Я ворвался в спальню Холдена, не дожидаясь утра, но обнаружил лишь пустую постель. Сел на нее, осмотрелся, закинул ногу на ногу. Безрадостное зрелище: в комнате жило безликое нечто, а не чародей, который должен был обзавестись памятными мелочами и хоть чем-то, что указывало бы на его характер. Тень без зачатков мысли и воли.

У него на это были годы. Даже десятки лет. Но он оставался тем, кем был всегда: человеком, который больше хотел казаться, нежели быть. Яркие перья снаружи и холодная пустота внутри.

О том, что в этом мы похожи, я упорно старался не думать.

Я принялся ждать. Рано или поздно Холден вернется из таверны или где там его боги носили – не лично же он хотел встретить меня в порту! Я страстно желал распять его за наглость и отдать его дрянное тело на съедение свиньям, но разумное начало подавило ярость. Нам следовало наконец поговорить. Серьезно, без издевок и шуток. Это зашло слишком далеко. Настало время, когда вставлять палки друг другу в колеса стало не просто злой забавой – это могло повлиять на выживание всего сущего.

Сначала я вслушивался в каждый шаг, звучавший за дверью, но прозвенел колокол, и ученики заполнили коридоры, спеша на занятия и переговариваясь. Шум превратился в нестерпимый гул. Я спрятал лицо в ладонях. Мне не удавалось придумать, как начать разговор. Сказать: «Слушай, кажется, мы не с того начали»? Или: «Пора положить конец вражде»? Смешно. Да и увидев его рожу, я, скорее всего, захочу размазать ее по ближайшей стене, не более. Благие намерения не всегда заканчивались благими делами.

Плеча что-то коснулось. Я подавился вдохом, но тут же вскочил, делая вид, что услышал, как скрипнула дверь и половицы.

Тристрам смотрел на меня широко распахнутыми глазами.

– Ч-ч-что ты тут делаешь? – пробормотал он. – Нет, не так… ч-ч-что ты с ним сделал?

– Видишь кровь? Чувствуешь запах магии? – спросил я и невольно фыркнул, когда ноздри Тристрама едва заметно расширились. – Нет его тут. И не было.

– Он не явился на занятие, так что я пришел… Ты что тут забыл?

Голос стал строже. Тристрам напрягся, будто на самом деле в чем-то меня заподозрил. Брови сдвинулись к переносице, руки он убрал за спину. Даже ветер за окном завыл, чтобы стало еще неуютнее.

– Искал, как и ты. Кьяра на месте?

Я ответил отстраненно, уже смотря в сторону двери. Верный пес редко действовал сам. Возможно, хозяйка дала команду.

– На месте, – помрачнев, кивнул Тристрам.

Что-то тянуло спросить, в чем дело, но я проигнорировал это чувство и вырвался в коридор. Магия пульсировала на кончиках пальцев, готовясь к удару, словно тело знало больше, чем разум, и предчувствовало опасность, но вокруг были лишь стены, двери, окна и редкие ученики младших курсов, не занятые учебой в столь раннее время. Остановившись перед входом в кабинет главы Гептагона, я глубоко вздохнул. Еще раз. Еще. С первой Верховной можно спорить, но заявляться в гневе опасно – она сильнее, глупо это отрицать.

Дверь открылась, словно приглашая войти.

– Не стой на пороге, – холодно бросила Кьяра.

Я сделал два шага, все еще борясь с неуверенностью. И откуда она взялась? Дурное, дурное чувство. Я чуть прокашлялся, заговорил:

– Хотелось бы прояснить…

И рухнул на пол.

Не смог и головы поднять: сверху придавило чем-то тяжелым, обжигающим даже через одежду. Шрамы на спине отозвались ноющей болью. Жжение в пальцах, напротив, пропало. Совсем.

Я вспомнил, о чем спросил Тристрама, и тут же принюхался.

– Фрёкон слишком опасен для нас самих, поэтому применять его на тебе мы бы не стали, – послышался нежный голос Лорелеи. Пугающее несоответствие интонаций и смысла. – С возвращением, Эгельдор.

Колкие слова возникали в уме одно за другим, но из горла вырвался лишь сдавленный стон. Шаги первой пары ног, второй, третьей… Меня встречали всем Гептагоном?

– Оставим его тут. Не хватало еще, чтобы дети увидели этот позор. – Судя по звукам, Кьяра медленно отошла от стола и замерла совсем рядом со мной. Узнаю ее из тысячи: запах пыли и чернил, тянущиеся шлейфом детский ужас и непреклонность. – Откройте, – скомандовала она, и нечто вроде покрывала слетело, перестав давить на плечи. Я жадно вздохнул, огляделся: вокруг оказалась своего рода плетеная клетка, хрупкая с виду, но зловещая. Кьяра присела – прежде я пошутил бы, что в ее возрасте колени за такое не благодарят, но теперь потерял дар речи, глядя в холодные бледно-голубые глаза. Я будто вернулся в детство. Слабый. Загнанный в угол. Потерявший всякую решимость из-за презрения на ее лице. – Я всегда говорила тебе думать, прежде чем делать. Размышлять о последствиях. И ты долго от них бежал, но знаешь, Эгельдор… пришла пора ответить.

Снова из ее рта лились обвинения и упреки, а я превращался в мальчика, чья неуверенность так велика, что давила на ребра. Но я молчал. Как и много лет назад, госпоже директору не составило труда лишить меня охоты болтать – хватило строгого взгляда, как бы я ни храбрился.

Теперь она действовала не одна, хотя ей наверняка не сразу удалось убедить Гептагон, что для всего этого есть основания. Верховного еще никогда не задерживали ему подобные. Или Кьяра тщательно это скрывала.

Буднично переговариваясь, они уходили. Я не смотрел им вслед, но спиной чувствовал их взгляды. Ключ провернулся в замочной скважине лишь спустя пару минут, сразу после того, как из-за двери прозвучало печальное, тихое:

– Прости.

Даже ты, Тристрам. Я надеялся, ты на это не пойдешь.

* * *

Ателла, 852 год от Седьмого Вознесения

– Мы скоро закончим?

Собрание Гептагона затянулось, и я, пришедший лишь потому, что Тристрам пообещал выпить со мной после, не скрывал скуки.

– Осталось последнее письмо, – певуче протянула Лорелея, раскрывая сложенный лист бумаги. – Борингем, которого мы два года назад отправили ко двору Тэлфорда, чтобы набраться опыта, умоляет принять его назад и сообщает, что местный король… погиб.

Что-то в ней словно оборвалось: голос потерял краски, тонкие пальцы на миг отпустили письмо, но тут же вновь за него ухватились. Лорелея подняла на мать вопросительный взгляд, и та коротко кивнула. В воздухе повисло напряжение, хотя причин для этого не было: короли умирают повсюду, часто от рук ближайших соратников, а молодые чародеи нередко не выдерживают характер капризных придворных, привыкнув к обществу себе подобных – куда более образованных и менее праздных, если повезет.

– Умоляет? – не выдержал тишины я. – И чем же плох Тэлфорд без короля? Слышал, он был еще тем…

– Наследный принц недоволен работой Борингема, – продолжила Лорелея, пробегая взглядом по строчкам. – Он лишает должностей почти всех, кого назначил отец, и заявляет, что помощь чародеев в ближайшем будущем ему не понадобится.

Холден возмущенно фыркнул. По виду казалось, будто оскорбление он принял на свой счет.

– Разве можно пренебрегать таким вниманием со стороны Верховных? – выпалил он. – Ведь ради принца Борингем туда и отправился. После слухов о его связях следует быть осторожным.

– Каких связях? – уточнил Тристрам, наклонившись вперед. – Не помню, чтобы мы это обсуждали.

– Да я же говорю, так, просто слухи…

Кьяра резко подняла руку. Дрессировка с малых лет не прошла даром – все мгновенно притихли, дав главе совета возможность встать и в полной тишине ознакомиться с содержанием письма юного чародея. Из учеников последних лет в Борингема она верила больше прочих, но вера эта, казалось, только что пошатнулась. Он сдался, а Кьяра ненавидела проявления слабости.

– Пусть остается, – вдруг твердо заявила она. Морщинистая рука потянулась к лицу, пальцы прижались к виску – так Кьяра намекала, что наша компания ее утомила. Я тут же встал и, схватив Тристрама за край рубашки, потянул его за собой. Уголки губ Кьяры дрогнули. – Радует, что хоть какой-то из моих приказов ты всегда выполняешь.

Я обернулся и низко поклонился. Конечно, она и не мечтала о том, что я буду слепо следовать за ней, куда бы ни повела, – такое соседство не скрасило бы ей путь.

После пары шагов по коридору Тристрам протянул руку и преградил мне дорогу. Прочие Верховные разбредались по своим покоям и кабинетам, но Лорелея не покинула мать. Дверь прикрылась, оставив узкую щель – привычка директора, которую повсюду мучила духота, – и по ту сторону зазвучали тихие голоса.

Тристрам, прищурившись, пытался прислушаться.

– Что за связи?

– Связи? – переспросил я, прислоняясь к стене спиной.

– У солианского принца. Что за связи сподвигли отправить туда чародея?

– Боги, неужели ты ни разу не встречался с такими, как он? Королевские библиотеки пухнут не потому, что там много научных трудов, а из-за свитков с обещаниями должников когда-нибудь отплатить услугой за услугу. Или врагов. Что, в общем-то, одно и то же.

– Да нет же, там… что-то другое.

Я редко видел его таким встревоженным. Обычно он казался примерным учителем – тихим, исполнительным, заинтересованным в успехах детей, – пусть и не радовался работе с бумагами и не активничал на собраниях. Жизнь богачей и знатных родов была для Тристрама далекой и незнакомой, и исправлять это он не желал. Детство в борделе научило его ненавидеть деньги и тех, кто ими кичился. Чудо, что после такого он вообще терпел чьи-либо касания.

Я бы даже видеть людей не пожелал.

Тристрам тихо приблизился к двери, и меня потянуло следом. По ту сторону пронзительно заскрипел стул, на который госпожа директор с тяжелым вздохом опустилась.

– Опасно оставлять его одного, – обронила она.

– Не можем же мы насильно приглядывать за ним? Особенно когда он гонит всех из замка. – Судя по звукам, Лорелея переставляла книги с места на место. Возражать ее матери, смотря в глаза, и правда бывало непросто. – Следует позволить Борингему уйти, чтобы не вызвать подозрений.

– Может, и так, но… они могут проснуться в любой момент.

Тристрама вдруг задушил приступ кашля. Он подавил порыв, но тот возник снова. Пришлось сделать несколько широких шагов, чтобы не выдать себя. Тристрам в панике замахал руками, призывая меня пойти следом, и пару мгновений я метался.

– Король оказался пустышкой, – прозвучал голос Кьяры, – но надежда на принца еще не угасла…

Дверь захлопнулась. Я вздрогнул. Внизу живота появилось щекочущее ощущение – не то страх, не то предвкушение, – но никто не вышел, чтобы разоблачить меня, а значит, и обвинить никто не сумеет. Скука. Они упустили такую возможность уличить Верховного в неподобающем поведении в стенах школы, что даже мне стало жаль.

Поспешив за Тристрамом – мы направлялись в лабораторию, часть которой по совместительству служила винным погребом, – я пытался размышлять о том, что за интриги плела эта семейка. Династия чародеев, верно, чувствовала себя равной королевской, вот и уподоблялась им, когда появлялась возможность. Кьяра такую, должно быть, ждала не одно столетие. Впрочем, какое мне дело? Я наигрался в эти игры еще с Маркусом. Если дело коснется Гептагона и школы, совесть все равно не позволит Кьяре решать все в одиночку. И у совести этой было имя – звучное, мягкое, как поток сбегающей по склонам воды: Лорелея.

Тристрам пытался отмахнуться от навязчивых мыслей, но даже бокал моего любимого вина не помог разгладить морщину, залегшую меж его бровей.

– Часто ты так подглядываешь за Верховными? – поддел я, уже чувствуя внутри долгожданное тепло.

– Да разве же…

– А за мной?

– Вот уж на тебя я за свои годы нагляделся, – отмахнулся Тристрам. – Не оставляешь ни капли места для воображения. Даришь тебе одежду, намекаешь, а все без толку – носишь одни перчатки!

Я взглянул на изделие из тончайшей коричневой кожи и отметил, что черный все же шел мне больше, но потешить самолюбие Тристрама, преподнесшего подарок, было не лишним. Теперь он улыбался всякий раз, глядя на мои руки, а я не упускал возможности их продемонстрировать.

– Не могу же я лишить тебя этого удовольствия? – Я провел пальцами по пуговицам, грозясь расстегнуть рубашку. – Не то буду как Зария: неясный кусок материи, укутанный в еще один кусок, и еще…

– Значит, то, что за ними прячется, так поразительно, что не каждые глаза достойны это увидеть. – Тристрам поиграл бровями, делая очередной глоток. Он наконец расслабился: это стало понятно по свободной позе, чуть раскрасневшемуся лицу и медленно опускающимся векам. Я нечасто затаскивал его выпить, но выучить его реакции и с первого раза не составило труда. – Поразительная женщина.

– Ты хотел сказать: «Поразительно жестокая и безумная»?

– Ну, у всех нас бывают плохие дни… особенно когда ты сидишь среди учеников.

Я заскулил. Пусть Тристрам и относился ко мне лучше прочих, он обожал напоминать, каким несносным я бывал.

– Как сейчас помню, – в тысячный раз заявил он, – как Зария вопила, что выгонит тебя из Ателлы. Мне приходилось проводить целые ночи, успокаивая ее, а не то…

– Звучит так, будто вы… – прервал я, скривившись. – Даже думать об этом не хочу.

Тристрам ухмыльнулся, опустошил бокал и отставил его, а затем, чуть подумав, опустился на пол. Так он справлялся с нахлынувшим опьянением. Впрочем, это еще ни разу не помогло ему протрезветь. Обычно в такие моменты он принимался философствовать, словно мысли вырывались наружу, заскучав в кудрявой голове, но в этот раз только повернул ко мне чуть сонное лицо и страстно выпалил:

– Ты, Эгельдор, гадкий малый. Дальше носа своего не видишь. Вредный, жадный, чужого мнения не приемлешь, не достучаться до тебя, если сам того не захочешь. И все равно, представляешь, прибить тебя, – он притворно замахнулся, – хочется лишь изредка.

– Вот это да! – расхохотался я, решив улечься рядом. Холод пола приятно контрастировал с жаром тела. – Столько комплиментов! У меня что, день рождения?

Тристрам притих, задумавшись. Тоска окрасила его вечно светящийся взгляд.

– А ты знаешь, когда он? – прошептал он. – Я свой так и не вспомнил.

Бедняки и бастарды не закатывали пиров, чтобы отметить прожитый год. В особенности когда ты гордый носитель обоих этих статусов. Пару раз матушка делала ужины вкуснее обычного, но отследить даты не получалось – все зависело скорее от щедрости клиентов, нежели от ее желания. Чародеи не рождались в знатных родах, не знали праздников, кроме городских, и подарков – разве что болезни, которыми шлюхи одаривали всех без разбору. Зато умели выполнять приказы и, обретая контроль над своей жизнью, часто вскоре его теряли: с непривычки ноша оказывалась слишком тяжелой.

Тристрам верно расценил мое молчание.

– Тогда поздравляю, Эгельдор, член Верховного совета чародеев и главная заноза в заднице этой школы. Отныне будем считать, что ты родился в тринадцатый день поры бога правосудия. И я предлагаю это отметить! – Он использовал силу, чтобы придвинуть бутылку вина и бокал, но переборщил, и спустя миг ароматная бордовая жидкость оказалась на моем лице. Тристрам даже не стал делать вид, что ему жаль. Напротив, столько удовольствия на его лице бывало нечасто. – Ха! Похоже, Коддар не очень-то хочет быть твоим покровителем – показывает, сколько на твоих руках крови…

Я слизывал капли с губ. Глупо было бы упрекать Тристрама в том, что он говорит правду. Никаких иллюзий насчет себя во мне не таилось.

– Помолчи лучше и сходи за другой бутылкой, – буркнул я. – Иначе искупаюсь еще и в твоей.

* * *

Жизнь кипела. Где-то за стенами все текло своим чередом, шумело и затихало, засыпало и просыпалось, пока я сидел под плетеным навесом. К нему не удавалось приблизиться – перчатки истлели после первого же касания, и проверять реакцию кожи не захотелось, – а потому сидеть приходилось сильно согнувшись, отчего спина невыносима ныла. Фрёкон выматывал физически, но эта вещица давила… иначе. На вторую ночь я раскопал глубоко внутри остатки магии – бесполезной, глубоко спящей, и все же живой. Оставалось напрячься, разбудить, выплеснуть, и свобода у меня в кармане – всего-то. Но я… не желал ее.

Не хотел сбегать.

Все порывы быстро сходили на нет, будто слабое пламя гасило дуновением ветра.

Покидая Солианские острова, я не попрощался. Знал, что вернусь, хотел, чтобы меня потянуло обратно, – оставил там свою кровь и веру в то, что придуманный на ходу ритуал сработает. Ждал три ночи на постоялом дворе, еще четыре – в теплой постели, в которой совсем не спалось, надеясь почувствовать хоть толику связи.

Прождал еще пять. Гнетущее безмолвие.

Когда Зария вошла в комнату, стук ее каблуков оглушил, а плотный древесно-цветочный аромат вызвал приступ тошноты. На смуглом лице, к моему удивлению, не оказалось триумфа или злорадства. Она присела на корточки чуть поодаль, вжала голову в плечи, верно, пытаясь меня разглядеть, но я спрятал лицо меж коленей. Чувствовал себя паршиво и выглядел так же – не на что тут смотреть.

Слова лезвием прошлись по уху.

– Больно не будет.

Ее голос дрогнул?

Наверное, показалось.