Нашим временным убежищем и местом для встреч стала полузаброшенная лачуга на окраине Кетрингтона. Оказалось, Тристрам и Зария творили непотребства не только в укромных уголках Ателлы. Некая старушка за небольшие деньги следила за этим жалким домом, а за большие – держала в тайне личность его владельца. Впрочем, это объясняло, почему я поймал их лишь раз, а остальные и не догадывались о столь необычном союзе.

В Кетрингтоне с радушием принимали чародеев. Иначе им было не выжить: Ателла располагалась совсем рядом, и именно сюда стекались студенты старших курсов, желающие развлечься или подзаработать. Чародеи постарше и даже Верховные тоже часто заглядывали в местные таверны и лавки, а у фермеров и вовсе были многолетние договоренности о поставке еды в чародейскую башню. Кто-то из местных работал в Ателле на кухне и прибирался в комнатах: приходилось пользоваться их услугами, поскольку даже худшие чародеи слишком горделивы, чтобы выполнять такую работу.

Неудивительно, что горожане свято верили Гептагону. В наше отсутствие они могли смотреть на происходящее лишь глазами Кьяры, но нам повезло, что старейшая Верховная не считала достойным опускаться до уровня простых деревенщин. К тому же тьма, не пускающая в город солнечный свет, перестала рассеиваться – плотным облаком висела над Ателлой и Кетрингтоном, заставляя людей сомневаться в том, насколько Кьяра справлялась с охраной их поселения.

Общался с ними преимущественно Тристрам, а Зарию – по теперь уже известным причинам – изредка видели гуляющей по городу, и потому мы могли быть уверены, что люди нам доверятся.

Тристрам отправился к ним с неоднозначной просьбой и тяжелым мешком монет. Слухи распространились бы и без оплаты – кто не любил сплетни? – но мы должны были удостовериться, что все произойдет быстро и с должным шумом.

Из уст в уста начали гулять истории о том, что король Солианских островов обезумел из-за пропажи жены и направлялся в Ателлу, разрушая все на своем пути. Некоторые не на шутку перепугались, а несколько семей в тот же день отправились на север с минимумом припасов. Я поймал себя на мысли, что в предыдущие разы было точно так же – только я смотрел на бегущих в страхе людей с высоты башни, не имея ни малейшего понятия, что ждало нас всех на самом деле.

Видимость надвигающихся несчастий создавала Зария: несколько пустых ранней весной полей, заброшенных домиков за пределами города и пожертвованных нам запасов сена сожгли, чтобы дым на горизонте заставил Кьяру понервничать. Огонь было непросто контролировать из-за сильного ветра и обилия костров, но Зарии не пришлось делать это в одиночку – Тристрам быстро справился со своей задачей и поспешил на помощь.

Вивиан приступила к делу следующей: нашла у ближайшего фермера несколько крупных свиней и щедро заплатила за то, чтобы он забил их, разрезал мясо на мелкие куски так, чтобы казалось, будто их порвал дикий зверь, и слил кровь в сосуд. Мясо она раскидала преимущественно у городских ворот, а вот кровь вскоре оказалась повсюду: на топорах и мечах, хаотично разбросанных по дороге, деревьях, дорогах и даже домах. И если идея с кровью показалась отличной мне, использовать мясо было личной инициативой Вив. Она призналась, что подобное зверство испугало бы ее больше всего.

Я не знал, что случалось с ней в мирах, которые сгинули под лавиной горя Фабиана. Где ее настигла гибель? Держалась ли она за жизнь так, как теперь, или магия короля догнала ее прежде, чем Вив бросилась бежать? До того как встретил ее на корабле, я почти не вспоминал о нашем знакомстве, а теперь страшился даже представить, как безжалостно Семеро раз за разом с ней поступали.

Пока Зария демонстрировала лучший из своих навыков и забиралась в головы местных жителей, приказывая им собраться в домах у городской площади и внимательно наблюдать за происходящим, я вернулся в нашу лачугу, где от ощущения бесполезности изнывал один очень совестливый король.

– Может, кому-то все же нужна моя помощь? – без всякой надежды уточнил Фабиан.

Я не стал отвечать. Он и сам знал, что ему не следовало покидать убежище, иначе слухам придет конец – Зария хоть и зачаровывала местных, но не лишала их свободы воли, а вид у Фабиана был такой, что его скорее хотелось накормить и напоить, нежели прогнать.

– Тебе самому-то не… скучно?

Фабиан замялся, поняв, что неверно подобрал слово, но я решил подыграть:

– О, веселье уже начинается.

Когда мы с Тристрамом и Зарией решали, как будем связываться друг с другом, мы вспомнили об одном из своих преимуществ – и в то же время наказаний. Мы стали членами Гептагона и восседали в Верховном совете не потому, что сами так хотели, и наше место не мог занять кто-то другой лишь потому, что был богаче или сильнее. Даже если Эмеррейн не существовал, а Семеро не вознеслись и их души сгинули точно так же, как все остальные, кто-то неведомый все же помогал формировать Гептагон. Кто-то выбирал нас. И наделял способностями, которые недоступны остальным.

Связь, существовавшая между нами, позволяла общаться на любом расстоянии, но пользовались ею редко – все мы были гордецами, тщательно охраняющими свой разум и жутко злящимися, когда в него врывались без спроса. Впрочем, сейчас ситуация была из ряда вон, но в минуты тишины в голове не звучало голосов. Прежде купол над Тэлфордом защищал нас. Теперь врата в мое сознание были открыты, а Кьяра не пыталась в них даже заглянуть.

Я отрыл в памяти лица Холдена, Томико и Кьяры; как оказалось, мелочи уже позабылись. Сумел настроиться на них без труда – никаких запретов и преград. И принялся кричать.

Мысленно, конечно.

Бросал в них охапки бессвязных мыслей, полных боли и страха, закусанных до крови губ и ноющих до звона в ушах мышц. Молил о спасении, разбивал лоб о воображаемый пол, прося простить глупца, последовавшего не за той силой, поверившего в ложного идола и слишком поздно осознавшего ошибку. Показывал образы пыток и издевательств, пережитых нами благодаря королю Солианских островов. Мы были мятежниками, едва не откусившими кормящую руку, и теперь совесть грызла нас, отступая, лишь чтобы амбиции Фабиана могли добить наши полуживые тела.

Ну, так нас наверняка видела Кьяра. И хотя она понимала, что я и в агонии не признаюсь, что был неправ, следовало сделать вид, что мы жалеем о своем выборе. И показать, что мы рядом.

Что-то коснулось моего лба и толкнуло, заставив пошатнуться.

Я тут же распахнул глаза, обрывая связь.

– Живой… – озадаченно протянул Фабиан, пряча руку за спину. – Ты не двигался четверть часа.

– Но дышал же?

– Это я и хотел проверить.

Я запустил ладонь в волосы. Они отросли совсем немного, но уже смотрелись сносно. И все же, вспоминая о прежней прическе, я чувствовал себя обнаженным гораздо больше, чем расхаживая по покоям без одежды.

– Будем надеяться, гадалка не соврала.

Фабиан нахмурился, намекнув, что не имел ни малейшего понятия, о чем это я.

– Мне обещали удачу, ваше величество, и хотелось бы верить, что нам достанутся хотя бы крупицы.

– Удача ходит за вами по пятам, ваше сиятельство, – съязвил он. – Ей не сбежать.

Но голос Маркуса отдавался эхом где-то внутри: отпрыгнул от ребер и застрял в грудной клетке. «Мир не виноват в твоих бедах. Беды там, где ты. Не наоборот».

Никакой удачи для чудовищ – простейшее правило мироздания. У чудовищ и без того достаточно сил.

– Беды там, где ты.

Я почти закрыл уши руками, хотя и знал, что этот голос заглушить не выйдет, но остановился на полпути, заметив, как Фабиан озирается по сторонам.

– Ты это слышал?

– Звук идет снаружи, – ответил он, прижимаясь ухом к заколоченному досками окну. – Звучит, будто он здесь, да, но не спрашивай, откуда я…

– Просто чувствуешь, – понял я.

– Просто чувствую.

Будь я один, не отличил бы собственные кошмары от реальности, полной кошмаров для всех прочих.

Гремя доспехами, Фабиан распахнул дверь и ринулся на площадь. Я не стал торопиться и чуть выждал, прежде чем последовать за ним. Но пошел другой дорогой – прятался за домами и поилками для лошадей, тавернами и тюками с сеном, пока не вышел к главной площади. Фабиан стоял спиной ко мне, так, будто готовился принять удар прямиком в закованную железом грудь, а напротив…

– Иветт… – сорвалось с губ.

Я не думал, что когда-нибудь еще встречу ее, и уж точно не ожидал испытать облегчение, увидев ее живой. Впрочем, жизни в ней было мало: впалые щеки, посеревшая кожа, тусклый взгляд. Она протягивала к Фабиану руки, словно просила помочь ей, но при этом мотала головой из стороны в сторону.

– Уходи, – всхлипывала она так, что я едва расслышал. – Зачем пришел, уходи!

– Да ладно тебе, не выгоняй гостя, – звучно произнесла фигура за ее спиной. – Похвально, что явился.

Холден вышагивал размеренно, полный уверенности – и в своих силах, и в том, что он на правильной стороне. Пусть все в Ателле ругали за расчетливость и хитрость меня, именно он стал моим первым учителем в этом нелегком деле. Никто так четко не считывал, какой толпе нужен лидер, и не выбирал наиболее выигрышную позицию, чтобы казаться лучше других. Кто бы мог подумать, что к десяти годам ребенок способен стать образцовым лицемером, правда? Но Холден справился безупречно. И хотя с годами навык его перестал расти – верно, уперся в потолок, – он не перестал тянуться вверх. Ведь если нельзя дотронуться до власти, всегда можно коснуться ее обладателя.

– Глава Гептагона не соизволила встретить меня лично и отправила сторожевого пса? – поинтересовался Фабиан.

Верхняя губа Холдена дрогнула, но он быстро вернул самообладание.

– Госпожа директор не желала мешать трогательной сцене воссоединения некогда невесты и жениха. Дала вам время. Великодушно, не правда ли?

– Великодушно было бы не отправлять дочь в постель к мужчине, который мог ее убить. – Фабиан вытащил меч из ножен и, показательно покрутив им, встал в стойку. – И убил.

За моей спиной кто-то зашипел, и я бы набросился, посчитав, что на меня вот-вот нападут, если бы не понял: только Тень могла так подкрасться. Ей было совестно, что Фабиан брал на себя ответственность за смерть Лорелеи, но это был единственный логичный ход – так мы контролировали гнев Кьяры. Когда он сосредоточен на Фабиане, мы знали, куда она будет бить, могли предположить, чего ждать. У нас и без того было слишком много слабых мест.

Одно из них – в заложниках у Гептагона.

– Эту милую леди нельзя было оставлять в живых, – тягуче произносил Холден, одной рукой по-хозяйски держа Иветт за талию, а второй водя пальцами по ее щеке. – Но я настоял. Как бы ты ни был жесток, все же о даме, которую втянул в свою жизнь и все это, наверняка позаботишься. Я не прав?

– Я даже не знаю, когда говорил с ней, а когда – с чародейкой, прятавшейся за ее лицом. Она не представляет для меня никакой ценности.

Иветт поникла. Потухла последняя искра, едва теплившаяся в глазах. Вряд ли она верила, будто Фабиан испытывал к ней нежные чувства, но – если я правильно понимал, когда встречался с ней настоящей – не могла на это не надеяться. Пусть поначалу я не знал, в чем дело, теперь женщин, деливших одно тело, несложно было различать. Иветт, которая любила поэзию и восторгалась при виде бабочек, стояла сейчас посреди площади; ее мечты, семья, будущее – все оказалось развеяно по ветру. А та, которая должна была помочь ей разрушить все, кроме собственного благополучия, осела пеплом на земли Тэлфорда и просторы Нетрикс. Теперь я вспоминал грубости Иветт с усмешкой. Страшно представить, насколько Лорелее отвратительно было притворяться моей женой.

Наверное, так же, как и мне – чьим-то мужем.

– Не разочаровывайте меня, ваше величество. – Звук, казалось, шел отовсюду: налетал со всех сторон, пробирался из-под земли и падал с небес. – Будьте благородным воином, каким вас все считают. Или это слухи?

Голос явился раньше тела, но вскоре Кьяра вышла из клубов дыма, возникших в нескольких шагах позади Холдена. Я ожидал, что она будет демонстрировать свое величие, появится с гордо поднятым подбородком и окинет Фабиана презрительным взглядом. Но она будто проговаривала заученный текст, спутав эмоции, заложенные автором пьесы. Издевка сменилась горечью разочарования. Презрение – первородной яростью, которой даже я в ее глазах прежде не видел.

– Выходи, Эгельдор, – скривилась Кьяра. – Тобой тут повсюду пахнет.

Я не стал сопротивляться: ухмыльнулся и расслабленно подошел к Фабиану. Вдалеке за спиной Кьяры появилась Томико и с абсолютным безразличием на лице приблизилась к союзникам. В голове мелькнула мысль, что о двух других Верховных Кьяра не сказала ни слова. Знала ли она, что они здесь?

При виде меня губы Иветт задрожали, а плечи задергались, но она не проронила ни слезы.

– Давно не виделись, Ив, – тихо произнес я.

Отчего-то совсем не хотелось злорадствовать. Теперь я знал, что все уроки родителей прошли даром, а ее юность и наивность оказались сильнее расчета и жадности. Она правда могла влюбиться в короля лишь по его письмам, правда поверила в то, что я буду рад иметь с ней дитя, и потому же наверняка страдала, когда я стал пропадать по ночам. Ее питало все прекрасное и возвышенное, и она стремилась взлететь, чтобы поймать желанное.

Такими людьми очень легко управлять.

– Я не хотела, чтобы все обернулось этим, – шептала она, иногда заикаясь. – Если бы…

– Знаю.

Иветт попыталась улыбнуться, но пальцы Холдена сильнее сжали ее бок, и она рухнула наземь. Едва ли можно сделать человеку так больно одним лишь касанием.

Кьяра перешагнула через нее, даже не удостоив взглядом.

Если бы лик Лорелеи не пропал, может, с Иветт обращались бы совсем иначе… но редкая магия не рассеивается после смерти владельца.

– Ты правда считаешь, что поступаешь верно? – ровно произнесла Кьяра. Это с трудом можно было назвать вопросом, да и едва ли ее интересовал ответ. – Могут ли люди жить спокойно, пока потомок Краарис ходит с ними по одной земле?

– И чем же я им мешаю? – вмешался Фабиан.

Но Кьяра смотрела только на меня – прямо в глаза.

– Думаешь, боги наконец полюбят тебя?

Я пожал плечами и постарался принять беззаботный вид.

– Не замечал, что они ко мне неблагосклонны. Это вам, госпожа директор, вечно не хватает их любви.

Пальцы Кьяры сжались в кулак, и она все же скользнула по Фабиану взглядом. Для нее ни он, ни я не были людьми. Лишь преградой на пути, неудачным – по крайней мере в этот раз – стечением обстоятельств.

– Хочешь кусок чужой славы? Безумец.

– Или герой?

Кьяра рассмеялась так открыто и громко, что даже Холден, казалось, вздрогнул. Он наверняка ее боялся, но трусость была одним из его пороков, а потому даже в самых смелых мечтах он не покинул бы Кьяру – слишком страшился ее гнева и, что самое важное, разочарования. Лучший ученик, самый верный последователь и самый рьяный защитник, как мог такой бросить госпожу?

– Неужто ты так несведущ в легендах? – слова Холдена сочились ядом. – Ты всегда был один, а герои не действуют в одиночку.

Я почувствовал упершийся в спину взгляд, чье-то твердое намерение, пронзившее пространство стрелой, и обернулся. Вивиан шла, играясь с ножами, которые сняла с пояса, а следом за ней двигались две высокие фигуры в накидках. Их капюшоны как по команде слетели, открыв взору нахмурившиеся лица. Может, Кьяра и была довольна Холденом, но старшие, глубокоуважаемые товарищи смотрели на него с нескрываемым отвращением.

Холден отступил.

– Больше нет, – пожал плечами я, возвращаясь к Кьяре. Она, в отличие от приспешника, не удивилась, но и радости от долгожданной встречи с утерянными соратниками не выразила. – Теперь ты в меньшинстве.

– Глупцы, глупцы… Боги дали бы вам сгинуть давным-давно, но я открыла для вас врата Ателлы – и посмотрите, где вы сейчас! – Кьяра словно устала без перерыва твердить одно и то же. Она часто вздыхала, постукивала пальцами по бедру. – Без меня из вас не вышло бы не то что чародеев, даже приличных людей! И где ваша благодарность?

– Я стала чародейкой без вашей помощи, – напомнила Зария.

– Но тебя гнали отовсюду. И почему? Потому что не могли примириться, что у женщины сил может быть больше, чем у мужчины!

– На Востоке все иначе.

– Нет, это в моей школе все иначе. – Кьяра напряглась, будто готовилась к прыжку. – Если бы не Ателла, чародеек так и продолжили бы звать ведьмами, считать низшими существами, сжигать на кострах и предавать суду за простую помощь с урожаем или разведением огня. Я была первой, перед кем мужчина-чародей преклонил колено!

– И потому ты должна стать покровительницей магии, восьмой небожительницей? – уточнил я, прищурившись. А затем, вспомнив о платке в руках Дюваля, шепотом добавил: – Восьмой звездой на карте Эмеррейна.

– Разве это не логично?

– Почему же, вполне. – Зария вышла вперед, встав так близко к Кьяре, что той в любой момент не составило бы труда вырвать ей сердце. Я заметил, как Тристрам потянулся, чтобы схватить Зарию за запястье, предостеречь, но не решился: она бы не простила ему попытку ограничить свободу воли. – Только ты забываешь, что боги становились богами не потому, что заслужили. А потому, что люди их вознесли.

Кьяра задрала подбородок и ухмыльнулась – недобро, так, что пальцы сами сжались в кулак. Ее улыбка секла наотмашь, била больнее всякой плети. Мы с детства впитывали значение каждого ее движения и взгляда, и этот означал, что она считает тебя жалким. Бесполезным, недостойным не только объяснений – даже мимолетного «прочь».

– Они узнают, что я защитила их от потомка Краарис, ветра смерти и разрушений, и примут верное решение.

– Думаешь? Давай спросим у них самих.

Зария щелкнула пальцами, и с крыш домов будто сошла лавина, которую не увидеть, если не присмотреться. Простая магия не привлекла внимания: каждый ждал чего-то мощного, какой-то сложной ловушки. Всегда проще упустить из виду то, что лежит прямо под носом.

Люди начали выходить из домов и выглядывать из окон. В широко распахнутых глазах читались страх и что-то еще, похожее на… сожаление? Они верили Кьяре и нежились в тепле ее тени, убежденные, что добрая чародейка, спасавшая заблудшие души и нежеланных детей, ничего не просила взамен.

Но люди всегда чего-то хотят. Просто не всегда требуют плату сразу.

Кьяре нужны были зрители – и мы их привели.

Она поджала губы, будто сдерживала ругательства, а руки спрятала за спину – так ее поза оставалась открытой, и рядом с грозной Зарией и закованным в железо гигантом Фабианом Кьяра выглядела скорее жертвой, нежели хищником. Как можно поверить, что худощавая женщина с серебром в волосах, воспитавшая много поколений чародеев, способна угрожать воспитанникам и чужеземному королю?

Стоило всего лишь дождаться, пока она откроет рот.

Кьяра не стала останавливать людей силой, когда они толпами рванули прочь. Хватали детей и стариков, спотыкались, но бежали – знали, что ничем хорошим встреча на крошечной площади не кончится, и близлежащие здания вполне могло задеть отголосками чьей-то силы. Холден потер лоб и скривился – лишь тогда я заметил, что Иветт продолжала лежать на земле не по собственной воле. Он поставил ботинок на ее спину.

– Тебе жалко девчонку? Чудеса. – Кьяра проследила за моим взглядом и вскинула брови. – Если бы не перемены в твоем характере, может, все удалось бы, как и прежде.

– Если бы прежде вам все удалось, – не преминул напомнить я, – седьмой мир был бы вам ни к чему.

– Ты думаешь, что все знаешь, Эгельдор. Что можешь доверять ему. Что он лучше нас, ведь никогда тебе не лгал. – Кьяра не обернулась к соратникам и не увидела, как Томико, услышав «нас», заходила кругами. – Но спроси своего короля, как умерла его мать.

Я взглянул на Фабиана. Он занервничал, крепко сжал челюсти.

– Нет нужды.

– Спроси, – настаивала Кьяра.

Фабиан смотрел на нее неотрывно, жестко, из-под полуопущенных век – я давно не видел этого выражения на его лице, – но на меня взглянул так, словно в спину ему вонзили нож.

– Это я убил ее.

Все затихли. Я не видел лиц Тристрама и Зарии, но в тот миг зерно сомнения пустило в них ростки, и я почувствовал, будто земля подо мной дрожит. Но я не боялся того, что Фабиан мог сделать. Не мне, отцеубийце, его упрекать. К тому же я видел, с каким трепетом он относился к воспоминаниям о матери – дорожил ими и прятал их, страшась потерять больше, чем трон или золото.

Я попросил у Фабиана разрешения одним кивком – и он понял, ответив тем же, – а затем положил указательные пальцы на его виски, почему-то краем глаза заметив, как Вив убирает нож обратно на пояс. Пробить защиту удалось не сразу. Божественная магия не хотела вмешательства, отталкивала меня, но Фабиану удалось ее подавить и распахнуть двери в лабиринты своего разума. Они оказались даже более запутанными, чем подземелье его замка: комнаты открывались в хаотичном порядке, мелькали незнакомые лица и места, пока я не увидел то, за что смог зацепиться – сталь над розоватой рукоятью в руках пожилого человека, чей голос определенно был мне знаком.

– Красивый, правда? – спросил он в третий раз, глядя на застывшего в восторге черноволосого мальчика. – Кое-кто очень рисковал, чтобы достать его.

– К-к-красивый, – еле вымолвил мальчик.

– Тебе уже десять, Фабиан, совсем скоро ты станешь мужчиной, – сказал человек уже строже и, когда мальчик потянул к кинжалу руку, хлестко ударил его по пальцам. – Тебе должны нравиться другие клинки. Веди себя подобающе.

Мальчик потупился и принялся переступать с ноги на ногу.

– Прости, дедушка.

Мужчина потрепал внука по макушке.

Покупатель, сокрытый в тенях бесконечных штор и ковров, тот, кто одним из последних видел мое прежнее лицо и заплатил бесконечно огромную сумму за то, чтобы достать со Снеодана очередную безделушку. Человек, о котором собственный внук с улыбкой отзывался как о корме для червей.

Линтон Миррин. Ужасный человек, отличный винодел.

Мне доводилось встречаться с ним и за пределами той лавки. Солианские острова я не посещал, но Линтон, похоже, был заядлым путешественником. А еще умелым оратором: я всегда заставал его либо в процессе переговоров, либо уже на этапе благодарностей за уделенное внимание. Мы обменивались приветствиями, пару раз разговаривали, но недолго. Взгляд его был липким и цепким. Казалось, еще немного – и он непременно измажет меня в грязи, от которой я ни за что не отмоюсь.

Я вошел в следующую дверь и застал Фабиана в горьких слезах.

Тельце его дрожало от рыданий, но он зажимал рот рукой и изредка выглядывал из-за какой-то шторы, чтобы взглянуть на мать, которая и спрятала его там – не могла позволить нежданному гостю обнаружить сына.

В глазах Ариэллы не было страха. Она твердо смотрела на того, кого уже привыкла называть отцом – пусть даже со скрипом, заставляя одеревеневшие челюсти двигаться. Линтон приближался к ней, напротив, расслабленной походкой и гуляя взглядом по комнате. Едва не стоивший мне жизни клинок болтался на поясе, грозясь вот-вот оторвать державший его ремешок.

– Подумайте о сыне, – призвала Ариэлла. – О внуке. Я знаю, что вы хотите сделать, но все еще не могу поверить, что вас так легко оказалось убедить в подобной глупости.

– Сын уже вырос и нежится в объятиях фаворитки, о нем мне незачем беспокоиться. А внуку давно пора повзрослеть. Ты его разбаловала.

– Я его любила. – Ариэлла едва не дернулась, чтобы взглянуть вправо, но побоялась выдать Фабиана и сдержалась. – Пусть и помню, что в вашей семье это не принято.

– Любовь развращает мужчину.

– А жадность убивает душу.

Линтон рассмеялся – хрипло, раскатисто. Фабиан сжался, обхватил себя руками. Казалось, смех деда пугал его куда сильнее угроз.

– Душа нужна, только если потом ее примут в Эмеррейне, – поучительно произнес Линтон и махнул рукой. – И раз уж это так маловероятно, зачем о ней переживать?

Он сделал шаг вперед, и Ариэлла отпрянула, но по резкому выдоху и сжатым губам стало понятно – тут же об этом пожалела. Линтон медленно снял с пояса кинжал и вытянул руку, чтобы помахать им перед лицом невестки, но когда Ариэлла попыталась выхватить оружие, ловко притянул его к себе.

– Если отдашь силу по собственной воле, я не стану причинять тебе вред, – спокойно напомнил Линтон. Казалось, уже в сотый раз.

– У меня нет никакой силы.

– Снова ты о своем… Хорошо. Но помни, что ты сама выбрала этот путь.

Линтон присвистнул, и дверь за его спиной приоткрылась, впуская невысокого стражника в легких кожаных доспехах. Он быстро принял предложенный кинжал и с неуверенностью взглянул на Линтона. Тот кивнул. Но стражник едва успел сделать полшага, как шторы заколыхались, из-за них выскочил Фабиан, и его крик: «Нет!» заполнил комнату.

Линтон схватил стражника за локоть, останавливая, и попытался не разозлиться. Пока Фабиан загораживал мать, его дед за секунды совладал с собой и радушно улыбнулся, раскинув руки, словно приглашал внука обняться.

– Ну ты чего, Фаб? Не рад меня видеть?

Но Фабиан смотрел только на стражника, в чьих руках поблескивал клинок.

– Уйди, – бросил он чужим голосом.

Ариэлла наклонилась к сыну и быстро, взволнованно зашептала:

– Дорогой, не глупи, просто иди к себе в комнату, и мама…

Линтон не имел привычки терпеть, когда кто-то вставал на его пути, даже если это были ближайшие родственники, поэтому взял все в свои руки: наклонился, схватил внука за край рукава и потянул, чтобы прижать к себе. Пока Фабиан вырывался и выкрикивал ругательства, совсем не свойственные ребенку его возраста, Линтон кивнул стражнику. Сглотнув, тот последовал безмолвному приказу.

По коже маленького Фабиана поползло что-то черное – едва выглянуло из-под рукава и мелькнуло у ворота рубашки. Я знал эти следы так хорошо и настолько отчетливо помнил, какое чувство при этом возникает, что не упустил бы их из виду даже в полной темноте. А вот Линтону наполняющиеся божественной тьмой жилы были незнакомы, как бы сильно он ни жаждал этими силами завладеть. Потому-то он и упустил момент, когда мог все изменить.

Впрочем, знай Фабиан, что произойдет дальше, и сам захотел бы, чтобы все произошло иначе.

Линтон отлетел от него, сбитый с ног невидимой волной ярости, и врезался в комод, с которого тут же попадала куча всевозможных вещиц. Ариэлла воспользовалась секундным замешательством потенциального убийцы и выбила кинжал из его рук. Стражника Линтон выбрал, верно, не подумав. Хотя… не стоило отметать версию, что ни один из служителей короны не оказался достаточно верен королю, чтобы выполнять его приказы, несмотря ни на что. Он заколебался, оставшись без оружия, а когда увидел лежащего на полу Линтона, вовсе потерял контроль над эмоциями и просто… выбежал в коридор.

Фабиан дышал тяжело, часто, и тьма питалась его гневом, степенно расползаясь по коже. Встревоженная Ариэлла подбежала и прижала сына к груди, пытаясь успокоить, но на лице застыла гримаса боли: верно, находиться рядом с ним было непросто. Она не задавала вопросов, не боялась неизвестного недуга – значит, знала, в чем дело.

Это заметил и Линтон.

– Грязные лгуны, – выплюнул он вместе со сгустком крови, поднимаясь на ноги. – И ты, шлюха, и твой бестолковый сын. Пригрелись, пиявки, и ждали момента, когда…

– Не трогай маму! – предупредил Фабиан.

Линтон на миг отшатнулся, не узнав голос внука, а затем выпрямился и продолжил путь. Взгляд его был прикован к оружию в руках Ариэллы, и не зря – он верил, что безделушка способна вытянуть силу, которой он сможет воспользоваться. Без клинка нападать было бы глупо. Но не он один в этой комнате желал нанести удар.

Фабиан извернулся, высвободился из объятий матери и выхватил кинжал так, словно держал в руках сотни видов оружия. Поначалу Линтон улыбнулся – уж не знаю, что было у него на уме, – но, когда Фабиан двинулся в его сторону, занеся руку для удара, принялся отступать.

– Только попробуй, сосунок, – бормотал он. – Только попробуй!

Линтон мог хоть угрожать, хоть читать стихи о любви – Фабиан все равно его не слышал. В его ушах звучал только гулкий стук сердца о ребра, взбесившегося из-за переполнявшей мальчика магии. Он искрил от жажды растерзать собственного деда, зубы скрежетали, а пальцы сжимали кинжал с такой силой, что рука занемела, но он шел – твердо и уверенно, вложив в эти секунды годы ненависти из-за несправедливости, которую так явно ощущал.

Глаза его полностью заволокло тьмой. Фабиан прицелился в сердце старика и вложил в удар всю силу, как вдруг перед ним возникло лицо мамы – румяное, заплаканное, но все равно сияющее. Он всегда видел свет в ней, даже если вокруг все казались мрачными и недоброжелательными. Фабиан попытался сбиться с курса, повернуться, разжать пальцы, но ничего не вышло: намерение, подпитанное божественной магией, всегда обращалось в действие.

Острое лезвие вошло в плоть Ариэллы мягко, не встретив сопротивления, и попало точно между ребер. Они оба налетели на Линтона, но тот поспешил выбраться из-под тяжести их тел и отполз в сторону, наблюдая за тем, как из Ариэллы утекает жизнь, а из ее сына – вера в то, что все когда-нибудь наладится.

Похолодевшая рука матери коснулась щеки Фабиана.

– Все хорошо, мой мальчик, – шептала она, прерываясь на кашель. – Не плачь…

Но он рыдал что было сил, ведь был не так уж и мал – понимал, что натворил.

– Зачем ты это сделала, мама? Зачем?

– Чтобы когда-нибудь у Тэлфорда был нормальный король.

Бледные губы сомкнулись, и Ариэлла, боровшаяся с желанием закрыть глаза, наконец опустила веки.

– Мама? – тряс ее за плечи Фабиан. – Мама, очнись! МАМА!

Линтон, судя по бегающим глазам, пытался придумать, как действовать дальше. Он планировал смерть Ариэллы, в этом не возникало сомнений, и не хотел сам пачкать руки ее кровью, но убитый горем ребенок должен был появиться на сцене гораздо позже. Подойдя к Фабиану, Линтон аккуратно коснулся его плеча.

– Эй, Фаб, ты меня слышишь? – Ответа не последовало, но он продолжил: – Мы никому не скажем, что ты сделал. Если ты не скажешь, что я тут был.

Фабиан обернулся молниеносно, вперив в деда многозначительный взгляд, но промолчал. Линтон терпел примерно минуту, прежде чем посчитал это наглостью, вцепился во внука и затряс его, крикнув:

– Убогий ты мальчишка, слушай сюда!

– Это ты слушай, старик. – Голос Фабиана обволакивал комнату. Это был рык, идущий из стен, которые сжимались, загоняя Линтона в ловушку. Он чувствовал это телом, не умом, как животные знают, что пора бежать, еще до того как увидят угрозу. И замер, глядя на того, кто никогда не представлял для него опасности, со смесью страха и шока. Пальцы сами разжались, лишь бы не притрагиваться к внуку. – Тронешь меня еще раз – разорву на части. Произнесешь своими грязными губами имя матери – тоже. А теперь прочь.

Это были слова не мальчика, едва ставшего подростком и боявшегося сказать лишнего в присутствии деда. Это были ее слова – силы, жившей в нем, и возраст не стал ей помехой. Она защищала хозяина. Фабиан был на грани срыва.

– Ты, маленький поганец…

– Прочь, – повторил он громче, и на этот раз Линтон понял, что следует повиноваться. Вытащив кинжал из груди матери, Фабиан бросил его спешившему к двери деду и холодно бросил: – И зубочистку свою забери.

Боль заполнила сосуд. Большего он выдержать не смог бы – все еще ребенок.

И если из сосуда выпала лишь капля, из тела Фабиана вырвалось море магии. Вышло за берега, затопило все ближайшие дома, накрыло поля и дороги. Смотря на то, что натворил с собственной матерью, он кричал, и стены вокруг тряслись – казалось, вот-вот упадут. Кричал до изнеможения, до тех пор, пока вместе с голосом не лишился жизненных сил, но и это его не остановило – он выплеснул и божественные. Те, что бурлили в его крови с рождения. Магия вытекала по чуть-чуть, иссушивая тело юного наследника престола, и забрала с собой не только чернильные линии на коже, но даже тьму из волос и глаз.

Серебряные локоны и бледно-голубые, почти бесцветные глаза позже так поразили Линтона, что он даже не сумел выдумать небылицу, чтобы объяснить это сыну. Благо на помощь подоспела некая дама, сказав, что такое бывает из-за сильного потрясения, и ей все охотно поверили. Фабиан прежде видел ее при дворе – она всегда стояла подле Линтона, что-то нашептывая, – но не вглядывался в ее лицо. У деда было много женщин – шлюхи, ведьмы, воительницы, – нет нужды запоминать каждую. Фабиан лишь помнил, что она носила накидку с рисунком из звезд. Красивую, длинную, цвета ночного неба.

Отец на годы махнул на Фабиана рукой, посчитав его впечатлительным слабаком, не сумевшим пережить утрату матери. Он хотел вырастить воина, но какой воин боится смерти?

Вот только Фабиан ее не боялся. Он сам в каком-то смысле был смертью.

За другой из дверей нашлось еще одно воспоминание – короткое, но важное, хотя и нечеткое, будто почти забытое.

Ариэлла сидела на кровати, расчесывая длинные волосы, и в сотый раз рассказывала сыну о тех его братьях и сестрах, что он знал и что не застал. В глазах ее стояли слезы.

– Повезло, что седьмым родился ты, дорогой, – ласково произнесла она, проводя рукой по волосам сына. – Ты стал любимцем богов.

– Я предпочел бы не быть им, если бы это всех вернуло.

Да, он всегда оставался чересчур серьезным.

– Дело не в тебе, а в нашей с… семье, – запнулась Ариэлла. – У тебя тоже будет один ребенок.

– Откуда ты знаешь? – прищурился Фабиан.

– Так уж заведено.

Я вошел в следующую дверь. Знакомый зал, знакомые лица, будто все случилось уже при мне, но нет. Как выяснилось, несколько раньше.

Члены совета окружили сидящего в кресле Фабиана, нависли над ним, трясли бумажками и пером, с которого капали чернила.

– Ваше величество, нужно написать ответ!

– Вам нужно, – исправил он. – Вы и пишите.

– Но это же вам на ней жениться! Неужели не хотите узнать ее получше?

Не хотел. Фабиану было плевать настолько, что он даже не желал знать ее имени, но оно постоянно мелькало где-то вокруг – не получалось сбежать. Ему не нужна была жена, и детей он заводить не собирался – зачем тогда ему брак? Передал бы правление тому, кого счел достойным, и дело с концом. Если такого кандидата, конечно, получится найти.

С тех пор как магия, казалось, покинула его тело, он жил с надеждой, что она не вернется, но после тридцати стал ощущать внутри что-то странное. Голова начала болеть и полниться жуткими мыслями. Он не мог обрекать кого-то на столь же жалкое существование, полное сомнений и страхов, ограничений и давления. Все вокруг мечтали хоть о какой-нибудь силе, а он мечтал не иметь ее вовсе.

Людям никогда не бывает достаточно.

Я отпрянул, выныривая из омута воспоминаний, и увидел, как Вив застегивает ремешок на ноже. Прошли секунды с тех пор, как я коснулся Фабиана, но голова едва не пухла от мыслей, а руки тряслись от осознания. Он не хотел передавать силу своему ребенку. Его удивляло, что мать оказалась так жестока и пыталась сделать это, пока наконец не родила его. Но Фабиан понимал, почему она так поступила. Этот груз был ей не по силам. Фабиан скорбел по Ариэлле, и частые визиты в ее гробницу напоминали о его позоре, вине и боли. Он мог притупить эти чувства, но хотел помнить о важности своего решения.

Он защищал всех, кроме себя.

И этого человека Кьяра обвиняла в том, что он опасен?

Оскорбления зажгли горло, но я не успел заговорить.

– А ты отправила на погибель собственную дочь. Намеренно. В логово того, кого считала зверем, убийцей и проклятьем мира. – Голос Тристрама прозвучал впервые. Полный тяжести и горечи, он был тихим, но никто, уверен, не пропустил слова мимо ушей. – Чем ты лучше него?

– Лорелея была согласна на риск ради высшей цели, – тут же парировала Кьяра.

– Не ври. Ты не давала ей выбора.

Что-то мелькнуло за спиной Фабиана, и я невольно посмотрел туда, подумав, что зря дернулся так резко – казалось, даже о воздух сейчас можно высечь искру, из-за которой вспыхнет разрушительное пламя. Вивиан обходила площадь по внешнему краю, отдалившись от нас, и двигалась в сторону, с которой пришли Кьяра и Холден. Не скрывалась, не подкрадывалась – просто шла, ровно и размеренно, будто маршируя.

– Вив? – позвал я, делая несколько шагов в ее сторону.

Она не отреагировала. Тогда я попытался дотянуться до нее магией, однако попытку тут же пресекли – словно оплеуху отвесили. Тем временем Вив уже добралась до Томико и встала рядом с ней, совсем близко, неотрывно глядя в ее лицо. В тот миг даже Кьяра не смогла сделать вид, что все идет по плану. Холден, отвлекшись, наконец ослабил хватку, позволив Иветт освободиться и отбежать, чтобы спрятаться за колодцем у ближайшего дома. Все взгляды были прикованы к ним – полным противоположностям. Кожа белая, как фарфор, и темная, как шоколад, слились в рукопожатии, и я, предчувствуя дурное, задержал дыхание. Томико аккуратно обхватила ладонь Вив пальцами и приложила к своей груди, а затем ее глаза вспыхнули – всего на миг – и обратились к нам.

– Я устала, – почти прошептала она, ничуть не изменив бесстрастного выражения лица. – Все это не по мне.

И завороженная Вив, вдруг обретя нечеловеческую силу, одним ударом пробила ребра Томико, чтобы торжествующе поднять ее сердце над головой.

Тело Верховной рухнуло наземь. В ту же секунду Вив очнулась, взглянула на то, что сотворила, и отбросила сердце подальше – она не работала так грязно, не обращалась с людьми как со скотом. Подобные вещи вызывали у нее тошноту.

Томико всегда казалась мне отстраненной, однако я думал, что она искренне и глубоко погружена в работу Гептагона. Я сам был от нее далек, но никого, кроме меня, не называли язвой на славном имени Ателлы, поэтому вполне логично предполагал, что знаю чужие роли в нем. Хотя, если посмотреть на прошлые события более внимательно, ей и правда не было дела до Гептагона.

Так же, как всем – до ее смерти.

Пока Вив откашливалась, Кьяра обернулась, взглянула на Холдена, и оба кивнули.

– Разговоры ни к чему не приведут, да? – спросила Кьяра, нетерпеливо отбивая пальцами ритм по складкам накидки. – Тогда по старинке.