Постоялый двор в пригороде Лодингена не радовал вкусной едой или мягкой постелью, но всегда был переполнен. Затеряться в толпе там проще простого. Правда, от пойла, которое местные называли вином, меня чуть не стошнило.

Три ночи я провел в ожидании после того, как нашел человека, с которым регулярно связывалась Птичка, – надеялся, она подкинет хоть какой-нибудь контракт тем же вечером. Но либо она сочла их недостойными моего внимания, либо работы у чародеев в последнее время заметно поубавилось, и три ночи я слушал, как кто-то наигранно стонал за стеной, и мучился от запаха жареной рыбы.

Три ночи мне снился Маркус.

– Ты снова все разрушил, – шептал он прямо над моим ухом. – Когда-нибудь ты поймешь, что мир не виноват в твоих бедах. Беды там, где ты. Не наоборот.

Я знал это. Признавал даже вслух, тогда, у храма. Во снах я почти не видел одним глазом и ощущал себя огромным, неуклюжим чудищем, каким и вырос на самом деле. Разбивал все зеркала, мимо которых проходил, слыша отовсюду раскатистый смех Маркуса.

– Разрушай, – подначивал он, – делай то, что умеешь лучше всего.

Он напоминал обо всех, кого я оставил позади, обо всех, кого – осознанно или в глубине души – желал спасти, но не сумел. Я видел себя подсыпающим яд в напиток графа Ориелла и пишущим записку, которую потом найдут рядом с его бездыханным телом, пусть и знал, что не делал этого. Злость съедала меня изнутри, но я был бессилен. Так же, верно, чувствовал себя Фабиан, когда я рассказал о том, что видел. Даже груз вины порой не так тяжел, как бремя невиновности.

Когда Птичка все же появилась на моем пороге, я молча выхватил у нее письмо и отблагодарил монетой. Взглянув на меня, она едва заметно скривилась.

Офлен. Родное болото, возвращаться в которое не хотелось, но вид которого все равно оказался приятнее, чем мысли о лицах Верховных, узнавших, что я бросил попытки контролировать солианского короля. Дельце оказалось простым, зато прибыльным – всего-то внушить сыну богача, что разгульный образ жизни совершенно ему не подходит, а девица, которая понесла от него дитя, придумала эту историю, чтобы озолотиться. Люди там остались прежними: глупыми, скучными, до жути приставучими. Каждый второй спрашивал, почему я не снял капюшон накидки, когда вошел в дом, и пытался рассмотреть, что именно я прятал под тканью. Угрожать, что это будет последним, что они увидят, не приходилось – наверное, взгляд был больно красноречив.

Тратить силы на исправление внешности в ближайшем будущем я не собирался, да оно и не стоило того – чего стараться, раз изнутри все равно тянуло гнилью? Да и новая прическа почти перестала казаться мне нелепой.

Я потерял всякую охоту общаться с людьми и вести праздный образ жизни. Отчего-то тянуло забраться в ближайшую нору и проспать там до весны, чтобы, когда открою глаза, вместе со снегами ушли обиды и тревоги. Но так я лишь покажу Гептагону, что сдался без боя – а там наверняка быстро узнают о моем провале. И примутся искать. Кьяра не потерпит такого позора.

Вместо норы следовало отправиться на городскую площадь – туда, где меня не увидит только слепой, не жадный до свежих слухов – и всем видом показывать, что все идет так, как задумано.

В конце концов… почему право на ошибку было у всех, кроме меня? Если подумать, с этой задачей не справились не только пятеро Верховных, но даже их предводитель. Чего они ожидали от чародея, который и так едва вписывался в их добропорядочное общество? Пусть засунут свои ожидания себе же в задницу. Не должен я им ничего. И хотя объединить усилия этим полудуркам даже в голову не пришло, мне все равно их помощь была не нужна. Всем Верховным из века в век не хватало одного лишь качества – цельности. Все они считали себя частью целого, но никто не догадывался, что обладать силой Верховного и существовать самому по себе не только можно, но и нужно. В этом я их опередил. И больше пресмыкаться перед кем-то вроде Кьяры или Маркуса не собирался.

Даже если мир сгинет – значит, я так пожелал.

* * *

Ателла, 840 год от Седьмого Вознесения

Хоть поначалу и казалось, будто Тристраму удалось изгнать яд виверны из моего тела, спустя пару недель выяснилось, что мы ошибались.

Меня беспокоил запах. Гнилостный, сладковатый, повсюду ходящий следом и становившийся особенно нестерпимым ночью, когда я неподвижно лежал в постели, пытаясь не тревожить с трудом заживающие раны. Постепенно в боку стало тихонько покалывать, но и на это я умудрился не обратить должного внимания. А потом не смог сжать руку в кулак.

То нечто, пронзившее тело, было булавой с шипами, обмазанными ядом. Не я один оказался так безрассуден, что сунулся на Снеодан в поисках знаменитого кинжала. Других авантюристов останавливала полуживая виверна, вовремя не покинувшая остров и теперь медленно погибавшая от недостатка еды – редкие путешественники помогали ей жить. Мне она, впрочем, была не страшна. Вот только кто-то вовремя сообразил, что можно упростить себе путь: пошел за мной по пятам, дождался, пока я разберусь с виверной и найду кинжал, а затем захотел забрать добычу. Дальнейшие действия он, видно, не продумал. И зря.

Пальцы дрожали, ладонь сводило судорогой, стоило за что-нибудь схватиться. Затем боль пошла выше по предплечью, и еще неделю спустя локоть почти перестал сгибаться, а кончики пальцев потеряли чувствительность. Рана, с виду затянувшаяся, на деле горела так, будто булава вновь и вновь разрывала кожу с каждым моим вздохом. Все это время мы искали и пробовали снадобья, подбирали заклинания, я даже наложил на рану крошечное проклятье – извращенной шутки ради, – но все средства были бессильны. Прежде мне удавалось исцелять людей от древнего яда, но во мне он пустил глубокие корни: сказывались упущенные недели и необычность моего тела в целом.

Я сообщил о недуге только тому, кто пытался меня от него оградить, да не смог.

– У меня есть идея, – пробормотал Тристрам, с почти закрытыми глазами листая страницы очередной книги. – Но не знаю, сработает ли.

– Варианта два: попробовать или оставить как есть, чтобы через месяц ходить под себя и пускать пену изо рта, – буркнул я в ответ, сделал глоток терпкого красного вина, хоть как-то поддерживающего мое желание существовать, и продолжил: – Да, ты прав, второй привлекает куда больше.

Тристрам усмехнулся, почесал макушку и бросил попытки что-то отыскать. Я сделал это еще полчаса назад и теперь лежал на краю кровати, держа бокал с вином над головой и направив его на свет, чтобы как следует насладиться оттенками. Вторая рука почти мертвым грузом лежала рядом.

– Смотри, – спустя несколько минут молчания наконец начал Тристрам. – Если яд распространяется по телу, значит, он проник в ткани и кости, верно?

Я приподнял брови, не посчитав нужным отвечать.

– А что, если… ткани и кости будут другими?

Он встал с места, подошел, схватил мою ладонь и принялся разминать. Я ничего не почувствовал.

– Ты же знаешь, как это происходит? – продолжал он. – Тело начинает… переписывать себя. Каждая частичка сгорает, чтобы на ее месте тут же появилась новая. Это, безусловно, больно, а результат не всегда предсказуем, но теоретически…

– Цена велика, – задумчиво протянул я, покачивая бокал и наблюдая за бордовыми волнами. – Часть сил и часть разума. Меняться надо сильно, значит, и отберет трансформация много. Ты бы рискнул?

– Кто-то делает это ради забавы, знаешь ли. Просто чтобы нравиться себе и людям. Волосы длиннее, губы пухлее, талия у́же, плечи шире и все вот это. К тому же ты своим умом всех донимаешь – не помешает стать проще. Да и потеря части сил…

– Лучше, чем сдохнуть.

– Да, – поморщился Тристрам, пытавшийся подобрать выражение помягче. – Все лучше, чем сдохнуть.

– Тогда сделаем это.

Он помог мне встать, и я направился к заваленному записями столу. Где лежало нужное заклинание, я примерно знал, но по пути к нему пришлось перебрать сотни других, отдаленно или частично похожих, просто потому, что ту часть комнаты я предпочитал не трогать, даже несмотря на настойчивую любовь к порядку. Уголок хаоса, который я позволял себе устроить, чтобы окончательно не забыть: ничто в этом мире, кроме книг и колб, мне не подвластно.

Для ритуала требовался только один ингредиент – белладонна. Гадкая вещь, но в сложившейся ситуации она ничуть не пугала. Яда во мне и так было предостаточно. Сок ее ягод втирался в кожу по всему телу, следом читалось заклинание на давно забытом языке, а потом требовалось… ждать. Силы, которыми полнится чародейское существо, делали все сами.

Переписывали. Перебирали. Поднимали из недр памяти каждое воспоминание, чтобы расщепить на пылинки и вновь сложить во что-то похожее. Ломали каждую кость, рвали каждую мышцу, вырывали каждый волос, из прежнего тебя собирая кого-то нового. Те, кто менялся с определенной целью, может, и знали, кого после увидят в зеркале, но я, даже если бы и хотел, не мог удержать в мыслях образ – их заполняла только нестерпимая боль. Перед глазами проносились чьи-то лица, словно разум подбирал подходящее, и все они казались одинаково размытыми и непримечательными. Запомнились только одни глаза – красные, блестящие хитро и зло, и четкие, словно никаких других я не знал. Чуть ярче тех, с какими я очнулся после последнего испытания на место Верховного. Одновременно похожие на мои и непохожие на чьи-либо.

Хотелось кричать. От каждой попытки сделать это внутри что-то вспыхивало с новой силой.

Когда впервые удалось вздохнуть, казалось, будто меня окатили ледяной водой. Я лежал на постели, закутанный, как младенец, и трясущийся, словно меня выкинули голым на мороз. Тристрам ходил неподалеку, бормоча что-то под нос.

– Ну как? – прохрипел я.

Он тут же подбежал со стаканом воды и настойчиво приставил его к моим пересохшим губам. Я поддался.

– Думал, не проснешься, – выдохнул Тристрам.

Я догадывался, как это выглядело со стороны. Не в деталях, конечно. Но, наверное, ужасающе.

Медленно подняв руку, которую недавно едва ли ощущал своей, я взглянул на нее. Тонкие пальцы, светлая кожа, узкое запястье – непривычное зрелище. Потянулся к лицу, прикоснулся. Чувствую. Дыхание сперло, я закашлялся, и Тристрам взволнованно спросил:

– Сработало?

– Ты мне скажи.

Лицо худое, без растительности. Я несколько раз моргнул.

– Иди взгляни.

Одеяла не хотели выпускать меня из объятий, и на то, чтобы выпутаться, ушло немало времени. Как и на то, чтобы найти зеркало – обычно я их не жаловал. Я даже вздрогнул, когда с той стороны на меня кто-то взглянул. По рукам пробежали мурашки.

Я стал ниже, худее и у́же. На плоском животе виднелся чуть заметный рельеф и ни единого шрама. Тристрам кинул в меня вещи, молча прося одеться. У меня и раньше была привычка ходить по дому нагим, но к тому зрелищу он уже привык, а это, новое, еще заставляло смущаться.

– Я рад, что все получилось, – произнес он, отвернувшись. – Как ощущения?

– Пока не разобрался, – почти честно ответил я. Многое ощущалось иначе. – Но боли больше нет.

Тристрам подошел, потрепал меня по волосам, словно ребенка, которого, впрочем, уже не мог во мне видеть.

– Я не скажу Кьяре, что ты помогал. Иди, – кивнул я в сторону лестницы. – Тебя, должно быть, давно ищут.

Он ушел, ворча что-то вроде «мог бы и сказать, я перед ними отчитываться не должен», пока не хлопнул дверью. Разумеется, он не всерьез. Кьяра бы всю душу из него вытрясла за то, что подал дурной пример. Ученики любили его и следовали за ним, принимая каждое слово за истину, а поступок – за выверенный и тщательно обдуманный шаг. Уж если можно Тристраму, можно и им – так в далеком прошлом решил бы и я. К сожалению или к счастью, прежде он не дружил с кем-то столь печально известным.

Оставшись в одиночестве, я перебирал воспоминания – проверял, все ли осталось на местах. Рассматривал себя в зеркале и думал, чьи черты украл. Таких длинных белых волос, казалось, не видел ни у кого, но это и беспокоило – вероятно, я попросту об этом забыл.

Внутри зияла пустота. Я потерял что-то важное, но пока не знал, что именно. Недостаток сил придется ощутить, когда придет пора их использовать, а вот умершие части души не дадут о себе знать, и это тревожило. Впрочем, помимо выживания, было у нового образа и еще одно преимущество – красивым людям доверяют с большей охотой, а в моем деле это имеет значение.

В отражении я видел человека, которому предстоит иная жизнь, непохожая на ту, что я видел прежде. Сладкие речи из его уст не прозвучат чужеродно, от его прикосновения не вздрогнет прекрасная дама, ему будут рады на торжествах и празднествах. На меня смотрел молодой, светлый, подающий надежды юнец, хоть выражение лица и выдавало, как много лет он измотан. Смотрел кроваво-красными глазами, чтобы миловидное личико не позволило забыть: я убийца и лжец, и нутро мое не спрятать ни за какой маской.

* * *

Своему плану я следовал: без конца посещал людные места, натягивал улыбку и беззаботно болтал с той знатью, что не боялась подойти, несмотря на мои недавние выходки. Волосы подстриг с помощью одной неравнодушной служанки и теперь мог даже смотреть в зеркало без снисходительного смешка. Без видимых изъянов общаться с людьми значительно легче.

Не думать, что происходит на Солианских островах, точнее, в конкретных комнатах замка Тэлфорда, оказалось сложнее, чем я предполагал. То и дело вспоминалось лицо Фабиана, разочарованное и опустошенное, и злость раздирала меня изнутри – не только потому, что меня выгнали, как бродячего пса, воспользовавшегося незапертой дверью, но и потому, что я не мог прекратить эту муку. Разум не слушался, подкидывая все новые образы того, как кожа Фабиана чернеет, божественное наследие подавляет его волю, и замок тонет в синем пламени, знаменуя начало конца. Спалось после такого плохо.

Я злился, что не заслужил доверие, которого желал по-настоящему.

И оставил Ниррити ютиться в тесной камере, зная, как она желает летать.

Чтобы отвлечься, по ночам я вспоминал занятия с Томико, в особенности технику отделения разума от тела, которая позволяла ненадолго покидать физическую оболочку и незаметно для других летать неподалеку. Подслушивал неинтересные разговоры, проникал в места, куда в обычных условиях вход был заказан, проверял, на сколько часов таких путешествий хватает моих сил. А в последнюю из ночей в доме, что так любезно меня приютил – хотя убежища я просил в таком настроении, что хозяева едва ли могли отказать, – мне и вовсе устроили целое представление.

Некто в темном одеянии перебежками пробирался к концу коридора. Постоянно оглядывался, что-то шептал, крепко задумывался, будто пытаясь вспомнить дорогу, но продвигался к цели, оставаясь незамеченным даже гуляющей по этажу кошкой – а эта нарушительница спокойствия не упускала из виду ни одного ночного гостя. Я все гадал, к кому хочет пробраться незнакомец. Неподалеку находились покои сразу трех молодых дам, двух – до неприличия престарелых, и еще одна комната, в которую попасть ему было не суждено. Как я думал.

Именно к ней он и подкрался спустя пару минут таинственной игры. Я устало вздохнул, уже собираясь уронить на его лысоватую голову тяжелый подсвечник, висящий на стене, но вдруг внимание привлек легкий блеск. Из простеньких ножен выскользнул стилет – популярное в местных краях оружие, – и в отражении начищенного клинка показалась звезда. Сначала одна, потом вторая. Я пролетел чуть дальше и спустился к земле, чтобы получше рассмотреть человека, с которым вот-вот встречусь, если любопытство не помешает вовремя вернуться в тело. На коротком шнурке, обвивавшем его шею, висел круглый кулон с изображением незнакомого созвездия. Восемь звезд.

Меня тут же отбросило обратно в тело. Мысли ненадолго смешались, но я успел встать и запахнуть халат к моменту, когда нежданный гость ворвался в комнату.

– Допрыгалась, ведьмочка, – довольно произнес он. Свет, едва отражавшийся в шелке одежд, видно, ввел его в заблуждение. Да и инструкции его нанимателя, надо полагать, не изобиловали подробностями. – Давай, иди к папочке.

Недолго думая, я потянул за пояс, который только начал завязывать, и наглядно, пусть и молча, объяснил, в чем ошибся жадный наемник. Да, юркий, незаметный, может, даже умелый, но жадный, потому что услышал о крупной сумме и сорвался в путь, не потрудившись рассчитать силы. Каким бы ни был чародей, на которого он собирался охотиться, его шансы на победу стремились к нулю. Чтобы еще больше сбить его с толку, я щелкнул пальцами – и остальные свечи тут же вспыхнули, озаряя комнату.

– Не баба… – пораженно обронил наемник.

– Ну что, еще хочешь быть моим папочкой?

Я собирался использовать магию, но увидев, что рука со стилетом опустилась и соперник потерял концентрацию, шагнул навстречу и ударил его в лицо. По руке разлилось тепло. Так вот чего мне хотелось? Кулаки чесались? Я вспомнил удовольствие, с которым иногда нападал на Холдена, чтобы избавиться от напряжения, но теперь что-то было иначе – не искра, а бушующее пламя. Я наносил удары один за другим, но хотелось лишь больше, будто ярость подпитывала меня, распаляла гнев, таившийся внутри все это время. Я схватил наемника за ворот, притянул к себе, прошипел ему в лицо что-то нечленораздельное и уже собирался содрать кулон с его шеи, как вдруг в отражении увидел тень – широкоплечую, лохматую, с занесенной рукой.

Я отскочил, потянув веревку, и та порвалась. Кулон я отбросил, надеясь вернуться к нему позже. Удар второго ночного гостя обрушился на первого, выведя того из строя. Громила растерялся, и этих мгновений хватило, чтобы направить на него заклинание – силы моей костлявой руки явно не хватило бы, чтобы впечатлить такого противника. Ударившись головой о комод, он упал лицом вниз и тихо замычал.

Хотели бы меня поймать – послали бы Вивиан или кого-то вроде нее. А так только разозлили.

Отпускать наемников или уходить сам я был не намерен. Раз уж пришли, можно и поболтать – так сказать, скрасить вечер прекрасной дамы, которую они ожидали увидеть, интересной беседой.

Связав пребывающие в беспамятстве тела невидимыми путами, я преспокойно переоделся, налил в бокал вина, устроился в кресле поудобнее и принялся ждать, пока редкие мысли закопошатся в том крысином логове, что наемники называли головой. Громила очнулся первым, но ничего связного так и не выдал – верно, вообще слова в предложения складывать не умел, хотя понимал, что говорят другие, раз пробрался сюда. Пришлось слушать бесполезное мычание до тех пор, пока это не замучило даже его лысеющего напарника и тот не перестал притворяться, что сладко и беззаботно спит.

– Да замолчи ты, полудурок…

– Почему же «полу»? – поинтересовался я.

– Отец его правда дурак был. А этот на целого не тянет.

Связанные за спиной руки почти не мешали наемнику. Он без проблем сел, прислонился к стене и бесстрашно взглянул на меня, будто совсем не переживал. Я изогнул правую бровь.

– Раз не убил, значит, хочешь что-то узнать, – подытожил он после недолгого молчания. – Спрашивай.

– Кто вас послал?

Наемник пожал плечами и хмыкнул.

– Не знаю.

– Вот и поговорили… – протянул я, выставляя ладонь, над которой заискрилась магия. Собеседник гулко сглотнул. Кулон, сорванный с его шеи, поднялся с пола и упал прямо мне в руку. – А это чье?

– Мое?

– Ты спрашиваешь?

– Ну, теперь он у тебя, и я не знаю…

Я тяжело вздохнул, дав понять, что не желаю слушать, если он собирается говорить нечто подобное. Поднес кулон ближе. Рассмотрел в мельчайших деталях. Обычный, даже скверного качества, похожий на расплющенную монету с обновленной гравировкой. Восемь звезд, расположенные так же, как на кинжале, который должны были вонзить в сердце Иветт, и платке, который ее отец хранил во внутреннем кармане.

– Кто тебе его дал?

– Да вот этот, – наемник кивнул на неразговорчивого друга. – С письмом вместе. Таких много было по городу, серебро дали как обещание, что заплатят.

– Почему тогда вас всего двое?

– Тут охрана хорошая, я один пробрался. А этот увязался следом, я и взял с собой… безмозглый совсем, жалко его.

Громила что-то грозно промычал и попытался боднуть напарника, но тот ловко увернулся, и он ударился лбом об пол. Я усмехнулся. Да уж, убивать намеренно – одно, обрекать немощных на погибель – совсем иное. Благодаря этому всегда можно отличить того, кто на смерти лишь зарабатывает, от того, кто получает от нее удовольствие. Я чаще всего ходил на грани.

– И нет идей, кому я понадобился?

– Ну как же, я поспрашивал! Иначе-то никак, а то мало ли, вдруг на какого гада соглашусь работать, он потом власть захватит, жизнь людям попортит, а я в норе своей спрячусь и буду горевать, что помог! Нет уж…

– Поразительное благородство.

– Я, может, и прост мордой, да не дурак!

– Ты меня за женщину принял, – напомнил я.

– Так там ясно написано было: Эгельдора. Бабское ж имя!

Желая скорее перейти к делу, я не стал намекать, что ему стоит подтянуть навык чтения.

– И что выспросил?

– Ой, да там все про разное говорили, никто не знал, откуда письма взялись, но ходили слухи, что какой-то мужик на постоялом дворе объявился, любопытный донельзя, у всех спрашивал что-то, работу для чародея искал…

Я сжал челюсти, напрягся, но прерывать не стал.

– Невысокий вроде, говорили, светлый, как с севера приехал, и нос поломанный у него, хотя девчонки в таверне так хихикали, понравился им…

– Холден… – тихо обронил я.

– А? Не-не, там как-то по-другому было… Ат… Ателье…… От… Отелло, во!

– Ателла?

– А, ну да, или так. И у него бабское имя, да что ж это такое!

Я расхохотался. Громко, раскатисто. Наемник подумал, что его шутка удалась, и прерывисто хихикнул, но веселило меня, разумеется, иное. Птенчик покинул теплое гнездышко, чтобы насолить мне? Набрал кучу неумех – и одного полудурка, – чтобы пощекотать мне нервы? Едва ли. Долгие годы взаимного отвращения не мешали мне знать, что он за человек: он бы и пальцем о палец не ударил, если бы это могло показать, что он все еще видит во мне соперника. Холден считает себя лучшим чародеем, лучшим членом Верховного совета, лучшим учителем и человеком. Это я мог ворваться на его пир и затеять ссору. Он горазд только на колкие фразы и неловкие угрозы в стенах Ателлы. Говорит – не делает.

Или делает, когда я не вижу.

– Стой… – Вино закончилось, и я опустил бокал на пол, почувствовав, как по руке пробегает дрожь. – Это он раздал кулоны?

– Не знаю, говорю ж, он так, просто неподалеку был, неместный, вот и запомнили, а конверты утром в деревне нашли…

Он болтал и болтал без умолку, будто за это ему заплатили еще больше, чем за проникновение в мои покои. Я перестал слушать. Если герб с восемью звездами принадлежал Холдену, в этом не было ничего удивительного. Убить Иветт, чтобы выставить меня неумелым Верховным, провалившим задание, которое даже не успел начать. Поделиться с виконтом Дювалем фрёконом, чтобы тот сумел схватить и удержать меня, а потом выставить слабым и безответственным. Подослать наемников, чтобы…

– Даже видь я пятый сон, вам бы все равно не удалось меня убить, – закончил я мысль вслух. Голос прозвучал куда более озадаченно, чем ожидалось. – Да и чем это ему поможет?..

Дети, которые становились чародеями, не знали семей друг друга, потому что у большинства из нас их не было. Или их не желали вспоминать. У нас не было домов, где нас ждали, денег, чтобы жить за пределами башни, и уж точно – семейных гербов. Поэтому восьми звезд не встретить в учетных книгах. Тобиас зря искал, ведь если герб существует только для того, чтобы ставить им подпись на контрактах, куда совестно вписать имя, его наследием никто не заинтересуется.

– Так нам и не надо тебя убивать, – удивленно вставил наемник. – Не было в письме такого.

Я, в раздумьях уставившийся в окно, резко повернул голову и кашлянул, чтобы скрыть удивление.

– А что было?

– Забрать да притащить на пристань, – просто объяснил он. – Еще мешочек какой-то дали с пылью, но я его об ветку порвал. Так воняла, жуть!

Повторяешься, Холден. Однажды фрёкон уже не помог. Глупо полагаться на него снова.

– Считай, ты работу выполнил. – Я встал с кресла, сделал несколько шагов к наемникам и бросил лысоватому его кулон. – Только путь немного сокращу. В последнее время на волнах мне дурнеет.