай!

Ирис поднялся на ослабевших, дрожащих ногах. Нечто за дверью снова ударило в неё и взвыло:

– Есть! Дай!

– Сейчас, сыночка, сейчас, – запричитала бабка испуганно и ласково, дёргая Ириса за ворот, чтобы поднимался шустрее. – Сейчас-сейчас.

Старушка едва доставала Ирису до плеча, но от ярости, что отражалась в налитых кровью выпученных глазах, в ней проснулась удивительная для столь немощного тела силища. Едва Ирис поднялся, она потащила его за ворот к столу, а голос за дверью всё настойчивей требовал.

– Мама! Есть! – стенал он с обидой.

– Да погоди ты! Сейчас!

Уже у самого стола Ирис упёрся ногами в пол, а руками в столешницу, заставив бабку пошатнуться. Затем рывком подался назад, освобождаясь из хватки, и сцепил пальцы в замок, намереваясь ударить старуху по голове. Но в последний момент жалость стиснула сердце, и Ирис сбавил силу, махнул кулаком по уху. Баба Люба взвыла, схватилась за ушибленное место. Ирис вновь побежал к выходу. Взялся за лестницу, начал поднимать её, а баба Люба выхватила из-за печи кочергу. И без жалости огрела ею Ириса по затылку.

Его словно подкосило. От прострелившей голову боли в глазах побелело. Он даже не почувствовал, как упал на живот, встретив лестницу подбородком. Лишь услышал, как щёлкнули зубы. Перед глазами скакали цветные пятна, боль расползлась по телу, сковало каждую жилу. Во рту появился железный привкус, к горлу подкатила тошнота. Ирис так и остался лежать, постанывая и едва-едва шевелясь, пока баба Люба не схватила его за шиворот и не потащила по полу, точно тяжёлый мешок с мукой.

Когда Ирис пришёл в себя, то понял, что бабка привязала его, как петуха перед забоем, обмотав пеньку вокруг лодыжки.

– Нечего было брыкаться. Чего испугалась? – попрекнула его баба Люба, затягивая узел с другого конца верёвки на ножке стола. – Всё равно ведь не убью.

– А что тогда? – с гневом воскликнул Ирис.

В затылке по-прежнему пульсировала боль от любого движения, лицо онемело и не слушалось.

– Если я тебя ему просто так кину – он тебя сожрёт и ещё попросит. Не умеет он еду ценить, с таким трудом добытую. Нет уж, я от тебя по кусочку отрезать буду, готовить и ему скармливать. Тогда надолго хватит. Ты мне живой нужна.

Ириса пробрал ужас. Не своим, осипшим голосом он взмолился, чуть ли не плача:

– За что? Не надо, пожалуйста…

– За что?! – взбеленилась вдруг бабка. – А мне такая беда за что?! Коль уж Бог сыном таким наградил, что же мне теперь, родную кровь бросить?! Не тебя, так меня сожрёт. Он от голода звереет. А ему без меня никак нельзя. Кто о нём тогда позаботится, коли меня не станет, а? Ты, что ли?!

– Я, я позабочусь, – залепетал Ирис заполошно, ухватившись за спасительную нить. – Слово даю: позабочусь! Только отпустите.

– Нет уж! Все вы одно, как пташки, поёте. Нет вам веры, никакой веры нет! Нашли, думают, дуру старую. А я вам не верю!

– Матушка! Дай! – завыл жалобный голос из-за двери.

– Сейчас-сейчас, сыночка, сейчас.

Она кинулась к печи, взялась за ухват, сняла с углей давно уж истомившийся горшочек с едой. Из него сладко тянуло мясом и морковью, но Ириса замутило от этого запаха. Поставив горшок на стол, баба Люба отворила засов на внутренней двери, распахнула. За ней – кромешная тьма, даже горящих глаз проклятого не удалось увидеть. Пахнуло удушающим гнилым смрадом. Ириса едва не вывернуло наизнанку, пришлось отвернуться и зажмуриться, прижав нос к плечу, чтобы сдержаться. Открыть глаза он решился только после нескольких глубоких вдохов, когда тошнота отпустила. Баба Люба поставила горшочек в дверной проём, подтолкнула его ухватом в комнату. Из темноты вынырнула распухшая, как у утопленника, серая лапа и втянула горшок к себе. Послышался глухой, сухой хруст, будто ветки или кости стучат друг о друга, затем чавканье и бряканье горшка об пол.

– Ты только аккуратней, Андрюша, – ласково попросила баба Люба. – Не разбей, второго такого горшка нет.

Когда трапеза закончилась, горшок словно сам выкатился в жилую комнату, к ногам бабы Любы, разбрызгивая остатки еды. Та подняла его и, кряхтя и досадуя на то, как сын неаккуратен, убрала в лохань с водой, стоящую в углу.

Само чудовище так и не показалось, но Ирис был тому только рад.

– Ещё! Мало! – потребовал Андрюша.

Баба Люба покачала головой, обежала глазами комнату, задержала пристальное внимание на Ирисе. Взгляд её был цепким, недобрым, полным презрительной ненависти. Ирис поёжился, подтянул ноги к себе, прижался спиной к лавке.

– Побежишь если, увидит тебя – сожрёт тут же, – предупредила баба Люба. – Не думай, что он не может выбраться: не хочет просто. Поймает – себя вини. А я пока за топором схожу. Из-за вас, негодниц, приходится теперь снаружи топор держать. Одна меня уже так огрела, чуть руку не оттяпала. Пришлось её Андрюше ещё живой отдать. Долго орала потом. Да только здесь кричи не кричи, никто не услышит.

Не прерывая потока жалоб, бабка подошла к выходу, поставила на место лестницу. Поднялась по ней и скрылась снаружи, в весеннем солнечном дне. Когда дверь захлопнулась, раздался ясный скрежет упавшего засова.

Дверь в каморку она не закрыла. Ирис остался с Андрюшей один на один.

Первым делом он подтянул к себе ногу и начал развязывать верёвку. Узел был крепким, израненные, кровоточащие пальцы не слушались, нет-нет да соскальзывали, не могли ухватиться. Ирису хотелось хныкать от боли и страха, но он не позволял себе издать ни звука. То и дело поднимал голову и проверял, не ползёт ли к нему из темноты Андрюша. Но в той комнате стояла тишина, да такая, что Ирис слышал собственное тяжёлое дыхание, и оно казалось ему оглушающе громким.

Наконец пенька поддалась, и он освободился. Встал на ноги и понял, что не знает, как быть дальше. В той части комнаты, где он оказался, окромя стола и прибитой к стене лавки не было ничего. Вся утварь, которой он мог бы защититься, – на противоположной стороне, куда не добраться, не пройдя мимо распахнутой двери. А что, если бабка не обманула и Андрюша затаился, как хищник? Ждёт лишь, когда Ирис на глаза покажется, чтобы кинуться. И до лестницы, минуя его, не дойти. Даже если вдоль стены ползти, всё одно – выход прямо напротив его обители. Успеет ли наверх вбежать? Да и толку, слышал ведь, что заперла его бабка с той стороны. А действовать нужно быстро, пока не вернулась.

Сверху и снаружи раздался стук. Ирис обернулся и увидел Куцика, сидящего у окна, – тот стучал клювом по деревянной раме. Ирис испытал такое сильное облегчение, что слёзы сами брызнули из глаз, а дыхание перехватило от рвущегося наружу смеха. Но он зажал рот рукой, отдышался, чтобы успокоить сердце, и позвал тихо:

– Куцик!

Из комнаты Андрюши послышались шорох и треск. Воображение нарисовало груду костей, служащих проклятому ложем. Ирис оцепенел, а Куцик перестал стучать и прислушался. Повернул голову набок, словно заглядывая жёлтым глазом в окно и пытаясь рассмотреть, что там внутри. Ирис, не будучи до конца уверенным, что тот видит его, помахал рукой. Птиц снова повернул голову, а затем ударил и подцепил клювом бычий пузырь, разрывая его. Потянул лоскуты, расширяя отверстие, и так до тех пор, пока оно не стало достаточно большим. Протиснувшись внутрь, он сел на окно, осмотрелся и полетел к Ирису. Тот же в панике замахал руками, пытаясь сказать: «Не надо!» – но было поздно.

– Мама! – зычно позвал Андрюша, когда Куцик пролетел напротив его двери.

Зашуршало, зашелестело в темноте. Куцик опустился на лавку перед Ирисом, и тот схватил его, прижал к груди, желая спрятать. Что-то тяжёлое шлёпнулось на деревянный пол, протащилось по нему, и в дверном проёме показались опухшие лапы с короткими, но острыми чёрными когтями. Ирис взобрался на лавку и отполз за стол, надеясь, что так их не заметят в полутьме. Судя по размерам лап, Андрюша был очень большим и, похоже, неповоротливым. Двигался он медленно, тяжело, грузно. Показалась округлая голова с редкими сальными волосами до плеч и заплывшая шея, в которой утопал подбородок. Вроде и человечье всё, а какое-то неправильное, уродливое, взбухшее. И цвет кожи нездорово-серый. Когда Андрюша повернул голову в их сторону, Ирис увидел глазки-бусинки, горящие ярко-алым. Из растянутого, сомкнутого рта торчали колючки клыков.

Похоже, Андрюша не нашёл их, потому что позвал снова, уже требовательно:

– Мама!

Ирис не шелохнулся, надеясь слиться со стеной и остаться незамеченным. Куцик рвался из его рук, но Ирис держал крепко и мысленно молился, чтобы птиц не закричал и не выдал их. Пришлось сместить руку и прижать пальцами его клюв к груди. В натопленной землянке было тепло, а в зипуне и вовсе невыносимо душно. У Ириса кружилась голова, хотелось скинуть с себя верхнюю одежду… И тут его осенило, как они могли спастись. Оставалось только придумать, как бы это провернуть.

Куцик вдруг цапнул его за палец, да так больно, что Ирис едва не вскрикнул. Пришлось губу закусить, а птиц вырвался из ослабевшей хватки и полетел к потолку, каркая вороной. Андрюша тут же заметил его, попытался схватить лапой. Но куда ему, увальню, поспеть за шустрой птицей? Он и с живота-то подняться не мог. Пока Андрюша ловил Куцика, Ирис стянул с себя зипун. И как только проклятый отвернулся, накинул ему на голову на манер мешка. Сцепил руки на толстой шее, чтобы не скинул. Андрюша завопил, задёргался, замахал руками, орал «Отпусти!», но Ирис держался крепко.

– Позови Морена! – взмолился он, надеясь перекричать рёв проклятого.

Но Куцик ещё раньше полетел к окну. Пролез в прорезь и исчез снаружи. Теперь оставалось только дождаться подмоги.

– Прочь! Сгинь! – ревел и требовал Андрюша. – Мама!

Он мотал головой, брыкался, вскидывал руки, но никак не мог дотянуться до тонкого Ириса, повисшего на его спине. Не хватало массивному телу гибкости. А Ирис всё крепче сжимал хватку на его шее, боясь сорваться и мысленно надеясь: вдруг задушить удастся?! Да только не могло так продолжаться долго: руки уставали, то и дело пробегала по ним дрожь от напряжения, а Андрюша ярился всё сильнее.

За рёвом и криками его не услышал Ирис, как отворился засов. Распахнулась дверь, и ударил по глазам солнечный свет, заставив зажмуриться. Но, приоткрыв с усилием веки, Ирис разглядел тёмный силуэт в плаще, а за ним…

– Сзади! – крикнул Ирис, желая предупредить.

И тут Андрюша понял, где именно он находится. Поднялся с пуза и со всего маху приложился спиной о стену, придавив Ириса. У того дух выбило из лёгких. Руки разжались, и он рухнул на пол едва дыша.

Но Морен услышал его, рванул в сторону. И занесённый бабой Любой топор вошёл в косяк, а не в его голову. Закряхтев от натуги, старуха вырвала оружие и с обезображенным яростью лицом накинулась на Морена вновь. На этот раз тот принял удар, рукой поймал топор за древко в воздухе. Дёрнул на себя и одновременно ударил старуху свободной рукой в грудь. Пальцы её разжались, Морен выхватил топор, а бабка повалилась на спину, стеная и проклиная его.

Андрюша сорвал с головы зипун, заозирался, ища Ириса. Оставив старуху, Морен прыжком перескочил лестницу и, крепко встав обеими ногами на пол землянки, махнул топором снизу вверх по Андрюше. Тот отпрянул, но лезвие всё равно отхватило ему кусок носа и рассекло губу. Андрюша взвыл, чёрная кровь залила лицо. Он схватился лапами за обезображенный нос, замотал головой, будто желая смахнуть боль.

Задняя часть тела его так и осталась за дверью. Не сразу сообразил Ирис, что выбраться из каморки Андрюша попросту не способен – не пролезает. Поэтому он полулежал на полу, словно поднявшая голову и тело гусеница, а всё равно возвышался над Мореном на добрую треть. Так что до его шеи невысокий Морен не доставал. Перекинув топор в левую руку, он выхватил из ножен меч и полоснул проклятого по животу. Шкуру клинок разрезал, а вот слой жира оказался слишком толст, и чудище будто вовсе не заметило рану. Андрюша всё бесновался из-за отсечённого носа, а Морен ждал, когда тот опустит голову ниже.

Баба Люба сбежала по ступенькам, кинулась на Скитальца с криком:

– Не тронь! Не тронь дитя, паскуда!

Но уже оправившийся к тому моменту Ирис обошёл комнату по стене, схватил кочергу и ударил старуху по хребту. На этот раз ни рука, ни сердце его не дрогнули, даже когда бабка захрипела от боли. Колени её подкосились, и она упала грудью вперёд. Ирис вскочил на неё, придавил своим весом, схватил за руки, пытаясь удержать. Андрюша, до того жалобно звавший маму, услыхав её крики, убрал руки от лица, ощетинился. Обнажив клыки и выставив вперёд зубы, он бросился на Ириса всей своей тушей. Морен только этого и ждал.

Уйдя в сторону, он снова ударил топором снизу вверх, позволяя проклятому напороться на лезвие. То вошло наполовину между плечом и шеей, да там и застряло, не сумев пробить слой жира. Андрюша дёрнулся, заревел, замахал руками, то ли топор пытаясь из шеи выдрать, то ли схватить назойливого Морена. Но тот увернулся, запрыгнул на стол, а с него – на спину Андрюши. Обхватил меч двумя руками и со всего маху вонзил проклятому в затылок. Клинок прошёл насквозь, выйдя под кадыком. Андрюша захрипел, захлёбываясь собственной кровью, и задёргался, словно ещё пытаясь дотянуться до меча в затылке, да вскоре обмяк. Красные глаза его угасли, дух вышел с хлюпающим хрипом из горла.

Ирис всё ещё боролся с бабкой, которая проклинала его, билась и царапалась. Наконец она укусила его за ладонь, и Ирис, вскрикнув от боли, отпрянул. Вырвавшись, баба Люба кинулась на Морена, выставив вперёд раскоряченные пальцы, будто желала глаза ему выцарапать.

– Паскуда! Тварь! За что?! Дитя моё невинное за что?!

Ириса, ослеплённого болью, вдруг пробрала лютая ярость. Схватив с пола брошенную им же кочергу, он кинулся на старую, изо всех сил желая одного: приложить её хорошенько! Причинить ей ту же боль, что она принесла ему, выпустить злобу, клокочущую в груди. Со всей силой – и даже большей, чем когда-либо обладал, – он ударил бабку по спине. Та захрипела, закашлялась, упала на колени, всё как несколько мгновений до. Но теперь уже Ирис не отбросил своё оружие, а замахнулся вновь, горя желанием избить её до крови. На очередном замахе руку его поймал Морен, да так крепко сжал запястье, что пальцы онемели от боли и разжались, выпустив кочергу.

– Прекрати! – потребовал Морен.

– Пусти меня!

– Остынь, не то пожалеешь потом!

– Я пожалею?! – взбеленился Ирис. Глаза его пелена застелила. – О том, что тварь эту извёл?! Она ему девок скармливала! Заманивала их сюда и разделывала, как свиней. И меня ему скормить хотела! Тварь эта людей жрала, а она его невинным считает!

– Не виноват он был! – взвыла баба Люба, подползая на коленях к убиенному сыночку. – Это они, они всё!

– Кто они? – чуть ли не рыча, вопросил Морен.

– Они! – дрожа и голосом, и телом, раскачиваясь над загубленным проклятым, стенала старуха.

Глаза её стали совсем безумными, по щекам бежали слёзы, но лицо искажал гнев.

– Где они были, когда муж избивал меня?! А когда сынок по стопам его пошёл, в страхе меня держал, а? В синяках ходила, никто не замечал, никому дела не было! Никто, никто не помог, никому до несчастной старухи дела нет. Когда Андрюша мой пропал, из дому выходить перестал, заметил кто? Не-е-ет! О себе каждый думает! Боги казнили их за несчастье моё, за горе моё! Боги их к нам посылали, чтоб прокормиться могли. Не было никогда богам до меня дела, а ту-у-ут… Тут пожалели, как обратился сын. Один сын, одна кровиночка осталась, единственный, кто любил меня, а вы! ВЫ ЕГО У МЕНЯ ОТНЯЛИ!

Бормотание её переросло в истерику, а затем в визгливый крик. Снова бросилась она на Морена, желая задушить, но тот легко оттолкнул её обратно к сыну. Повалившись на тело проклятого, старуха зарыдала. Землянка наполнилась стенаниями и безутешным рёвом.

Морен бросил холодно «Идём!» и потащил Ириса наружу. Тот поначалу не противился, но, как только оказались под солнцем, упёрся вдруг, замотал головой. Встал как вкопанный и руки на груди сложил. Лишь теперь воочию стало ясно, что он пережил: лицо синюшное и опухшее, ладони изодраны, в волосах запеклась кровь. Покрасневшие глаза метали искры.

– Ты что, вот так просто уйдёшь?! – Тон его был обвиняющим.

– А ты что предлагаешь?

– Оставишь её в живых? Позволишь убийце и дальше по земле ходить?

– Она человек. Я не убиваю людей.

– Не человек она, а тварь последняя! Люди так не поступают! Чем она лучше сына своего? Почему его ты убил без жалости, а на неё рука не поднимается?! Он-то зверь неразумный, это она ему пищу таскала. Глядишь, не начала бы его человечиной кормить, он бы и не…

Ирис осёкся. Глаза Морена, потухшие было после драки, вспыхнули алым огнём вновь. Подняла голову ярость, подступила к горлу, ударила в сердце, заставив то биться неистово сильно.

– Проклятым хочешь стать? – начал он с обвинений, прожигая Ириса алыми глазами. – Жалость к ним проснулась? Думаешь, глядя на меня, что все они такие добряки, несправедливо поруганные? Да нет разницы между людьми и ими! Все они когда-то людьми были, такими же, как она и ты! Проклятье только нутро наружу выворачивает, делает видимым глазу то уродство, что внутри сидит и душой зовётся. Люди, проклятые – все они одно. Злоба, Проклятье – у каждого в крови.

– Тогда почему?.. – сипло, едва слышно вымолвил Ирис.

– Потому что не хочу стать таким, как они. Не хочу стать одним из тех, кто идёт на поводу у своей боли. Насилие порождает насилие. Я не хочу быть очередным звеном в этой цепочке. А она, – Морен кивнул на распахнутую дверь в землянку, из которой до сих раздавались рыдания и всхлипы, – уже достаточно наказана. Смерть для неё милосерднее будет. Но коли не обратилась до сих пор, есть ещё надежда на искупление. Как и у тебя. Хочешь убить её – давай, смелей! Останавливать не стану. Но сделать ты это должен своими, а не моими руками.

– Ты же сказал, так милосерднее будет, – пролепетал Ирис, вдруг стушевавшись и сжавшись в комок, как воробей.

– В тебе не милосердие, а ярость говорит. Сам выбирай, чей голос слушать. Но коли сумеешь чужую жизнь отнять – бороться за тебя я более не стану.

Морен решил не дожидаться ответа, развернулся и пошёл прочь в лес. От собственных слов, сказанных Ирису, было погано и тошно, словно сам себе не верил. Позади ещё звучали отголоски стенаний, терзала душу чужая боль. Твердил разум, что заслужила старая такие муки, а всё равно рвалось сердце на части от её слёз. И звучал в голове чужой голос: «Убей её, милосерднее так будет. И мальчишку убережёшь, за него выбор сделав».

Морен злился до отчаянной ярости. Злился на себя, на Ириса, на бабку эту и на весь мир за то, что он такой, какой есть.

Вспомнилась Алёна. Как рыдала она над убитым братом, как проклинала их, и как душа его выла от боли за несправедливую её участь и долю. Как хотел он тогда всё исправить… Но снова и снова спустя много лет делал тот же самый выбор, что и тогда.

Поняв, что ни Ирис, ни Куцик не последовали за ним и что остался он один посреди леса, Морен изо всех сил ударил кулаком в ствол ближайшего дерева. И закричал. Отчаянно, с надрывом и мукой, выпуская на волю всю ту боль, что лежала на сердце тяжёлым камнем.

Знал, однако, что бесполезно.