В тело вонзались сотни и тысячи взглядов, желавших разорвать меня на куски. Я стоял посреди площади, привязанный к позорному столбу – дикарство, к которому давно не прибегали, – раздетый, трясущийся. Прохожие бросались гнилыми овощами и сырым мясом, которое, долетая до цели, шипело и дымилось, будто даже ему претило меня касаться. Воздух стал густым, смрадным. Я знал, что это сон: не узнавал место, не мог разглядеть лица, плохо слышал слова. Знал, что исчезнет страх перед разъяренной толпой – появится и дорога, что уведет меня прочь, и дверь, что поможет скрыться.

Но я боялся. Так сильно, что забывал дышать.

Глашатай – палач, судья? – что-то крикнул, народ взревел, пошел волной. Чьи-то руки упали на грудь, схватили меня за лохмотья и затрясли. Голова моталась из стороны в сторону. Пейзаж закрутился, стало дурно. Я пытался пробудить хоть толику магии, взвывал к ней со всем отчаянием, которым был напитан, но она покинула меня. А если и осталась, то не желала помогать.

Что-то больно прошлось по ладони, хватка веревок ослабла, и я понял: кто-то разрезал путы. Следовало обернуться и отблагодарить спасителя, попытаться рассмотреть его черты, спросить имя, но распаленный страхом инстинкт заставил наброситься на ближайшего обидчика и сдавить руками его шею. Все кошмары заканчивались этим. Худший способ убийства, к которому может прибегнуть чародей. Прямое доказательство его беспомощности.

Жертва захрипела, задергалась, а затем… ударила меня в грудь так, что я отлетел. Перед глазами был уже потолок, не небо. В воздухе висел запах воска и поленьев из камина, а еще шалфея, которым одна из служанок якобы тайно окуривала мои покои – пыталась помочь, и я позволял, вот только мою душу шалфей не возьмет.

А где-то в стороне кто-то надрывно кашлял.

– Больше те…бя бу…дить не бу…ду, – проблеял Тобиас, и я тут же сел, чтобы подтвердить догадки. Он потирал шею руками.

– Мы окончательно перешли на «ты»? – попытался отшутиться я.

– После такого-то?

– Ты прав… Живой?

Тобиас усмехнулся и снова зашелся кашлем.

– Ладно, я понял, – изо всех сил стараясь выглядеть невозмутимо, подытожил я. Одеваясь, иногда посматривал на него. Тобиас застыл у зеркала и растирал покрасневшую кожу. – Выглядишь удивленным. Неужто за столько лет войны приближенного к королю воина ни разу не пытались придушить?

– Трижды, – ничуть не удивившись вопросу, бросил он. – Коленом, древком лука и собственно руками. Но никто из нападавших не был голым или спящим.

Тобиас обернулся, дождался, пока я на него взгляну, и совершенно серьезно добавил:

– Больше так не делай.

Я не смог ему пообещать – отмахнулся, сделал вид, что это глупость. По спине все еще бегали мурашки, пальцы ног казались замерзшими. Сознание играло со мной. Прежде провести границу между сном и явью удавалось проще, эмоции не были подлинными, я их контролировал.

Но не теперь. После того обилия фрёкона, что проникло, казалось, в каждую клетку моего тела, я мог никогда не восстановиться до конца. Вновь обрести силы внешние, но не внутренние. Слабый зверек, что больно кусается.

– Чем обязан? – наконец спросил я, разбираясь с последней пуговицей. Она все выскальзывала из пальцев, и на фоне общего раздражения я едва сдерживался, чтобы не оторвать и не обратить ее в пепел. Тяжело вздохнув, Тобиас в два широких шага оказался рядом и с первого раза разобрался с самой строптивой частью моего одеяния. – Это было лишним.

– Как дитя… – прошептал он, опустив на меня взгляд. Прежде мы не бывали так близки – в прямом смысле слова, – и я не замечал, что ростом Тобиас ничуть не уступал королю, но был худее и у́же. – Меня без тебя в архивы не пустят, принцесса. Все со мной и говорить боятся: помнят, что мы с Фабианом в ссоре, думают, проявят любезность – нарвутся на его немилость.

– Но что-то же ты нашел?

– Расскажу по пути.

Я кивнул, и Тобиас, с издевкой указав на дверь – все-таки дам положено пропускать вперед, – со знанием дела повел меня по коридорам. Ориентировался он хорошо, сразу видно, что не просто много раз бывал в замке – жил в нем, а уехав, в подробностях вспоминал, чтобы ушедшие годы не казались слишком далекими. Любезная улыбка ему шла. Он безошибочно определял статус проходящих мимо людей и всегда знал, что сказать. В стенах королевской обители даже шрам над его бровью стал пикантным дополнением, а не следом былой войны, и женщины, в особенности служанки, отмечали это, загадочно улыбаясь.

Кроме Вивиан. Она нервно засмеялась, столкнувшись с нами, когда выходила из-за угла. Взгляд ее был направлен исключительно на меня.

– Приветствую, госпожа Моро, – произнес Тобиас, чуть поклонившись.

Губы Вив дрогнули, но это не заставило ее посмотреть на моего спутника.

– Не госпожа, – отрезала она. – Чего бродите?

Я пару мгновений стоял молча, сопоставляя факты, и рот почти сам открылся в предвкушении изумленного возгласа.

– Так я был прав!..

На ее лице тут же блеснуло понимание.

– Короля убить не хотите же? Вот и хорошо, – поторопила Вив, многозначительно поправляя висящие на поясе ножи. – Идите-идите куда шли, не смею задерживать. И рты позакрывайте, а то, знаете ли, муху тут недавно видела…

Несколько рывков, и вот Вив уже очутилась позади, чтобы ударить меня по пояснице, точно хотела подогнать коня – целилась, конечно, ниже, но из-за переживаний рука дрогнула. Тобиас совершенно ничего не понял и, даже не оглянувшись, продолжил путь. И многое потерял – столь красноречивого молчания от наемницы не слышали даже ее жертвы.

– Можешь приступать к рассказу, – напомнил я.

Тобиас ойкнул, снова потер шею – излюбленный жест или следствие моей утренней выходки? – и забормотал что-то, будто не знал, с чего начать.

– Что ж, насколько я понял, это не герб какой-нибудь известной семьи, – наконец произнес он, – но и какой-либо организации он тоже не принадлежит. Остается не так много вариантов: знатные семьи помельче, о которых упоминания днем с огнем не сыщешь, если только их не удостаивали аудиенции, религиозные группы или союзы заговорщиков. Последнее, кстати, весьма вероятно.

– Но если в архивах найдутся упоминания о заговорщиках, значит, с ними давным-давно расправились.

– Это не значит, что у тех людей не осталось детей и внуков, которые годами взращивали в себе семя бунта. Особенно учитывая, на кого они напали.

Пришлось согласиться – весьма весомый довод.

Архив оказался крошечным, но под завязку заполненным помещением с почти невозможным количеством пыли. Вдыхаешь – и горло раздирает легион яростных песчинок, а желание выбежать на свежий воздух становится нестерпимым. Я не стал дожидаться, пока Тобиас закончит орудовать прихваченной тряпкой, и прогнал следы прошедших лет магией. В ушах почти прозвучал тяжелый вздох Кьяры, а спиной я ощутил взгляд, как бы говорящий: «Зачем тебе руки, если не умеешь ими пользоваться?»

– Хм, а сможешь и с записями так же разобраться? – с надеждой спросил Тобиас, уже держащий в руках первую книгу.

– А за что тогда я отдал тебе те деньги?

– Знал, что ты так скажешь. – Он пожал плечами. – Но попробовать стоило.

Я мог бы попытаться, только не знал, что именно искать. Да, если представить тот герб, чтобы обнаружить его рисунок на страницах, что-то могло всплыть, но в подобных записях не всегда делали зарисовки – чаще все описывалось словами, чтобы знания не потеряли актуальность спустя десятки изменений, внесенных неаккуратными художниками и невнимательными портными. А потерпеть неудачу в таком мелком деле, особенно в чьем-то присутствии, не виделось заманчивым.

– И что же, ты собираешься прочитать каждую страницу с этих полок, пока не отыщешь что-то похожее?

– Вроде того, – смиренно подтвердил Тобиас.

– В таком случае моя часть договора выполнена. Попрошу стражу, чтобы не выгоняли тебя и в следующий раз не вставали на пути.

– И если пошлют сюда кого-то, чтобы проверить, пусть это будет госпожа Моро. Хоть так побываю в женском обществе. На стенах, знаешь ли, дам не водится. – Он хихикнул так, словно бросил что-то до жути неприличное. Я вскинул брови, и Тобиасу, похоже, показалось, что я оскорблен. – Нет-нет, не подумай, я пошу…

– Она за такие шутки может и отрезать что-нибудь.

– Боги, в замке все так жестоки!

– А на стенах добры? – уточнил я.

– Там только великодушный и учтивый я и ветер в моих волосах.

Меня позабавило созвучие его описания с прозвищем Великий и Ужасный, но я спрятал улыбку, повернувшись, чтобы покинуть архив. Не хватало еще, чтобы Тобиас посчитал, будто веселит меня. Впрочем, когда он заявился к королю выяснять отношения, я этого не скрывал. Но тогда Тобиасу не было дела до чужих улыбок.

Вернувшись в ту часть замка, где не пахло чем-то старым и затхлым, я встретил удивительно много воодушевленных лиц. Люди шептались, бросали за спину взволнованные взгляды, показывали на меня пальцем. И хотя некоторые приветствовали меня полными фальшивой радости речами, в этот раз причиной восторга стал совсем не я.

От Лорелеи почти исходило свечение – с такими благородством и внутренней силой она стояла перед принимающей ее делегацией. Занявшие почти весь холл первого этажа люди нетерпеливо переступали с ноги на ногу, желая рассмотреть Верховную, толкались и почти ссорились, если их пытались сдвинуть с места. Я обошел толпу сбоку, чтобы подойти к старой знакомой со спины – там, разумеется, никто не стоял. Все знали: если Верховный почувствует угрозу, он имеет право защищаться. Любыми методами. А взгляд в спину никому не доставлял удовольствия.

– Ваше величество, я прибыла, чтобы от лица Гептагона от всей души поблагодарить вас за спасение Верховного. Примите этот скромный дар. – Лорелея протянула королю шкатулку, обитую небесно-голубым бархатом, и, я уверен, томно заглянула ему в глаза. Иного объяснения смущению, промелькнувшему на лице Фабиана, не нашлось. – Надеемся, он больше не доставит вам неудобств.

Ее великолепие ослепило всех, и даже король совсем меня не замечал, хотя я отчетливо видел мельчайшие морщинки в уголках его глаз, когда он улыбался этой безгрешной фее. Оскорбление почти душило. «Неудобств»?

– Он пострадал и из-за меня в том числе, – не очень-то горячо возразил Фабиан, отдавая подарок Гептагона в руки первому попавшемуся слуге. – Это был мой долг.

Лорелея медленно выдохнула, положила ладонь на его грудь и выдержала чересчур драматичную паузу.

– У вас доброе сердце. Редкое качество для короля.

– И для чародея, – вставил я беззастенчиво.

В холле мигом помрачнело, будто само солнце стыдливо прикрылось, услышав мой выпад. Лорелею он ничуть не тронул – она тепло улыбнулась, заставив остальных расслабиться, и убрала руку от Фабиана, но оборачиваться не стала.

– Если позволите, мы поговорим. Многое нужно обсудить, – продолжила она, будто ей требовалось разрешение. – Прошу, если возникнут сложности…

– Не стоит, – уже тверже заговорил Фабиан. – Мы в силах разобраться с ними сами.

– Тогда не смею задерживать, ваше величество. Да хранят вас Семеро. – Лорелея уже повернулась ко мне, но взгляда от короля не отвела. – Прекрасно выглядите. Похоже, вы в добром здравии.

Он быстро кивнул и с важным видом ринулся прочь. Не заметил, глупый, что она на самом деле сказала, на что обратила внимание.

Черные как ночь волосы через миг исчезли за ближайшим поворотом.

– Об этом ты не отчитывался, – процедила Лорелея, подхватывая меня под руку и уводя от глазеющих зевак, будто знала, куда идти. Выглядели мы, верно, подобно брату с сестрой: высокие, молодые, светловолосые, худые и безжизненные, точно иссохшие ветки, качающиеся на ветру. И с одинаковой тяжестью во взгляде. – Мать будет в ярости, когда узнает.

– Ты правда так ее боишься? – с насмешкой выдохнул я.

– Тебе тоже стоило бы. Ни одна мать не делает для детей столько, сколько она сделала для нас. И мы обязаны ей…

– Дети должны родителям лишь две вещи: есть их хлеб и разбивать их сердца. Я со всем справился и чувствую себя свободным от любых перед Кьярой обязательств.

Бездумная прогулка привела нас к выходу в то, что придворные нарекли садом, но Лорелею наверняка хватил бы удар, узнай она, какой беспорядок тут называли этим прекрасным словом. Мы молча переступили через порог, почти одновременно вскинули руки, чтобы закрыться от резко ударивших в лицо лучей, а затем в том же безмолвном согласии свернули к храму, привычно прятавшемуся в тени замка.

– Нам известно, что произошло, и я о многом хочу узнать, но прежде… Как ты мог это допустить?

Если не вслушиваться в слова – а прохожие, как правило, ловили интонации и лишь почуяв скандал напрягали слух, – наша беседа выглядела приятно и легкомысленно. Тем временем внутри меня сжималась и готовилась к действию каждая мышца. Лорелея вложила в сладкие речи угрозу такой силы, на которую, казалось, не была способна.

– А у вас имелись сведения о том, что виконт Дюваль обладает самыми большими запасами фрёкона во всех семи мирах? Что ж, в таком случае вам следовало предупредить меня. Тогда я непременно был бы готов к нападению.

– Ты ступил на ложный путь в тот день, когда отобрал у короля невесту, и с тех пор заводишь нас в самые страшные углы мироздания, – обреченно прошептала она, потирая переносицу. – Переполох, которому ты стал причиной, куда грандиознее, чем может показаться. Сколько государств собирают армии, услышав о том, что ты взял под контроль солианскую виверну, сколько чародеев ринулись к королевским дворам, чтобы попытаться сделать то же, и сколько из них погибли… Даже в Тэлфорде полно слухов о том, что ты готовишь переворот, втираясь в доверие к королю.

– Что ж, по сути…

– Даже не смей произносить это!

– Но разве это не так, Лорелея? Не о том ли твоя праведная, – я произнес это с издевкой, – матушка меня просила?

– Ты вызвался сам, – прищурившись, напомнила она.

– Но это ей нужны отчеты.

Лорелея могла сколь угодно делать вид, что покорно выполняет приказы Кьяры и не задает вопросов, но то, что она знала о делах матери гораздо больше других Верховных, не вызывало сомнений. Она даже лгала об этом как-то лениво. Не знаю, догадывалась ли она, что если начать разговор с обвинений, это не сделает меня более открытым и словоохотливым, но все ее дальнейшие вопросы бились о мое упрямство, как о стены, прячущие Тэлфорд от проплывающих мимо кораблей. На остров уже опускались сумерки, а пальцы не коченели только благодаря текущей по венам магии, когда наша встреча наконец подошла к логичному завершению.

– Король в полном порядке, – заверял я, наверное, в сотый раз. – Никаких всплесков силы или безумия, о которых ты желаешь услышать.

– Если мы узнаем, что ты скрыл это…

– Да-да, помню. – Я устало махнул рукой. – Трибунал.

– Звучит так, будто ты каждый день ходишь туда перед завтраком.

Я подмигнул, Лорелея скривилась – все оставалось на своих местах. Трибуналом мне угрожали так часто, что я давно перестал его бояться. К тому же судьями выступали члены Гептагона, и меня как его часть ни разу не решились так опозорить, иначе тень моих деяний неминуемо падет на Кьяру, а она этого не вынесет. Странно, что Лорелея не знала: любые угрозы теряют силу, если не претворять их в жизнь.

Вероятно, поэтому слава Маркуса и его спутников всегда их опережала.

Показательно поклонившись Лорелее на прощание, я нарочно задел ее платье – ткань пошла рябью, задергалась, потеряла плотность, и сквозь нее проступили очертания стоящих позади деревьев.

– Все же заметил, – с разочарованием протянула Лорелея.

– Ты была хороша. Лучше, чем когда-либо, должен признать. – Сдержать самодовольную улыбку не вышло. – Но зачем взяла меня под руку?

По ее лицу снова пошла рябь, исказившая черты, которые я знал наизусть, до неузнаваемости – точнее, неуловимо напомнив кого-то совсем другого.

– Проверяла, – едва слышно произнесла она, растворяясь в воздухе.

Стоило чуть ослабить хватку – и все в этом мире принялись со мной играть. Неудивительно, что прежде я никого к себе не подпускал. В другой жизни я мог за себя постоять – сила магии не уступала силе характера, а тело подпитывалось их мощью, – но теперь я походил на старую рубаху, переставшую годиться даже на роль половой тряпки. И не приходилось сомневаться: все это учуяли. Среди чародеев слабым стоило опасаться сильных – даже животные не душили больных детенышей с той же охотой.

– Эгельдор!

Голос Вив обрушился на меня лавиной. Я решительно исчерпал силы на разговоры. После долгого молчания некогда любимое дело отнимало столько энергии, что пора было составлять график приема желающих. Сплетников, конечно, пускал бы без очереди – их нужно только слушать, – но почти все желали услышать нечто равноценное взамен, а недели в постели не способствовали осведомленности о жизни в замке и уж тем более за его пределами.

Пока я тонул в раздумьях, Вив успела запыхаться по пути и встать передо мной, деловито скрестив руки на груди.

– Оглох?

– Будь снисходительнее, дорогуша. Посмотрел бы я на тебя после…

– О горе Семерым! Причитаешь, как старик, – буркнула она, все же не сдержав улыбки. Прежде чем направиться обратно к замку, пальцами Вив крепко вцепилась в рукав моей накидки. – Пошли, тебе надо кое-где быть.

– Это обязательно? – почти взвыл я, словно больной пес. – Мне бы лучше в постель.

– Неужто не хочешь послушать, как тебя поливают грязью?

Я не знал, насколько длинной должна быть пауза, чтобы не выглядеть чересчур воодушевленным предстоящим зрелищем, но не выдержал и пары секунд.

– Куда идем?