Землю уже три дня как окутало снежной вуалью, когда я наконец сумел встать без страха, что ноги подогнутся и на лице появится еще один постыдный синяк. В Тэлфорде редко бывало так холодно, и в какой-то миг, стоя перед окном, я замер, посчитав, что остров плотным ковром устлал пепел… пока дети на дороге не начали играть в снежки.

Слуги перенесли в мое временное пристанище часть моих вещей, так что при первой же возможности я скинул пропитавшийся лечебной мазью халат и принялся переодеваться. Старался при этом не слишком рассматривать покрытое увечьями тело, чтобы не понять, какую боль должен испытывать. Магия частично вернулась и притупила ощущения, поэтому я предпочитал думать, что здоров – если не полностью, то хотя бы физически, – а значит, могу действовать решительно и самостоятельно.

Вот только король, по-видимому, так не считал.

– Ваше сиятельство, приказа выпускать вас из покоев я не получал, – отчеканил стражник, дежуривший у двери. Голос из-под забрала и сам казался металлическим.

– Попросите его величество впредь различать пленников и гостей. – Я отмахнулся, попытался пройти, но путь тут же преградили скрещенные копья. Хватило одного взгляда, чтобы доспехи стражника зазвенели, забившись друг о друга, и он опустил оружие. Второй дежурный, чуть подумав, поступил так же. – Премного благодарен.

Я накинул капюшон и постарался поскорее убраться оттуда, но в ногах загудело; пришлось замедлиться. Сколько же той гадости попало внутрь меня, раз требуется так много времени, чтобы вновь стать собой?

– Говорил же, что он жуткий, – раздался позади тот же скрежет.

– Да ты затрясся еще до того, как он тебе слово сказал.

– А ты чего язык в жопу засунул, раз такой смелый? Поговорил бы сам!

Чудо, что хотя бы нужное впечатление я все еще производил.

После тщательно протопленных покоев коридоры показались ледяной тюрьмой, но все слуги, что встретились мне на пути, выглядели в разы счастливее, чем прежде. Неудивительно: жители замка редко покидали его в такой мороз, поэтому дел у работников оставалось мало – принести еду да искупать. Последнее некоторые, конечно, могли бы делать сами, но это лишило бы их основной доли развлечений в столь скучные дни.

Отыскать место, где держали Иветт, оказалось в разы проще, чем я полагал, – достаточно было прийти туда, где мы делили постель, или обратить внимание на дверь, около которой толпилось больше всего стражи.

– Думаете, двое ее не удержат? – усмехнулся я.

Стражники, поначалу вальяжно оглянувшиеся, вдруг выпрямились и ударили об пол древками копий.

– Никто не знает, чего от нее ждать, ваше сиятельство! – отчитался тот, что был выше. Неужто они выбирали главного по росту? – Рады видеть вас в добром здравии!

– Добром, как же… Позволите?

Я кивнул на дверь, и все тут же расступились, освобождая дорогу. Эти оказались посообразительнее.

В комнате Иветт пахло пряным маслом и чем-то горьким. Я ожидал, что увижу вместо цветущей юной девы ее убитую горем, потускневшую тень, но на пуфе перед зеркалом сидела прежняя леди Дюваль – розовощекая, почти светящаяся. Когда она заметила меня в отражении и широко улыбнулась, дыхание на секунду сперло, будто легкие снова наполнились пыльцой.

– Эгельдор!

Расческа выпала из рук, задела какую-то из многочисленных баночек на полке, и та с грохотом разбилась. Иветт даже не дрогнула: неподвижно смотрела на меня с тем самым блеском в глазах, от которого хотелось скрыться.

– Ты… поправился?

– Если можно так сказать, – пожал я плечами, прижимаясь спиной к стене. Я не сделал шаг навстречу, и она, собиравшаяся броситься в мои объятия, тоже замерла. – Стоит поблагодарить тебя за столь увлекательное путешествие. Признаться, дорогая, я давно не испытывал подобного. Для того мы и живем, чтобы испытывать что-то новое, верно? Ты оказалась щедра на подарки.

– Эгельдор, – почти по слогам произнесла она. Я не любил, когда она делала это, но Иветт звала меня по имени часто, при любой удобной возможности, будто желала напомнить о том, кто я и почему выбрал этот путь. – Мне жаль.

Я прищурился. Ожидал, что за этим словами последуют мольбы о прощении и заготовленный, складный, тщательно выученный рассказ о причинах, заставивших ее так поступить. Но она молчала.

– И все? – не поверил я.

– А что ты хочешь услышать?

– Все, что обычно говорят, когда едва не лишают мужа жизни. «Прости», «ты все не так понял», «я не нарочно»…

– Тогда беседа окончена.

– Ты не перестаешь удивлять, – протянул я лукаво. – Сколько еще потрясений меня ждет?

Иветт тут же смягчилась в лице. На ее губах, обнажив зубы, расцвела улыбка, и я хотел бы, чтобы она походила на оскал, но нет.

– Не похоже, что ты раскаиваешься.

– Я не раскаиваюсь, скорее… сожалею, – объяснила Иветт. – Не хотелось, чтобы ты пережил все то, на что я обрекла тебя, но иначе быть не могло. Слишком многое находится не в моей власти, понимаешь?

– Ты даже не представляешь, насколько.

Я тщательно принюхался, пытаясь уловить в покоях кислые ноты, но не нашел следов фрёкона и сделал несколько решительных шагов к Иветт. Она терпеливо ждала, пока я приближусь, но первой протянула руку. Я позволил дотронуться до своего запястья. Холодные пальцы пробежались по коже.

– Ты готова?

– К чему? – встрепенулась Иветт, отдергивая руку.

– Аннулируем брак, – пояснил я. – Избавим себя от оков и исполним заветное желание твоего отца. Правда, только частично. Выдать тебя за короля я уже не смогу, ведь…

– Нет.

Иветт так сжала челюсти, что заскрипели зубы и в глазах что-то вспыхнуло. Не огонь, скорее звезды – зажглись и сразу потухли. Она хотела злиться и стоять на своем, но запала не хватило.

– Я не расторгну брак, – отрезала Иветт. – Ты тоже виновен в том, что произошло. С твоей подачи Фабиан передумал, так пожинай плоды. Я не собираюсь жить в позоре.

– Ты в нем по уши, – напомнил я и чуть поежился от того, с каким удовольствием произнес это. – Тебе рассказать, что говорят о виконте Дювале, или знаешь сама?

– Знаю. Я отвратная дочь чудовищного отца, которой боги не подарили дитя, потому что на роль матери она не годится. Но не отбирай у меня роль жены, Эгельдор. Я хочу ею остаться. Больше у меня ничего нет.

Относиться к ней с прежней беспечностью, конечно, не стоило, только, в сущности, чем ее присутствие грозило? Не убивать же Иветт из-за того, что мне больше не требуется ее компания! Хотя… я мог бы. Но от моей души остались лишь лохмотья, а вот Фабиану… ему такой подход не понравится. Что ж, формальный статус – плата малая.

– Но ты остаешься здесь, – поставил я условие. – Под стражей, как и сейчас.

Иветт присела в благодарном поклоне, и я не сдержал смешка.

– Не думай, будто я так добр, что следую воле всех членов вашей семьи. Это… временная мера.

– Тогда буду пользоваться твоей обманчивой добротой, пока у тебя есть нужда ее проявлять. – Она снова приблизилась, и ее горячие губы оставили на моей щеке влажный след. Я не стал бороться с желанием стереть его и тут же провел по лицу тыльной стороной ладони. – Ох, какой обидчивый. Что же, будешь теперь отмываться от каждого моего касания?

– Как и прежде.

Брови Иветт тут же сдвинулись к переносице, взгляд ожесточился. Я уже замечал ее удивительную способность кардинально менять настрой, но теперь это особенно бросалось в глаза. Пугало, что ни в нежности и кротости, ни в резких выражениях Иветт не чувствовалось фальши. Она не притворялась, просто металась – туда-сюда, туда-сюда.

– Каков страдалец! Фабиан бы жаждал моих ласк, не встань ты у нас на пути, так что избавь меня от жалоб и терпи, раз уж дал слово. Как там было?.. «Жена, будь к мужу нежна. Муж, будь справедлив», – вспомнила она слова священника. – Свою часть договора я выполняю.

– Считаешь, ты заслужила все это? – беззлобно поинтересовался я, указывая на комнату. – Пока бедняки на улицах умирают от небывалого холода, ты греешься в королевских покоях и ешь то, что они выращивают, а ведь ни один из них не ставил под угрозу сразу несколько жизней. Ты желала власти над островами так сильно, что всю жизнь готовилась к моменту, когда ляжешь под короля. А оказавшись в шаге от мечты – вот беда, – увлеклась кем-то другим и все разрушила. Так что… как ты сказала?.. пожинай плоды.

– Ты зря не читаешь поэзию и истории о любви. – Иветт вернулась к расчесыванию волос, вновь расположившись на пуфе напротив зеркала и всем видом показывая, что больше не желает меня слушать. – Иначе знал бы, что не каждое сердце такое черствое и черное, как твое, а чувства порой значат больше планов.

Ох, об этом я знал куда лучше, чем она могла представить.

– Я найду способ все исправить, – отрезала она. – Просто не мешай.

– Читай побольше поэм, милая. Верь в силу любви. Может, когда-нибудь Лейфт сжалится и даст тебе написать собственную историю. Держи. – Я исполнил несложное заклинание, и на плечо Иветт медленно опустилась бабочка, черная с оранжевыми прожилками, подобная раскаленному углю. Мне не впервой создавать таких ради ее развлечения. – Прощальный подарок.

Иветт вздрогнула, взглянув на пылающие крылья, и в зеркале отразилось ее скорчившееся в отвращении лицо. Резким движением она стряхнула с себя бабочку, и иллюзия тотчас рассеялась.

– Может, мне поможет другое божество.

Прозвучало весомо – это Иветт точно репетировала, – и я решил не отвечать. Что-то с ней было не так, но оно ускользало от меня, просачивалось сквозь пальцы, виделось только краем глаза, чтобы исчезнуть, когда я наконец решусь повернуться.

Небеса в ее глазах необъятны, но взор узок.

* * *

Ателла, 816 год от Седьмого Вознесения

В тот год Ателла не могла похвастаться большим набором учеников – во всем мире сироты будто исчезли, а дети пьяниц и игроков обрели благополучные семьи, избежав участи пойти на эксперименты Гептагона. Впрочем, схема работала четко, и никакого простора для настоящих экспериментов не предоставлялось ни мне, ни другим Верховным.

И все же несколько несчастных нашлось. Первичный отбор прошли все из них, а это значило, что настала пора обряда посвящения. Чудовищного ритуала пробуждения силы, чтобы боги, судьба или подавленные животные инстинкты решили, кому суждено остаться в живых и веками развлекать толпу, а кому – гнить, так и не отомстив нерадивой родне.

Моя задача в этом представлении – подготовить зелье.

Аромат оно имело отвратный, и потому я всегда дожидался, когда Лорелея придет с требованием ускориться. Но и меру знал – не доводил до крайности, чтобы не заманивать в мое тихое логово разгневанную Кьяру.

– Эгельдор, – позвала Лорелея, спускаясь по лестнице. Она всегда так делала, будто я занимался в лаборатории чем-то непристойным, а она давала мне возможность замести следы. – Смею снова указать тебе на то, что… Вижу, в этот раз ты подготовился.

Я, полный гордости, указал на заставленный ингредиентами стол и торжественно объявил:

– Ваше любимое орудие пыток почти готово! Остались последние штрихи.

Бледные щеки Лорелеи чуть заалели. Она никогда не грубила, даже не прятала злость за сладкими речами – всегда оправдывалась.

– Полагаю, тебе известно, что их страдания не доставляют мне удовольствия, – возразила она тихо. – Но ты знаешь, что без обряда им не обрести силу.

– Нужна ли она им? Ты никогда не думала о том, что наше существование… противоестественно? – рассуждал я непринужденно, разливая зелье по крошечным бутылькам. – И таким же противоестественным образом мы плодимся, будто собак для охоты разводим. Да и охота та больше на шутовство похожа.

– Мир был бы иным без чародеев, ты это знаешь. То, что мы сильнее обычных людей, заставляет их бояться – иначе говоря, чуть дольше думать, прежде чем что-то сделать.

– И побуждает собрать побольше золота, чтобы это что-то мы сделали за них, верно?

– Я… не об этом пришла поговорить. – Лорелея провела ладонью по идеально зачесанным волосам, как будто оттуда хоть раз в жизни выбивалась прядка. – Ты часто откладываешь приготовление зелья, так что я надеялась, что застану тебя в процессе. Нужно внести изменения.

Состав не менялся столетиями, и потому удивление весьма явно отразилось на моем лице. Лорелея не спешила с ответом – переступала с ноги на ногу, будто не решаясь сказать правду, – и я, чтобы не мучиться в ожидании, взялся толочь засушенные травы.

– Когда будешь накладывать проклятье для трансформации, позови меня. Два заклинания подряд зелье не примет. Придется делать это одновременно.

– И что, позволь узнать, ты хочешь добавить?

– Забвение.

– Ну уж нет!

Я вскипел мгновенно. Ступка не выдержала силы, с которой я вдавил в нее пестик, и с тихим треском раскололась. Они не могли этого сделать. Не должны были.

– Решение принято на совете Гептагона и дальнейшему обсуждению не подлежит, – заученно отчеканила Лорелея. В голосе появились стальные нотки, обычно свойственные Кьяре.

– На каком совете?

– Одном из тех, на которые ты не явился.

– Вы не имели права, – напомнил я. Неукоснительное подчинение правилам, конечно, мне не присуще, но остальные относились к ним куда трепетнее. – Для подобных решений нужно присутствие всех живых на момент совета Верховных.

– Если вопрос поднимается на трех встречах подряд, а потерянный член Гептагона не реагирует даже на письменные приглашения, на четвертый раз любое решение можно принимать без его участия.

– Я ничего не получал.

Лорелея чуть наклонилась вбок, разглядывая кучу писем на дальнем столе, и выставила вперед руку. Откуда-то из горы бумаг выбрался конверт с печатью в виде семиугольника.

– Ты ничего не читал.

Я широким шагом преодолел половину комнаты и резко схватил письмо. Такие приходили часто – неудивительно, что я положил его на стол и забыл, как обо всех прочих, – но если обычно они имели характер гневный и нетерпеливый, то это было полно скуки. Кьяра не ждала, что я его прочту. Может, и не хотела.

– Лорелея, – почти взмолился я, – почему вы за это проголосовали?

– Чтобы облегчить их участь, – сложив руки на животе, нежно произнесла она. – Ты же не желал их страданий. Считай, твое мнение мы тоже учли.

– Спустя столько лет тот день – все еще один из самых страшных, что я переживал. Но зато я знаю, какой ценой досталась мне сила, и это едва ли не единственное, что меня сдерживает. Я знаю, что если увижу в чьих-то глазах те же боль и ужас, что в ночь посвящения, я смогу остановиться. Разве это не важно? Разве ты хотела бы… забыть?

Лорелея посмотрела на меня – долго, пронзительно. Момента большей близости за все годы знакомства у нас не случалось. Вечная доброта и учтивость сделали особенно ярким миг, когда Лорелея наконец упрекнула меня, позволив толикам неприязни выглянуть из-за высокой стены, которой она обнесла истинные эмоции. Она испытывала ко мне отвращение. Как и все в чародейской башне.

– Остановишься, даже если подписал контракт?

– Многие закрывают глаза.

Тяжелый выдох. Я не сразу понял, что он принадлежит мне.

– Ты закончил? – Лорелея указала на бутыльки, которым не хватало только затычек. – Раз уж так совпало, давай сделаем все сейчас.

И я кивнул в ответ. Даже если бы я не был героем собственного прошлого, Кьяра весьма старательно следовала правилам – особенно если те были ей на руку, – и идею с забвением все равно приняли бы. Не существовало людей, чей дар убеждения хоть немного походил на тот, каким обладала Кьяра, и я пришел бы в ярость, рвал и метал, но сказал бы «да». Потому что даже Тристрам – ох, чистая душа – убедился бы в том, что все делается на благо детей. А кто я такой, чтобы заставлять их хранить в памяти нестерпимые муки? Лишь человек, сам лелеющий воспоминания о них, чтобы не забыть, каково это – чувствовать по-настоящему. Чувствовать сердцем, что бьется горячо и быстро, пока разум пуст и лишь стук этой проклятой мышцы ведет тебя по жизни.

Зелью следовало отстояться неделю – так проклятье наберется силы и наверняка сотворит с детским разумом свое мерзкое дело. Я испытывал к обряду жгучую ненависть, но не жалел, что прошел через него – иначе умер бы где-нибудь на болоте. Не отомстив за мать, не познав хорошей жизни и не узнав, что такое сила, которую страшно даже представить. Но другим я этого не желал. Впрочем, может, во мне взыграло разросшееся эго – амбициозные юнцы, мечтающие занять мое место, не нравились мне заранее, и это точно что-то обо мне говорило.

Когда необходимый срок подошел к концу, я решил избавиться от зелья. Собрал бутыльки, поставил на старый деревянный поднос, открыл небольшой портал в кабинет главы Гептагона и, как обычно, оставил их в дальнем углу на комоде. Казалось, Кьяра специально не занимала его ничем, кроме двух свечей, – это позволяло нам реже встречаться. Выигрывали от этого и мы сами, и все, кого утомляли наши бесконечные споры.

Разлом стал затягиваться, и в тот же миг по ту сторону послышался хлопок двери и знакомый голос:

– Но что, если он прав? К тому же нам и правда следовало узнать его мнение. Можно было просто спуститься в лабораторию и…

– Чем он заслужил твою заботу? – почти фыркнула Кьяра. – Что сделал, чтобы считаться с ним?

Ох, я всегда мечтал подслушать, как меня обсуждают! Сплетни, не переработанные сотней посредников, – чем не лакомый кусочек?

Лорелея промолчала почти минуту, прежде чем ответить.

– То же, что и все. Что и я. – Так твердо, что у меня холодок по спине пробежал. Обычно в присутствии матери ее даже слушать не приходилось – все знали, что ее мнение ничуть не отличается от мнения главы, что бы та ни предлагала. – Он прошел отбор. Боги дали добро, а мы должны уважать их выбор.

– Не сравнивай его с собой.

В голосе Кьяры почти слышалась боль, и я даже устыдился того, что остановил закрытие портала. Но лишь на мгновение.

– В тебе столько силы, Лорелея, столько особенного… Только подумай: больше истории неизвестны случаи, когда у получивших силу родителей рождались чародеи! Не представляешь, сколькие пытались! И вдруг появилась ты. Истинное чудо. Единственная в своем роде.

– Матушка, мы не о том… – устало обронила Лорелея.

Видно, Кьяра часто мучила ее подобными речами.

– Тебе нет подобных, – не обратив внимания, продолжила она. – Быть может, в тебе проснулась сила божества, а мы с твоим отцом приписали заслуги себе… впрочем, его сложно назвать отцом. Сомневаюсь, что его род наделил тебя хоть чем-то полезным.

– А он чем заслужил твою ненависть?

Я бы многое отдал, чтобы увидеть, как злится Лорелея – а она, судя по голосу, начала закипать.

– Он ужасный человек.

– И все же ты полюбила его настолько, что принесла в мир его дитя. Разве от посредственного союза родился бы такой удивительный, по твоим словам, ребенок? Половина во мне – от него.

Кьяра вздохнула – тяжело, обреченно, – и о стол что-то тихо ударилось, будто она опустила на него бокал.

– Не будь к нему так добра.

– Почему же? – Я изнывал от любопытства настолько, что воображение представляло взору самые разные картины: и горящие огнем глаза, и полчища теней, танцующих вокруг Лорелеи, и шипящие змеи, в которых обратились ее пряди. А что, если волосы от злости растрепались, и строгая прическа обернулась неряшливой копной? Впрочем, последний вариант был самым маловероятным. – Знаешь, если взглянуть повнимательнее, вы до невозможности похожи. Если бы моим воспитанием занимался он, уверена, я выполняла бы ту же роль, что и сейчас. Вам обоим нужно только одно – вести за собой других. Такова ваша натура. Может, я занималась бы иной работой, но…

– Какая муха тебя укусила? – произнесла Кьяра строже, будто ругала дочь за то, что та испачкала новое платье, – совершенно буднично. – Если тебе близки его методы, можешь занять место его ученицы, пока оно свободно.

– Ты меня не слышишь. Как и всегда. – Лорелея, судя по звуку, сделала пару шагов и открыла дверь, но так и не ушла. – Потому-то тебе и не нравится Эгельдор. Его ты тоже никогда не слушаешь. Потому что он, как и я, слишком похож на вас двоих, но его тебе не удалось приручить.

Дверь закрылась. Кьяра тихо выругалась и скинула что-то со стола. Я вздрогнул и, воспользовавшись моментом, незаметно закрыл портал. Никогда раньше я не слышал от Лорелеи чего-то подобного – где-то в середине разговора хотелось даже присвистнуть и поаплодировать. К тому же я впервые получил намек на то, кем был ее отец. Думал, о нем не говорили потому, что тот давно сгинул – такую дочурку пережить сможет не каждый. Но теперь я точно знал, кто он.

И – да простят меня Семеро – это уморительно.