– Чтобы биться по старинке, вас… маловато, – нахмурился я, нахально оглядывая соперников. Всего трое – теперь двое, – да девчонка в заложниках. Эта мысль терзала меня с первой минуты встречи, и сейчас момент для вопроса оказался подходящим. Я тянул время, чтобы Вив пришла в себя и не осталась в стороне. – Я думал, ты соберешь если уж не войско, то хотя бы скромный отряд. Где же все?

Кьяра устало вздохнула и поджала губы, будто разговоры со мной утомляли ее больше всего на свете. Но она не собиралась уходить от ответа – казалось, именно этого она и ждала.

– У нас есть неисчерпаемый источник сил.

И тогда связь Верховных заработала по-настоящему. Когда все разумы открываются для нее, это непередаваемое чувство единения и бесконечности. Внимая чужим мыслям, чувствуешь, сколько за ними скрывается пространства, сколь огромна сеть знаний, которую способна эта связь создать. Жаль, члены Гептагона никогда не думали о том, чтобы использовать эту способность во благо – ей нашлись бы тысячи применений.

Вместо этого Кьяра показывала нам то, чего мы боялись.

Десятки – нет, сотни совсем юных чародеев сидели запертыми в подземелье, когда-то бывшем моим убежищем. Никто из них, даже самые талантливые, не сумели бы открыть дверь, запечатанную заклинанием Кьяры, так что и пытаться, думаю, закончили быстро – если вообще начинали.

Испуганные, голодные, замерзшие. Если Кьяра с Холденом каким-то образом подпитывались их силами, Ателлу следовало разобрать до последнего камешка и на всякий случай выжечь землю, на которой она стояла, чтобы навсегда исключить возможность того, что они снова возьмутся за свое. Как бы я ни относился к детям и с каким отвращением ни вспоминал бы время, проведенное в качестве учителя по зельеварению, это было недопустимо.

Ученики держались вместе, многие прижимались друг к другу, чтобы сохранить остатки тепла, но один из углов почти пустовал; там, в тени стеллажа, скрывалась фигура, ничуть не походившая на детскую. Именно этому человеку дети отдали один из немногих стульев, почему-то предпочтя ютиться на холодном полу. Сухим голосом он что-то проскрежетал, и мне не с первого раза удалось разобрать слова: «Убей меня».

Маркус. Жив. Зачем Птичке лгать? Дважды. Возможно, наставник из меня вышел дурной, и работу я подыскал ей нелегкую, местами опасную, неблагодарную, но мы оставались в добрых отношениях. В этом не было смысла. Если, конечно, она сама знала хоть толику правды.

Помножив свои знания на способности Маркуса и учеников, Кьяра могла обладать огромной силой, почти невозможной, и мне даже не хотелось воображать, как она решит ее использовать. Холден виделся слабой помехой. Я был почти уверен, она не станет делиться с ним могуществом.

Когда пелена навязчивых видений спала, я тут же пожалел о своем предположении.

Холден, верно, свободный от ниспосланных Кьярой наваждений, заставил воду выходить из кожи Тристрама. Выбрал прием, которым владел лучше всего. Ударил, пока тот был беззащитен и, я полагаю, до безумия испуган, увидев измученных детей. Он улыбался, глядя, как его старый друг и соратник иссыхал и сжимался, оседая на землю, но… не до него одного чары Кьяры не дотянулись. Были среди нас и те, кто к Верховным отношения не имел, поэтому Холден больше не двигался – Фабиан держал его за горло, и чернильные змейки переползали с ладоней на шею противника.

Оттого улыбка Холдена становилась лишь более жуткой.

Фабиан смотрел так, будто спрашивал разрешения убить его, а затем в голове прозвучало отчетливое: «Можно?» Я вздрогнул. Голос будто принадлежал не ему, и все же… Неужели связь между нами тогда, в подземелье у статуи Ариэллы, все же установилась? Мысль об этом придала мне решимости, пусть и совсем немного.

Кьяра смотрела на проявление сил потомка седьмой богини с нескрываемым восхищением. Казалось, ей было совершенно безразлично, что союзник находится в руках врага и вот-вот может погибнуть – все это меркло на фоне божественной магии. Зрелище завораживающее, без сомнений, но даже я, всю жизнь мечтавший увидеть страдания Холдена, не посчитал этот момент подходящим для любования. Она чуть наклонила голову, как делают животные, когда пытаются что-то расслышать, посмотрела в небо, наполненное клубящейся тьмой, а затем… провалилась под землю. В прямом смысле.

Портал быстро стянулся, но я успел увидеть на той стороне знакомые вещицы и быстро переместился следом – в кабинет ботаники. Кьяра смеялась над нами. Громко, обволакивая скрипучим эхом и запахом полыни. Перебегала из кабинета в кабинет, мелькала где-то вдалеке и по бокам, так, что заметить ее можно было только краем глаза, и я бежал за ней, хотя не знал, как ей удается перемещаться так быстро. Она хотела вымотать меня, безусловно, ведь я не мог подпитаться чужой силой – точнее, мог, но не желал и не был к этому готов. Вспыхивала мимолетным видением то там, то тут, издеваясь и приводя меня в ярость. Пару раз мне даже показалось, что вместо нее я вижу Лорелею – более светлую и тонкую версию матери, почти полупрозрачную, неуловимую и… несуществующую.

В кармане о ткань едва слышно бился бутылек с зельем – один я забрал себе, другой хранился у Тристрама. Оставалось лишь надеяться, что фокус Холдена не превратил содержимое в пыль.

Иногда я успевал увидеть, куда сбегала Кьяра, иногда оказывался в местах, где ее следа не чувствовалось вовсе, а порой кончиками пальцев ощущал остатки витающей в воздухе магии. Погоня измотала меня, я потерял счет времени. Казалось, мы долгие часы кружим по коридорам школы, еще немного – и я брошу эту затею, вернусь на площадь, с которой она меня по какой-то причине вытащила, а затем… Ощутимый след потянул меня вниз, к холодному полу и опустевшим стеллажам.

Кьяра стояла за спинкой стула, на котором ссутулившись сидел Маркус, и держала руки на его шее. Подпитывалась. Мне доводилось видеть и, что еще важнее, чувствовать, какой мощью обладал Великий и Ужасный, но, похоже, он этого прозвища больше не заслуживал.

– Даже смерть дочери вас не примирила? – поинтересовался я, и Маркус тут же поднял на меня взгляд, пустой, безразличный. – С какой жестокостью ты разбил ей сердце, раз она столько лет держит на тебя обиду?

– Это она, – усмехнулся Маркус, большим пальцем вытирая капли крови в уголках губ. – Она разбила мне сердце.

Если он пытался пошутить, то шутка не удалась.

Я медленно приближался к Кьяре, стараясь не оглядываться и не прислушиваться – толпы испуганных детских лиц точно пошатнули бы решимость нападать несмотря ни на что, не жалея и не сомневаясь. Она не защищалась магическим щитом или барьером, но всюду вокруг я чувствовал отголоски ее силы. Прощупывала, контролировала.

– Убей меня, – взмолился Маркус, поднимая голову, чтобы посмотреть на некогда любимую женщину. – Я все тебе отдал. И силы, и дочь, и школу…

– Школу? – остановился я. – Ателлу создал ты?

– Неважно, кто ее создал, – без тени смущения влезла Кьяра, закрывая глаза. – Важно, кто сделал ее великой.

Ее жизнь с самого начала строилась на лжи и предательстве. Первая Верховная, древнейшая чародейка, матерь всех потерянных душ и едва ли не строитель, заложивший первый камень в основание школы, – все это было выдумкой, чтобы у остальных нашелся иллюзорный повод подчиняться ей. Быть может, я чувствовал фальшь и раньше, когда пытался вырваться из-под гнета ее влияния, но все эти истории веками приживались в умах людей – любой, кто вообще знал о существовании магии, рождался с убеждением, что нет никого честнее и мудрее главы Гептагона.

Дрянь. Ни слова правды за жизнь не произнесла, я в этом уверен.

Губы Маркуса шевелились, но он не издавал звуков. Я думал, что, увидя его в агонии, захочу насладиться зрелищем, но вместо этого впервые испытал к нему жалость. Красная прядь, напоминающая о страстном поклонении Маркуса богине войны, Редрами, стремительно выцветала по мере того, как силы перетекали в новый сосуд.

Я подобрался достаточно близко, чтобы что-то сделать, и поддался инстинкту: рванул вперед и оттащил Маркуса вбок, где в ту же секунду как раз открылся портал. Мы упали в грязь, и безвольное, потяжелевшее тело Маркуса придавило меня. Хотелось вздохнуть полной грудью, ощутить, что душные коридоры сменились свежестью улицы, но вместо этого горло обожгло, ноздри заполнил пар. Я, снова повинуясь предчувствию, скинул с себя Маркуса, перевернулся и прижался к земле.

Стало жарко, невыносимо жарко, но лишь на пару секунд – и волна схлынула. Вот тогда я почувствовал запах, который ни с чем не спутать.

Тяжелая рука схватила меня за плечо и заставила обратить взгляд к небу. Лицо, окруженное русыми кудрями, выглядело встревоженным, даже когда Тристрам внимательно оглядел меня и убедился, что я в порядке.

– Ты потратил зелье? – уже смирившись с этой мыслью, уточнил я.

– Я… я… увидел седые волосы, и… зачем тебе Маркус?

– Кто бы знал, – вздохнул я. – Когда я уходил, ты был похож на изюм.

Улыбка на короткий миг тронула его губы.

– Да, а теперь снова виноград. Лучше скажи, это ты ее позвал?

Я едва успел встать, но снова чуть не рухнул на колени. Не хотелось спрашивать, о ком он, но я уже знал ответ. С тех пор как почувствовал жжение, как услышал тот голос в голове – он не принадлежал Фабиану, как бы я ни желал обратного. Она примчалась следом за нами, сама, повинуясь собственной воле.

Подняв глаза к небу, я услышал нерешительное, но отчего-то насмешливое: «Живой?» Ее силуэт едва различался на полном тьмы небе, но я узнал бы ее и будучи слепым. Ниррити. Умная девочка. Верная.

Маркуса мы решили оттащить в сторону и вручили заботу о нем Иветт, постоянно наблюдавшей за нами из укрытия. Ее пристальное внимание отвлекало, ведь когда сосредотачиваешься на том, чтобы отыскать кого-то, замечаешь буквально все: каждый вздох, мельчайшее движение, скользнувший взгляд. Она не знала, что за мужчину мы бросили к ее ногам, но не возразила. Только схватила меня за руку… и тут же отпустила, когда я всем телом содрогнулся, ощутив тепло ее кожи.

– Что с Холденом? – наконец спросил я, пытаясь скорее отвлечься.

– Зария и Фабиан сдерживают его. – Тристрам прозвучал как-то неуверенно, и я взглядом потребовал объяснений, но у него не нашлось слов. – Лучше посмотри сам.

Я проследовал за ним по дорожке, ведущей за дома, к конюшне, и обнаружил сидящего на сене Холдена и двух нависших над ним, почти скучающих дам. Не ощутил ни капли магического воздействия – только строгий взгляд Зарии, который и без того надежно прижимал людей к земле.

– И все? – хмыкнул я.

– Он даже не пытался бороться, – презрительно заметила Вив, а затем вдруг смягчилась и кивнула мне. – О, ты!

– Не радуйся раньше времени. А где…

Все поняли, о ком я, но никто не знал ответа. Груда мышц в железном панцире с двенадцатиконечной звездой нигде не виднелась.

Я тут же помчался на поиски. Дурное предчувствие росло в груди и сжимало ребра, не давая вздохнуть. Ниррити кружила над площадью, готовая окатить ее новой волной огня, но я мысленно пресек ее намерение. Пусть Тристрам и успел совладать с пламенем, дома местных жителей могли мгновенно истлеть под ее мощью, ко всему прочему оставив их без крова.

Я просил помощи, пытался объяснить, как Ниррити может показать мне, где искать, но для нее это оказалось слишком сложно. Слишком по-человечески. Тогда она просто сказала: «Смотри», – и я остановился как вкопанный, совершенно потерявшись в пространстве. Я увидел себя – мелкую точку на рисунке площади, усеянной домами, пронизанной дорогами, украшенной редкими лужами. Ниррити позволила мне взглянуть на мир ее глазами, с высоты ее полета. И хотя благодаря ей я уже бывал там, за облаками, оказалось, виверны видят все совершенно иначе. Пятнами. Понадобилось время, чтобы я понял: цвета соответствовали определенной температуре. Чем краснее объект, тем он теплее. Так искать людей среди бесконечных построек действительно проще.

Итак, большое скопление вдалеке – горожане. Вот эти три – Холден, Зария и Вив, а Тристрам – чуть в стороне, видимо, на всякий случай осматривает окрестности. Двое рядом с колодцем, чуть тусклее – Иветт и Маркус. Но где еще две? Ищи, Ниррити, помогай…

Конечно же, они были рядом.

Словно знали, как я их ищу: скрывались под тлеющей крышей одного из домов, из-за чего сверху их тепло заметить не вышло. Повезло, что Ниррити, почувствовав мое отчаяние, приземлилась рядом и огляделась, прижав голову к земле. Я отдал виверне несколько распоряжений, взяв обещание, что она в точности им повинуется, если возникнет необходимость, и бросился к дому, в котором увидел пятна тепла.

Дверь толкнул так, что она слетела с петель, но моего появления никто не заметил. Стены трещали, будто готовые вот-вот рухнуть из-за переполнявшего комнату запаха самой настоящей тьмы – и теперь я не был уверен, от кого именно он исходил. Его сложно описать: смесь смерти, страха, тошнотворно сладких цветов и холодного ветра. Одно я знал точно – запах мне знаком.

По шее Фабиана к спине ручьями стекала тьма.

– Хочешь меня убить? – звучало эхо, а не голос. Я не видел его лица и боялся представить, что с ним стало; предчувствие во весь голос кричало, что божественное наследие стремительно берет над ним верх. – Или хочешь мою силу?

Кьяра прохрипела что-то в ответ, и я обошел Фабиана так, чтобы его спина не мешала зрелищу. Кьяра – нет, скорее едва знакомая мне зависшая в воздухе старушка, выглядывающая из-за его плеча – вонзила в меня ледяной взгляд. Ни отблеска прежней спеси, ни маски добродушной благотворительницы. Просто женщина с испещренным морщинами лицом, ломкими седыми волосами и торчащими ключицами, обнаженными из-за спавшей теплой накидки.

Пусть играет немощную леди сколько хочет. Это подействует на других, но не на меня и не на Фабиана, пока его разумом целиком и полностью владеет всепоглощающая злость и обида.

Мы не станем ее жалеть. Не теперь.

– Кто ты такая, чтобы играть с моей жизнью? – Теперь я видел, что губы Фабиана не двигались, но слова витали в воздухе, пробираясь всюду теми же путями, что потоки ветра. – Было бы суждено уничтожить все – тебя убил бы в первую очередь. Поэтому прячешься в башне? Потому что я видел тебя. В ту ночь, в замке. Если бы я раньше знал, что ты мечтаешь стать восьмой звездой на небосклоне, избавился бы от тебя, едва оправился после смерти матери. Тогда ты забрала у меня силы. Но вот незадача – они так хотели к хозяину…

Я ощутил, что он на грани. Еще немного – и я увижу то же, что в замке Дюваля, увижу, как он отпускает божественное наследие на волю, подавив голос разума. Я не мог сказать, что Фабиана вынуждали быть жестоким. Не будь в его душе посеяны нужные семена – не цвели бы поля ярости и безжалостности, которые он время от времени щедро поливал. Но он не был плохим человеком. И боролся с темной стороной, какой бы большой ни была дыра в его груди.

Я коснулся его спины. Металл доспехов приятно холодил кожу. Фабиан не вздрогнул, не повернулся, но его голос стал нормальным, пусть и звучал низко, предостерегающе.

– Доставай зелье.

Не став медлить, я потянулся к карману – такого шанса могло больше не представиться. Уже предвкушал, как разочаруется Кьяра, когда не добьется своего и – о ужас! – поймет, что магия, веками обитавшая в ее теле, улетучилась, будто ее никогда и не было. Засунул руку в карман и… ничего не нашел.

– Эгельдор?

Фабиан не оборачивался, но это к лучшему, иначе он в деталях запомнил бы мой позор. Я ошарашенно бил себя по карманам, потеряв им счет, но бутылька по-прежнему нигде не было. Горло саднило, будто кто-то сжал его крепкой рукой.

– Я… его потерял.

В который раз в присутствии Кьяры я почувствовал себя провинившимся школьником. Если бы принести зелье поручила она, через секунду после признания меня бы выпороли – она не терпела подобных выходок. Такое, по ее мнению, не бывало случайностью – лишь следствием того, каким безответственным и рассеянным человеком я был и какие глупые решения принимал.

Фабиан, оставшийся без контроля с моей стороны, вновь зазвучал будто первозданное эхо.

– Тогда убьем ее.

– Для начала приди в себя, – предостерег я, подходя ближе и двумя пальцами аккуратно касаясь открытого участка его шеи. – Тебе не понравится то, что ты сделаешь с ней в таком состоянии.

Я не успел выстроить барьер, отчего-то не подумав о нем, и впустил в себя его силу. Реки тьмы влились в вены, заполнили разум. Кости будто окрепли, мышцы напрягались и расслаблялись с неведомой скоростью, заставляя меня трястись, как в припадке. Может, дело было только во внешних различиях: мое тело тонкое и изящное, как у актера или танцора, его же больше походило на бугристую скалу, недвижимую и безразличную. Может, в том, что во мне магия появилась лишь по несчастливому стечению обстоятельств, а его рождения ждала. Итог один – я не справлялся и с частью божественного наследия, жившего в Фабине все эти годы. Как наивен я был – да и все Верховные, – полагая, что сумею обуздать его силу!

Пришлось отдернуть руку. В прошлый раз, в особняке Дюваля, мне тоже пришлось тяжело, но не настолько. Неужели с каждым днем и месяцем сила Фабиана росла и крепла? Тогда успехи в контроле, которых ему удалось достичь, могли быть лишь иллюзией. Такое невозможно сдерживать вечно. Оно вырвется, обретя сознание или захватив чужое, чтобы делать то, к чему его тянет. А богиня смерти, при жизни бывшая палачом, наверняка хочет одного – погибели.

– Отпусти, – прохрипел я, не совладав с голосом. – Оставь ее мне.

– Не хочешь делить победу?

Фабиан усмехнулся, но прозвучало так, будто он готов вырвать добычу у меня из зубов, если я посмею ее отобрать.

– Не хочу, чтобы ты всю оставшуюся жизнь корил себя, идиот.

Он резко повернул голову и посмотрел на меня. Тьма в тот же миг испарилась из глаз, уступив бледному отражению утреннего неба в спокойной морской глади. Кьяра с глухим стуком упала на пол, похожая на тряпичную куклу, и, казалось, не двигалась.

Фабиан, уже обычным голосом, тихо спросил:

– Я перешел черту?

– Не успел.

– Спасибо, что не позволил мне.

Я не ответил, потому что на самом деле ничего для этого не сделал. Едва ли мастерство Верховного не справилось, а пара слов из моих уст смогли утихомирить бушующую магию. Оставалось лишь принять благодарность и с ужасом подумать о том, во что эта проблема может вылиться, но этим я планировал заняться чуть позже.

Подойдя к лежащему на полу телу, я внимательно оглядел его. Протянул руки, пытаясь уловить магию кончиками пальцев. Тихо. Кьяра была без сознания. Кровоподтеки на лице и шее оказались необычного серого цвета, но и то, что стало их причиной, совсем не походило на кулак, так что я не заострил на этом внимания. Неважно, как он ее покалечил. Главное, что это сработало.

Я положил Кьяру на спину, чтобы открыть доступ к грудной клетке – раз уж зелья не было, оставался лишь один вариант, – как вдруг дыхание сперло, а горло зажгло. Я почувствовал желание броситься на защиту чего-то родного и дорогого, загородить это собственной грудью и бороться, пока не иссякнут силы. Поблизости только одно существо могло так поддаться зову инстинктов.

Крохи света, попадавшие в дом из окна, растворились во тьме.

Вырвавшись наружу, я едва не врезался в колючую шкуру Ниррити. Она стояла, заслонив собой дом, напряженная, будто струна, и готовилась к нападению. Пришлось пригнуться, чтобы пролезть под ее крылом и понять, почему она так разгневана.

«Стой».

И я замер бы, ведь в нескольких шагах от Ниррити стоял Холден. Но он был не один.

– Нет!

Шквал огня обрушился на площадь. Никогда прежде я не подумал бы, что обрадуюсь, что у Холдена хватило сил сопротивляться огню виверны; он ответил ей тем же – пламенем, и горящие потоки столкнулись на полпути. Перед собой он держал истекающую кровью Зарию.

Если он даст слабину, у него есть живой щит.

Тристрам – проклятый ботаник! – лежал на земле чуть поодаль, и до него пламя тоже могло дотянуться. Вивиан нигде не было видно, но мне и думать не хотелось о том, насколько изобретательным мог быть Холден в моменты, подобные этому. Глупая девчонка, глупая, глупая… С чего они решили, что Холден сдастся без боя? Этот гордец! Он выжидал, пока не подвернется удачный момент, а я не предупредил их, что это в его стиле. Думал, Зария знает его не хуже меня. Ошибся.

Я схватил Ниррити за крыло и потянул, чтобы обратить на себя внимание, но ей было плевать. Она почувствовала грозившую опасность и напала первой – с ее точки зрения, все было проще некуда, и причин прекращать атаку она не видела. Тогда я сделал единственную вещь, способную ее остановить, – занял место рядом с врагом.

Холден смотрел на меня как на умалишенного, и в этом была доля истины, но объясняться я не собирался. Он начал отступать, видно, подумав, что я собираюсь попросту забрать Зарию из его цепких лап – впрочем, это тоже входило в мои планы, – и чуть потерял концентрацию. Поток с его стороны сначала дрогнул, затем уменьшился и, спустя несколько кратких мгновений, полностью исчез под давлением Ниррити. Я едва успел прыгнуть, чтобы схватить Зарию и повалить ее наземь. Огонь поглотил Холдена. Даже его крики звучали словно из-под толщи воды.

Отдышавшись, я понял, что навис над Зарией в весьма недвусмысленной позе. Как хорошо, что она этого не вспомнит.

Понадобилось время, чтобы убедиться, что Холден не представляет опасности. Я огляделся, стараясь не задерживать взгляд на изуродованном теле – некогда злорадствовать, – встал и коротким движением отряхнулся. Убедился, что Зария дышит, пусть и неровно, а раны ее не смертельны – лишь временное неудобство, с которым ботаник справится с помощью трав. Если он, конечно, жив. Это тоже стоило проверить. Как раз для этого я и сделал шаг в сторону, когда увидел, как что-то, похожее на доспехи, мелькнуло за спиной Ниррити, а затем тут же исчезло со звонким стуком железа о дерево.

– Он же не мог споткнуться, верно? – зачем-то вслух спросил я.

Ниррити заворчала, шумно втягивая воздух.

– Нравится запах?

«Вкусно», – пронеслось в голове.

– Тогда отужинай. И больше никого не подпали.

Тяжелыми шагами виверна поплелась к жертве, а я пригнулся, чтобы она не снесла меня крылом, и помчался в дом, из которого совсем недавно вышел. Создавалось впечатление, будто я взял на себя роль многодетного отца: дети разбегались и творили глупости, а я метался из стороны в сторону, то разнимая одних, то собирая в кучу других. Дела обстояли не совсем так, конечно, но мне уж очень хотелось разорваться на несколько маленьких Эгельдоров, чтобы оказаться в нескольких местах одновременно.

Войдя в дом, я не сразу заметил тех, кого искал. Фабиан сидел на коленях подле Кьяры, нависая над ней. Я не видел их лиц, но голоса слышал отчетливо.

– Все равно я их заберу, – произнесла Кьяра хрипло, злорадно. – С твоей жизнью или без – не имеет значения.

Все во мне похолодело, но тело отреагировало мгновенно: я рванул вперед и оттолкнул Фабиана, угодив на его место. Тонкие пальцы сомкнулись вокруг моего горла. Боль пронзила. Внутри меня все ежесекундно сжималось и разрывалось, напоминая о худших мгновениях жизни. Она выкачивала из меня магию. Вот куда делось зелье – эта старая дрянь стащила его, а теперь заставляла меня вспоминать все дни, когда я ощущал себя немощным: бедное детство и измученную мать, издевательства в Ателле, предательства, многие из которых совершал я сам, брошенные не по моей воле люди, ставшие дороже других. Моменты заточения в замке Дюваля. День, когда я смотрел на улыбку Фабиана, готового пожертвовать жизнью ради всеобщего счастья, и понимал, что вряд ли сумею его переубедить.

Я слышал смех. Кьяра смеялась, но я не понимал, какая именно – та, что еще минуты назад притворялась мертвой, или та, которая вгоняла маленького меня в оцепенение. Воспоминания перемешались с реальностью. Я буквально смотрел на себя со стороны в разные моменты жизни, находящегося в разных уголках мира, носящего разные лица и наряды. Почему-то цвета были блеклыми, изображения – размытыми, а другие люди лишь мелькали в них. Только фигура Кьяры оставалась четкой – темной и превосходящей других по размеру. Она гналась за мной до тех пор, пока воспоминания не стали яркими и теплыми и солнце, вечно греющее Солианские острова, не прогнало ее тень.

По затылку чем-то ударили. С трудом подняв веки, я увидел лишь доски – ни отблеска прошлых событий, ни отзвука некогда сказанных слов. Тело прижало к полу, но я приподнялся на локтях и, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь через упавшую на глаза пелену, услышал треск.

Фабиан вновь стоял около Кьяры, но теперь двумя руками держал ее за плечи и прижимал к стене. С ее губ, растянутых в улыбке, падали алые капли. Закругленный кинжал пролетел чуть левее них, вонзившись в стену, и Фабиан с треском выдрал его из доски, по которой тут же поползли трещины.

– Что делать? – крикнул он, явно обращаясь ко мне.

Но решила ответить Кьяра:

– Сделай то, что велит твое черное сердце. – Речь ее больше походила на клокотание. Говорила она медленно, пытаясь не захлебнуться собственной кровью, и я воспользовался заминкой, чтобы встать на ноги. Кьяра, выглядывая из-за плеча Фабиана, смотрела прямиком мне в глаза. – Убьешь – все останется по-старому. Беды там, где ты.

Я нашел силы подняться и приблизился. Не хотелось кричать, ярость не пылала в груди, и даже на обиду сил не нашлось – во мне зияла огромная дыра. Слабый ветерок, залетавший в дом с площади вместе с запахом горелого мяса, бередил края раны и посвистывал в ее просторах. Пустота. Морщинистое лицо Кьяры не вызывало у меня никаких чувств, и даже жуткая кровавая улыбка не заставляла съежиться от страха. Когда Кьяра плюнула мне в лицо, я лишь поморщился, боясь, что кровь затечет в глаз.

Я хотел, чтобы она мучилась. Представлял, какой она будет жалкой без своей силы, как загнется без могущества и славы, – и сам получил то, чего желал ей. Чувство отвратное. Разочаровывающее. Но почему-то мне совсем не хотелось махнуть на себя рукой. Хотелось жить, и даже куда сильнее прежнего. Жить, чтобы дни перестали быть просто чередой смен дня и ночи. Ценить только то, что имеет свойство заканчиваться, очень по-человечески – я всегда боялся ощутить это на себе.

Судьи решают, кто недостоин свободы, а палачи забирают жизнь у тех, кому уготована смерть. Кьяре не повезло, что в одной комнате с ней оказались двое: родившийся в пору Коддара и носивший бремя рода Краарис.

– Больше нет, – тихо ответил я, опустив веки. – Ведь ты больше не пойдешь за мной по пятам.

Звук, с которым лезвие входит в плоть, ни с чем не спутать. Тело сползло и рухнуло на пол, но я не открывал глаз. Прислушивался. Лелеял последнюю надежду на то, что во мне осталось хоть что-то, за что получится зацепиться. В чем удастся найти искру. Что можно раздуть до полноценного пламени. Но внутри, как и снаружи, была тишина.

Кьяра проиграла не потому, что оказалась слабее меня, Зарии или Тристрама: она хитрее – не зря меня обыграла. Не потому, что Холден – плохой помощник: он бился за нее до последнего. Не потому, что на нашей стороне была виверна: Кьяра вряд ли боялась огня. Но она, долгие годы упрекавшая меня в горделивости, жадности и отсутствии командного духа, напрасно понадеялась, что справится со всем в одиночку. Так уж вышло, что у Семерых на этой арене нашелся другой любимчик.

Фабиану всегда везло – единственный выживший ребенок в семье, первый властитель всех Солианских островов, образец невозможной выдержки. Краарис выстилала его путь кровавыми коврами, чтобы он не сбивался с пути и всегда достигал целей.

И никогда еще богиня смерти, пожалуй, так не старалась сохранить чью-то жизнь.

– Ее следует сжечь, – произнес я после долгого молчания.

Фабиан не ответил. Лишь поднял тело, перед этим еще раз прислушавшись к сердцебиению, и вынес его на улицу, а спустя несколько минут вернулся и схватил меня за плечи.

– Посмотри на меня, – раз за разом упрашивал он.

Я смотрел, но не видел. Лишь спустя время примерные очертания его лица начали обретать четкость и глубину, и я стал замечать каждый крошечный шрам на его коже, мелкие движения глаз, то, как расширяются крылья его носа при вдохе. И все же не видел так, как прежде. Просто не мог. Теперь Фабиан казался жалкой копией того, что я знал прежде, пустой оболочкой, лицом на портрете, которые висят на стенах и каким-то образом всегда следят за тобой.

– Эй, вы!..

Вивиан влетела в дом подобно кинжалу, который прислала на подмогу ранее. Я невольно задумался, с какого расстояния она могла метнуть его, раз только добралась до нас, но бросил попытки просчитать – мысли неохотно плелись с одного конца черепа до другого, без остатка рассеиваясь по пути. Своим хрупким плечом она как-то оттолкнула Фабиана и крепко обняла меня за талию, уткнувшись головой в грудь. Ребра заныли от боли.

– Говорил, это я зря сюда тащусь, а сам… – почти всхлипывала Вивиан.

– Можешь добить меня, если хочешь.

Проворчав что-то неразборчивое, она отстранилась и легонько ударила меня кулаком в грудь.

– Ты и так убогий, куда уж хуже.

Я обхватил ее руками и прижал к себе, склонив голову так, чтобы спрятать лицо в ее кудрях. Под кожей не пробежала орава мурашек, не возникло желания отпрыгнуть и отмыться. Стало тепло – скорее внутри, чем снаружи. Вив почти перестала дышать, верно, испугавшись моего порыва, но во мне что-то затрепетало, и я не хотел лишаться этого чувства так скоро.

– Эй, ты чего?

Она вынырнула из моих объятий и, взяв мое лицо в ладони, пальцем провела по щеке. Я не сразу понял, что случилось, пока не ощутил холодок от размазанной по коже влаги.

– Оу… волосы. У тебя колючие волосы, – придумал я оправдание. – В глаза попали.

Вивиан улыбнулась так широко, что, казалось, я увидел все ее зубы до единого.

– Пойдемте, – позвал Фабиан, застывший в дверях. – Их нужно проводить в последний путь.

Прозвучало грустнее, чем ожидалось. Я и сам не испытывал ни радости, ни облегчения, как будто поступился принципами ради дела, в итоге которого оказался не уверен. Впрочем, все это наверняка было следствием обиды. Но если желаешь получить большее, приходится потерять многое. Я уяснил это однажды и, верно, должен был уяснить снова.

В середине площади нас ждало кострище, в которое Тристрам и Маркус, уже чуть оживившийся, подкидывали доски, явно отломанные от чьего-то дома. Тела лежали неподалеку – ждали своей очереди. Проследив, куда смотрит Тристрам, который без конца взволнованно оглядывался, я обнаружил и Зарию: она сидела с перевязанной раной, прислонившись спиной к колодцу. Возле нее хлопотала Иветт, которая как-то виновато улыбнулась, поймав мой взгляд.

Ниррити я увидел в небе, разгоняющей темные облака, чтобы расчистить путь утреннему свету. Смотря на внушительное животное, я больше не чувствовал связи с ним, не ощущал внутри его мощи. Наоборот, захотелось съежиться и спрятаться, чтобы не попасть под раздачу, если она случайно выдохнет столб пламени или неаккуратно махнет крылом, – я боялся за жизнь, которой осталось так мало. Следовало дорожить отведенным мне временем, которое к тому же могло сократиться, если я останусь таким же безрассудным и вспыльчивым, каким был всегда.

Интересно, Ниррити продолжит меня слушаться? Хотя… теперь у нее нет для этого причин.

Тела Кьяры и Холдена бросили в костер, и мне показалось, что на миг пламя стало зеленым. Постыдная смерть для тех, кто так жаждал славы. Нельзя сказать, что мир после их ухода мгновенно преобразился – лишь наполнился сладковатым запахом, от которого тошнота подкатывала к горлу. Ателла долго будет оправляться от этой потери. Из семерых Верховных осталось двое – они не справятся ни с управлением, ни с преподаванием, пока не найдут достойную подмогу. А скольким королям и чародеям придется объяснять, что произошло… Впрочем, если все эти люди хоть немного знали Кьяру, они сумеют поверить в то, что Тристрам и Зария им скажут. И на освободившиеся в Гептагоне места наверняка найдется множество кандидатов: ни один чародей, имеющий хоть толику амбиций, не упустит такой возможности.

– Даже не знаю, что чувствовать. – Тристрам вздохнул и почесал глаза. От дыма и вправду хотелось зажмуриться. – Как-то… тяжело.

Фабиан прокашлялся и, несколько раз сбившись на первом же слове, все же произнес:

– Вы уверены, что… не оставили злодея в живых?

Искоса глянув на него, я усмехнулся.

– Не тянешь ты на злодея, Фаб.

– Теперь у тебя нет выбора, – добавил Тристрам и вновь взглянул на раненую Зарию. Было видно, что ему не терпелось бежать из этого проклятого городишки, чтобы скорее взяться за ее лечение, но он единственный мог контролировать пламя, поэтому должен был задержаться, пока от Кьяры и Холдена не останется лишь горстка пепла. – В этой истории тебе придется нести бремя героя.

– И оно тяжелее, чем у чьего-то там потомка.

Фабиан сложил руки на груди и опустил взгляд. Я понимал его беспокойство. Теперь у меня не получится остановить его, если понадобится, а внимание к нему лишь возрастет – не принесет ли это дурных последствий? Я был уверен: принесет. Еще сотни раз его замучают расспросами, десятки раз он станет целью заговоров и покушений, и ни один прохожий не преминет обсудить его со своими приятелями. Но теперь он знал о себе и других гораздо больше, чем прежде, и наверняка придумает, как поступить.

– Ее вы… ее… вы так же сожгли? – неуверенно, робко спросил Маркус, встав слева от меня. – Лорелею. Вы сожгли ее?

Я кивнул. Он закусил дрожащую губу. Без магии он выглядел так же серо, как, наверное, и я, а возраст и вовсе делал из него измученного старика, готового вот-вот броситься в костер по собственной воле. Даже красная прядь у лба стала блеклой. И вправду, какая ему теперь война? Он и богиню-то в свое время потерял, пусть и несостоявшуюся.

– Тебе нужна дочь? – вдруг спросил я.

Маркус нахмурился, но даже не стал на меня смотреть.

– Еще раз спрашиваю: тебе нужна дочь?

– Я свой шанс упустил, – с горечью прошептал он.

– Семеро дают тебе еще один. Видишь? – Я указал на Иветт, которая пыталась помочь Зарии подняться, хотя та явно не хотела принимать чью-либо помощь. – Старикам нужна поддержка.

– Ты и ее отца убил?

Я взглянул на Маркуса, чуть наклонив голову.

– Он пичкал меня фрёконом и держал в клетке, как зверя. Как ты учил поступать в таких случаях?

Маркус хмыкнул и улыбнулся, несколько раз кивнув. Великий и Ужасный лишился звания – не думал, что доживу до этого момента: я скорее сгинул бы от скуки, чем он по собственной воле отошел бы от дел. Чувств, к которым давно привык, я к нему больше не испытывал – ни гнева, ни осуждения. Все будто притупилось.

Только есть хотелось. До жути.