Голоса… нестерпимый шум множества голосов превратился в ужасающую пытку и заставил выбраться из неспокойного сна. Если это вообще был сон – я не помнил, как и когда заснул.

Веки слиплись и высохли, пришлось почти отдирать их друг от друга, чтобы взглянуть на присутствующих. Но я и до этого знал, где мы. Большое помещение, ветер в котором холодил кожу, запах старых бумаг и трав, прыгающий от стены до стены звук. Это логово того, кого на верхних этажах предпочитали видеть нечасто. В полном составе Гептагон спускался сюда редко, и те давние случаи не имели ничего общего с нынешним положением дел. Подходил разве что один вариант.

Подземелье изредка служило Верховным залом суда.

– Тш-ш! – прошипел кто-то низко. – Он очнулся.

Я выпрямил спину и, не уперевшись головой в какое-либо препятствие, огляделся. Клетки больше не было. Внутри бушевало что-то мощное, наконец очнувшееся, но запястья, от которых к стене шла увесистая цепь, обвивали знакомые прутья. Даже не касаясь кожи, через толстый слой железа, их присутствие отзывалось неприятной ломотой в костяшках пальцев. Забрать у чародея руки – все равно что лишить воина меча и лука.

– Поглумились? – скрипуче прошептал я. – Может, хватит?

– Ты больше не вправе выдвигать предложения, – бросил Холден. – Молчи и слушай.

– Ты же знаешь, обиженный. Не умею.

В горло будто песка насыпали, с каждым словом становилось больнее – я закашлялся так, что, казалось, выплюну внутренности. Тристрам стоял почти напротив, чуть сбоку, и смотрел пристально, сжав губы в тонкую полоску, пока наконец не бросил попытки и, пробормотав что-то вроде: «Совсем из ума выжили, да это же смешно!», подошел ко мне с графином воды. Сначала она причиняла лишь больше боли, но потом все же утолила жажду и разлилась по телу теплом. Тристрам молча вернулся на свое место, не дождавшись благодарности.

Подземелье имело неправильную форму, особенно с учетом захламленных стеллажей, раскиданных по углам, но походило на овал, с двух полюсов которого открывался отличный вид на все помещение. На одном из них, словно воришка или изменник, звенел цепями я. На другом, в окружении пятерых Верховных, со стула с торжествующим выражением на лице встала Кьяра.

– Итак, особое собрание Гептагона объявляется открытым, – звучно произнесла она, смакуя каждое слово и даже не пытаясь скрыть удовольствие. – Причина, по которой мы оказались в этом богами забытом месте Ателлы, заключается в том, что седьмой Верховный, Эгельдор, предал доверие Верховного совета, нанес непоправимый вред его репутации и поставил под угрозу собратьев, школу и всех ее учеников. Сегодня нам предстоит осудить его и сообща выбрать наказание, соответствующее тяжести его проступков.

В руках Кьяры вдруг оказалась небольшая стопка конвертов. Она небрежно просмотрела их, будто хотела убедиться, что все на месте, затем подошла к Томико, занимавшей крайнее место в ряду участников заседания, и вручила ей.

– Все должны ознакомиться с первым доказательством вины. Прошу, передавайте дальше, когда просмотрите сами. Перед вами письма Эгельдора, хоть он и набрался наглости называть их отчетами, которые я приказала писать мне по мере наблюдения за солианским королем. О нем ходит множество слухов, которые требовалось подтвердить или опровергнуть, раз уж выдалась возможность. От этого зависит безопасность многих невинных, а в наши обязанности входит их защищать.

Я не сумел сдержать смешка.

– И много невинных вы спасли, госпожа директор?

Кьяра не отреагировала ни словом, ни даже взглядом, невозмутимо продолжив речь:

– Следовало ожидать, что он не выполнит мою просьбу в полной мере – боги послали нам испытание в лице Эгельдора, пытаясь пошатнуть веру мира в Гептагон и его членов, но прежде с этой проблемой удавалось справляться. Я предполагала, что он будет пить и развлекаться, пропускать мимо ушей важные сведения, разозлит каких-нибудь знатных особ и вскоре уедет из Тэлфорда, не сделав ничего полезного. Но он поступил хуже, куда хуже: он солгал.

Вчитываясь в одно из моих писем, Тристрам нахмурился и, когда Холден нетерпеливо вырвал несчастную бумагу у него из рук, поднял озадаченный взгляд на главу Верховных.

– И в чем же заключается его ложь? – поинтересовался Тристрам. – Судя по этим отчетам, он поработал как никогда честно.

– Он скрыл… – начала Кьяра, но я тут же ее перебил:

– Умолчать не значит солгать.

– …что кровь божества все же течет в венах солианского короля, и она не просто проснулась – она плохо поддается контролю.

– И что он успел натворить? – продолжал Тристрам.

– Мы судим Эгельдора, а не солианского короля, – встрял Холден.

Из их уст это звучало так пренебрежительно, что я не выдержал и напомнил:

– У него есть имя.

Никто снова не обратил на меня внимания. Только Лорелея бросила короткий взгляд – и, как только я поймал его, смущенно отвернулась.

– Но это имеет значение, – настаивал Тристрам, разглядывая последнее письмо. Я силился вспомнить, о чем писал в те дни, однако в голове было пусто. – Если Эгельдор совершил непростительную ошибку, не сказав нам о происходящем, значит, это принесло вред, не так ли? И я хочу знать, какой.

– Ты же слышал о том, на что способны потомки богов, Тристрам. И не смей отрицать – я сама тебя учила. Сам факт того, что об опасности не сообщили, уже смертельно опасен. Для всех нас.

Перед глазами пронеслись образы из мира, который я покинул, надеясь избежать погибели. Ритуал Вуарре мог раскрошить нас на пылинки и оставить беспечно летать меж бесконечным множеством миров. Тогда Кьяра, наблюдая за бесчинствами Фабиана и его жестокой местью за разбитое сердце, безусловно, боялась за свою жизнь. Но чего страшилась теперь?

– Он столько лет ослушивался вас, делал все те ужасные вещи, убивал и предавал. Столько лет боги прощали его, позволяли ему жить, чтобы затем сделать одним из Верховных. Почему… сейчас?

Вопрос Зарии поразил меня, без преувеличений. Как и ее несмелый взгляд, и робкий тон, и прижавшееся в поисках поддержки к Тристаму плечо. Но еще больше – ответ.

– Потому что прежде он губил себя. А теперь – всех.

– Ты знаешь… – выдохнул я. – Даю Коддару клятву, ты знаешь!

Кьяра наконец обернулась. Ни один мускул не дрогнул на ее лице, ни капли испуга не промелькнуло в глазах – ни на миг она не сомневалась в своей безоговорочной правоте.

– Не тебе давать ему клятвы, – презрительно отчеканила она. – Твои слова ничего не стоят.

Холден усмехнулся, посчитав ответ главы совета остроумным, но это выражение тут же сменилось замешательством: Тристрам вскочил с места, напряженный, как струна. Его взгляд наконец скользнул по мне, но, верно, зрелище оказалось невыносимым, так что обратился он все же к Кьяре:

– О чем он говорит?

– Как вы поняли по письмам, его словам верить нельзя. Можно подумать, что Эгельдор сдружился с солианским королем и желает его защитить, но это глупо. Вы и сами поймете, если покопаетесь в собственных воспоминаниях, – все вы знаете, что Эгельдор за человек. Хотя человек ли…

– Тогда и мы все нелюди, – горько заметил Тристрам.

– Так чем же грозит нам его ошибка? – произнесла Томико. Как всегда негромко, задумчиво, будто витала в облаках. – Почему бы сейчас не явиться в Тэлфорд и не объяснить королю, что гораздо лучше сотрудничать с нами, чем противостоять нам?

– Потому что он не согласится.

И почему только я замечал, какими странными были ответы Кьяры? Никто не задался вопросом, почему она звучала так решительно, почему ее вера в то, как все закончится, была так непоколебима. Томико пожала плечами, приняв к сведению мнение Кьяры, и Холден кивнул.

– Хватит туманных аргументов, – раздраженно протянул я. – Скажи им правду. Не то скажу я.

Кьяра приблизилась, пылая от гнева всем своим существом. Неужто думала, что я не пойму? Считала, что, напугавшись, послушно спрячу язык за зубами? Костлявые пальцы схватили меня за подбородок, приподняли, но посмотреть в глаза Кьяре не удалось – она отвернула мое лицо. Тонкие губы застыли прямо у моего уха.

– Как же я ошиблась, допустив, что ты сгодишься… – Ее дыхание холодило кожу, будто мертвец нашептывал сказки: так Кьяра называла ложь, когда я был младше. Ведь истиной зовут лишь то, о чем рассказывают выжившие. – Испортил все тогда, когда и портить-то было нечего. Снова хочешь увидеть, что случилось в прошлый раз? Хочешь смотреть, как все погибают? Ты ведь понимаешь, что если допустишь это, не останется никого, кто сможет платить за твои мерзкие делишки?

– А ты понимаешь, что тебе не пробраться в Эмеррейн, если убьешь божественное дитя?

Кьяра отпрянула, скривилась.

– И за сколькими из нас ты отправлялась? – продолжил я. – За каждым? И каждого ли судила, если не удавалось осуществить задуманное, а? Что-то я не припомню ни одного суда.

– Они пытались честно, ничего не скрывая. И благодаря их честности у нас получалось вернуться, чтобы попытаться вновь.

– А почему не вышло у тебя? – Я вдруг захохотал: эмоции переполняли. Осознание того, насколько абсурдным было это представление, захлестнуло с головой. – Ведь сначала пошла ты! Почему у величайшей из Верховных, первой и единственной главы Ателлы, не получилось умертвить этого мальчишку в утробе, чтобы избежать бед, которые он принес? Почему?! – Я закричал и дернулся, заставив цепи оглушительно зазвенеть, и Кьяра сделала шаг назад. – Почему все гибнут, а ты скачешь между мирами, пытаясь претворить свой паршивый план в жизнь?!

– А ну закрой… – вскочил Холден, но Тристрам резко усадил его обратно.

– Кьяра? – позвал Тристрам. Окликни он так строго меня, я скорее бросился бы прочь, нежели обернулся. – Пока не объяснишь, в чем дело, я не собираюсь участвовать в этом цирке.

На посеревшем с годами лице выступили вены, в глазах разлились кровавые реки. Кьяра не чувствовала обязанности объясниться – это ниже ее достоинства, – но, если не прогнуться и не услужить подопечным, помощи от них она не дождется. Если уж ей так нравилось все контролировать, следовало не допускать нашего с Тристрамом сближения: с каждым годом это приносило ей все больше неприятностей. Он любил убогих и необычных, ничего не поделаешь; в его годы с привычками бороться слишком поздно.

– Расскажи им, многоуважаемая госпожа, борец за справедливость и спасительница сего бренного мира, – с издевкой тянул я, – расскажи, как посылала их в Тэлфорд, как они погибали, а потом возрождались, и так по кругу, пока…

– Кьяра, – низко повторил Тристрам. Зария, верно, почувствовав его уверенность, выпрямилась и гордо встала рядом. – Мы ждем.

Однако Кьяра молчала. Одно неверное слово могло выставить ее тщеславной, эгоистичной, честолюбивой лгуньей, и потому, прежде чем начать, рассказ следовало продумать до мелочей. Но она избрала другой путь.

– В моем поступке нет ничего дурного. Я глава магического сообщества, и если бы я не взяла все под свой контроль, у нас не осталось бы и малейшего шанса что-то изменить. Это то, что я должна делать: защищать. Или хотя бы пытаться защитить. Я делала это в ваших интересах.

Разумеется, она была в этом уверена. С ее губ слетала лишь истина, ее руки творили лишь благо, причем влияющее на все материки и острова, а может, даже на небеса и подземелья. Когда Кьяра слышала свое имя, она мысленно добавляла «великая», а потом, наверное, вздрагивала и придумывала нечто иное, отличное от всем известных регалий Маркуса, чтобы оставаться единственной и неповторимой, первой и не просто Верховной – Высочайшей. Я не сомневался, что именно так она о себе думала. А если нет, то я, похоже, ничего не понимал в людях.

– Выходит, солианский король не выдержал груза божественных сил? Помутился рассудок? – уточнила Томико и в ответ снова получила кивок, теперь от Кьяры.

Холден тем временем смотрел лишь на главу совета, а Лорелея виновато прожигала взглядом пол. Оба знали, кто бы сомневался.

– Тогда почему вы нам не рассказали? – Зария схватилась за сердце, пытаясь унять не то волнение, не то гнев. – Общими усилиями мы не только выносим приговоры. Объединив столько умов, могли бы придумать способ…

– Проще всего было бы его убить, – заметил Тристрам с таким лицом, будто сам не верил, что произносит это. – До того, как все началось.

– Это неинтересно.

Все обернулись ко мне. Громкое заявление сработало, и я наконец-то сумел привлечь их внимание.

– Разумеется, не для меня: я бы и так вдоволь повеселился, – объяснил я спешно, – но у госпожи Благородной Души, кажется, были иные планы. Не так ли? Лорелея… – Она вздрогнула, когда я произнес ее имя, и несмело откликнулась, не обратившись к Кьяре за разрешением. – Покажи, что за кулон ты прячешь под тканью платья.

Дрожащими руками она схватилась за цепочку и вытащила украшение. Я прищурился, но разглядеть детали не сумел.

– Тристрам, не поможешь? – попросил я. – Что там?

– Звезды? – неуверенно выдавил он.

– Восемь?

– Кажется… да. Да, восемь.

Кьяра смотрела на дочь со злостью, несвойственной даже ей: как бы то ни было, к Лорелее она всегда питала нежные чувства и, даже будучи строгой и холодной матерью, прощала ей необдуманные поступки.

Я прокашлялся и, вспомнив, как заводят рассказ театральные мастера, громко и нараспев произнес:

– Господа, позвольте поведать вам небольшую историю, частью которой мы все невольно стали. Как вы уже знаете, я вызвался поработать при дворе короля Солианских островов, Фабиана Миррина, потому что он просил помощи – не мог усмирить пойманную виверну. Но дело вовсе не в том, что во мне проснулась любовь к животным. Так уж вышло, что я на два года старше, чем вы думаете. Я видел, как на вас падает сгоревшая крыша чародейской башни, видел вас в пыли и крови, с ужасом в глазах, отдающих последние силы на то, чтобы получить возможность все исправить. Каждый из вас – по крайней мере, в этом меня когда-то заверил Холден – уже пытался разлучить Фабиана с его невестой, но их связь лишь крепла. А потом ее убивали. В итоге мы всегда оказывались на стороне проигравших.

Кьяра стояла, словно статуя, с идеально ровной осанкой и неподвижным взглядом, направленным куда-то вдаль. Прочие Верховные иногда посматривали на нее, но она не просто не реагировала – казалось, даже не дышала. И все же перебить меня не пыталась, хотя заткнуть мне рот коротким заклинанием – дело мгновения. Верно, надеялась, что рассказ покажется всем бредом.

Я снова прокашлялся, перед тем как продолжить. Тристрам метнул взгляд на кувшин с водой, но я, покачав головой, отказался.

– Так как благородство – несвойственный мне порок, возможность спасти ваши жалкие задницы я получил в последнюю очередь. И, как видите, даже попытался! – По лицу Холдена скользнула кривая улыбка, и на секунду это меня отвлекло. – Я разлучил короля с невестой, раз уж в ней заключалась причина его безумия. В этом выходка госпожи директора мне даже помогла… Но чем ты думала, когда дала наемнику свой кинжал?

– Головой, – съязвила Кьяра, не отрывая отсутствующего взгляда от стены. – Через кинжал я могла управлять им. Но его все равно убили, и я поняла, что судьба противится изменениям. Боги не хотели ее смерти.

– Я передам Вив, что ты назвала ее богиней, ей понравится, – усмехнулся я, вновь поворачиваясь к Тристраму и Зарии. Казалось, слушали только они. Холдену и Лорелее поздно было читать нотации, а Томико не проявляла и толики интереса, рассматривая свои ладони. – Так вот, я женился на Иветт, чтобы разорвать неизменную цепочку событий. Но – о неожиданность! – это не заставило божественные силы в Фабиане заснуть.

– Ты давал ему подавляющее снадобье? – недоверчиво спросил Тристрам.

– Да, но вскоре его потребовалось столько, что он не отнимал губ от бутылька. А затем я чудесным образом оказался на Ноксианских островах, где меня любезно принял господин Дюваль. Любезно – это, с ноксианского, с горами фрёкона за пазухой. И платком с вышитыми восемью звездами – там же.

Тристрам, и так нервно переступавший с ноги на ногу, все же сорвался с места и подбежал к Кьяре, схватил ее за плечи, затряс. Та смотрела на него так же безразлично, как на стену. Нижняя губа его затряслась, голос задребезжал:

– Что ты наделала?!

– То, что было нужно.

Холден, верный пес, отчего-то не уследил и с опозданием оттащил Тристрама от главы Гептагона. Тот вырвался и дернулся обратно к Кьяре, но замер – ударить ее он не смел, как бы ни злился, а иначе приближаться в гневе незачем.

– Зачем лгать? – почти взвыл Тристрам. Недоверие обижало его, но плетущиеся под носом интриги ранили в самое сердце.

– Это малая плата за безопасность.

– Или за вознесение? – прищурился я.

Кьяра подлетела в мгновение ока. Я даже моргнуть не успел – и вот ее тонкие пальцы уже сдавили мое горло. Сухая фигура напряглась, сделав ее похожей на кошку, готовящуюся к прыжку. Ноздри расширились, тяжело втягивали воздух. От рук текло тепло, которое не просто грело кожу, а пробиралось куда-то внутрь, давило на сердце.

– И ты звала меня… тщеславным? Меня… упрекала…

– Я видела их. Видела почти всех, кто вознесся, – шептала она почти сквозь зубы. Ее лицо плыло перед глазами, слезы выступали против воли, жгли лицо. – Не были их души прекрасны, а действия – справедливы. Я столько сделала для этого мира, стольким поганцам вроде тебя помогла выжить, дала силы, чтобы существовать вечно. Так почему же мне нет там места?

– Потому что… т-т-ты… хочешь туда… попасть, – еле выдавил я. – А им… н-н-не было… до этого… дела.

– Дорогу осилит идущий.

Кьяра впечатала мою голову в стену, и меня затошнило. Пытаясь подавить порыв, накатывающий волнами, я крепко зажмуривался и почти не дышал. И оттого еще лучше слышал их слова.

– Выходит, вы хотели, чтобы король сошел с ума от ярости, – медленно произносила Зария, – чтобы затем остановить его? Стать великой спасительницей, не допустившей конца мироздания?

Кьяра молчала. Лорелея тихо всхлипывала. Впрочем, это могла быть и не она, но кто еще, если подумать, проронил бы слезу, как не дочь, преданно следующая за матерью даже в самые темные моменты ее безумия.

– Сколько невинных погибнет, пока вы не выполните задуманное? – спросил Тристрам с нажимом. – Тех самых, что вы клялись защищать? Отвечайте!

– Неужели ты веришь этому… изуверу? Тристрам, подумай, сколько раз он врал, преследуя свои цели. Как можно ставить его слова выше слов главы Гептагона? – Холден говорил спокойно, вкрадчиво, будто его, как всех прочих, не выставили идиотом, и тем самым беспощадно себя выдавал. – Он просто хочет избежать суда.

– А ты? – не унимался Тристрам. – Ты ничего не хочешь сказать? Что это несправедливо по отношению к тем, кто пострадает, случайно попав под руку? Что планировать собственное вознесение неправильно? Что нельзя обманывать доверие людей и заставлять их помогать тебе на пути к личной цели?

– Меня никто не обманывал.

– Ну и союзника же ты выбрала, – произнес я, приоткрыв глаза. Единственное я видел ясно: Кьяра восседала на своем законном месте, в середине ряда, во главе суда, положив руки на подлокотники, и улыбалась. – Его с тобой в Эмеррейн не пустят.

– Мне и не надо, – фыркнул Холден.

– Он увидит твою славу, и зависть сожрет его точно так же, как в детстве, когда он не выносил даже мысли, что кто-то сможет его затмить. И ты не учла еще один момент.

Тристрам привлек мое внимание, ударив себя по бедру и кивнув на Зарию. Та тоже кивнула. Я даже проморгался, не поверив первой возникшей мысли. Или этим двоим нравится заигрывать в неподходящих для этого местах? Но Тристрам еще раз пошевелил пальцами, пристально глядя на меня, и показал последовательность пассов. Чудно.

Вот только у меня не было магии.

Кьяра медленно приподняла подбородок.

– Удиви меня.

– Чтобы вознестись, нужно умереть.

Зария подняла руки. Я невольно пригнулся, вжав голову в плечи. Нечто горячее обвило запястья, зашипело и… упало вместе с путами – и железными, и теми, что сдерживали меня по-настоящему. Я вскочил, воскликнул что-то неясное, но полное энтузиазма, и расправил плечи. Сила с приятным давлением наполняла каждую клеточку тела. Тристрам тем временем защищал от Холдена Зарию, уже успевшую попасть под удар, а Лорелея смотрела на происходящее сквозь пальцы – в прямом смысле. Она закрыла лицо ладонями, словно дитя, иногда выглядывая и снова прячась, а плечи ее подрагивали, будто она рыдала от охватившего ее страха.

Кьяра не сдвинулась с места, не изменила надменного выражения лица, только чуть приподняла руку, чтобы небрежно махнуть, и сказала:

– Хватит. Пусть идут.

Тристрам, воспользовавшись мгновениями милосердия и зная, что они могут продлиться недолго, подхватил Зарию. Обычно громоздкая, громкая и грубая, она казалась такой… слабой и маленькой. В руках добродушного медведя теперь лежал не ядовитый скорпион – лишь безобидная змейка, разве что иногда обнажающая клыки. Тристрам создал портал и, прежде чем исчезнуть, одними лишь губами прошептал: «Беги».

Сделать это оказалось не так легко: силы возвращались, и возвращались стремительно, но использовать их все еще удавалось с трудом, а портал, несмотря на свою простоту, требовал много энергии. Я старался тщательно представить, куда хочу попасть, но мысли путались и сбивались в кучу, тем более я совсем не знал, куда бежать. Секунды, прошедшие между побегом Тристрама и открытием пространственного разлома, показались вечностью.

– Беги, – повторила Кьяра совет Тристрама. – И можешь не переживать о своей дорогой жене. Судя по тому, что произошло в доме Дювалей, она теперь не представляет никакого интереса.

Лорелея вынырнула из-за ладоней, всхлипнула, посмотрела на мать с неприязнью и страхом.

– Не приближайся к нему, – отчеканил я, медленно отступая на ту сторону разлома.

– Болевые точки не всегда находятся там, где ожидаешь. – Кьяра улыбнулась одним уголком губ, но глаза ее остались холодными. – И его – это ты.