Лицо Вивиан наконец-то стало казаться живым, ее перестало лихорадить, пот больше не выступал крупными каплями. После прибытия в Тэлфорд я заходил к ней трижды, но так и не смог просидеть подле постели больше минуты. Теперь же, когда смерть наконец выпустила юную наемницу из цепких лап – верно, вспомнив, что та служила ей верой и правдой, – я заставил себя задержаться. В комнате пахло травами и болезнью.

Краарис следовало учесть и другую заслугу Вив: благодаря ей идея напасть на короля приходила в голову немногим, да и те по пути к замку передумывали.

Хотя простому народу Фабиан нравился, благородное население Солианских островов не испытывало искренней симпатии к своему правителю. Он мог запугивать их и сдерживать, но в заточении вырастали самые ядовитые цветы. Добрые идеи способны жить лишь на свободе. Как только недовольство достигло предела, Фабиану понадобился защитник. И в этом деле Тени не было равных – она всюду следовала за хозяином, даже если тот об этом не догадывался. Или за жертвой. Смотря за что платили.

Вот только цена оказалась слишком высока, и на этот раз платить пришлось самой Тени.

Я погладил Вив по распушившимся непослушным волосам, которые торчали в разные стороны. Смешные. Они пружинили, будто отталкивая руку, и я не стал настаивать.

– Ты ведь не посмеешь умереть, да? – прошептал я вслух, вглядываясь в бесстрастное лицо. – Еще совсем дитя…

Пухлые губы дрогнули. Внутри колыхнулось предчувствие, и я продолжил:

– Ты была ко мне добра, а я не отплатил тем же.

– Да, мог бы и поболтать со мной ради приличия, – ответил хриплый голос. Глаза Вив распахнулись, она с укором уставилась на меня. – Я только и делала, что развлекала тебя, пока ты лежал без чувств. А ты…

– А я спас тебя от неминуемой смерти.

– И я тебя.

– Квиты?

– Договорились.

Отвечать приходилось молниеносно. Пусть Вив не приставляла к моему горлу нож, казалось, в следующую же секунду она вытащит один из них из-под одеяла и метнет мне в глаз. Мы рассмеялись, но Вивиан была еще слишком слаба и закашлялась, почему-то с головой забравшись под одеяло.

– Зачем прячешься?

– Хочешь схватить мою заразу?

– Это яд, глупая, – хмыкнул я. – Кровью же мы не делимся.

Вив глянула на меня, и я заметил, что в ее глазах плескалась тревога. Я тут же раскрыл ее, почуяв неладное. Красные капли на темно-зеленой ткани едва виднелись бы, будь их несколько. Но ими оказался усыпан весь край одеяла – словно россыпь бисера выложили в причудливый восточный узор.

– Давно?

– Как очнулась. – Я взглянул на Вив с такой строгостью, что она вжала голову в плечи и спешно добавила: – Я проснулась где-то в середине ночи.

Потерев виски, я попытался успокоиться. Прежде такое уже бывало, и я знал, какие снадобья следует принимать. Восстановиться после длительного отравления непросто, но отчего-то во мне теплилась надежда, что Вивиан пройдет этот путь быстро и легко. Молодость прощала многие ошибки, почему бы ей не закрыть глаза и на эту?

Я покачал головой:

– Меня все равно не заразишь. – Вивиан прищурилась, но не стала спрашивать, в чем причина моей уверенности. Я почти скулил, хотя пытался ее отругать: – Зачем ты полезла, а? Пусть подох бы, если так суждено. Может, давно пора.

– Правда думаешь, что боги решают, когда тебе умереть? – Она приподняла одну бровь, сделав тон исключительно снисходительным. – И кто из нас глупый? Вера нужна, чтобы жить и видеть смысл и цель. Чтобы компас внутренний работал исправно. А смерть мы находим сами.

– Или нам помогают другие, – уточнил я.

Вив поджала губы. Пальцы крепче ухватились за одеяло и вновь подтянули его до лица. Я никогда не отличался любовью к детям и уж тем более к подросткам – проклятый возраст, вытаскивающий наружу худшее, – но при взгляде на Вив ощущал что-то теплое и почти отеческое. Может, так ощущалась благодарность.

– Прости, – прошептал я, чувствуя, как к горлу подступает ком. Непривычное, почти забытое слово слетело с губ с трудом, будто цепляясь за них. – Я должен был настоять, чтобы ты осталась, и не подвергать тебя опасности.

– Смеешься? – Казалось, Вив была оскорблена. – Откажи ты, я бы все равно нашла способ увязаться следом. Не рассказывай мне об опасностях, Эг. Обычно мир пугают мной, а не наоборот.

Я невольно выдвинул голову вперед.

– Как… как ты меня назвала?

Вивиан замялась и подняла взгляд к потолку, будто вспоминая, что только что сказала.

– А, это… Да я все никак не могу выдумать, как бы звать тебя покороче, а то на полном имени язык заплетается – и это на трезвую голову! Эг, Гели, Дори… не могу выбрать.

– Какая пошлость, – скривился я. – Лучше просто «многоуважаемый господин».

– Ага, щас! – Вив поднялась на локтях и вздернула подбородок. – Может, «многозаносчивая задница»?

– А Вив – это сокращение от «виверны»?

Будто позабыв о болезни, она рывком села и метнула в меня подушку. Я мысленно поблагодарил тех, кто отнял у нее ножи, но увернуться не успел. В нос ударил запах лечебных мазей. Вив улыбалась так широко, что сухие губы треснули и крошечная бусина крови упала на подбородок.

– Ну все, не переусердствуй. – Я вернул подушку на место и чуть надавил на плечо Вивиан, чтобы уложить ее в постель. – Называй как хочешь.

– До…

– Кроме Дори. И Гели.

– «Эй, ты» подойдет? – уточнила она, поиграв бровями.

Я кивнул, приготовив снадобье и поднеся его ко рту Вив. Она послушно выпила густую жидкость и, судя по всему, подавила рвотный позыв. Меня еще в детстве научили: чем действеннее лекарство, тем более мерзкое оно на вкус, и этот принцип почему-то был непоколебимее, чем любое другое знание в моей жизни.

Дождавшись, когда Вивиан уснет и перестанет бормотать всякую чушь, я вышел из ее покоев.

– Чего улыбаешься?

Я вздрогнул и прикрыл рот ладонью. Улыбался? С чего бы?

– Напугал? – неверно истолковал мою реакцию Тобиас. Он держал руки за спиной и чуть наклонился, пытаясь то ли извиниться, то ли заглянуть мне в лицо. – Думал, это я глух на одно ухо, а не ты.

Мои глаза невольно распахнулись от изумления. Вот почему он так себя вел! Почему не слышал меня на стене, когда я подкрадывался со спины. Почему стражники…

– Во время битвы за острова?

– Еще в детстве, – пожал плечами Тоб. – Но на войне получил по голове пару десятков раз, и стало хуже.

– Поэтому ты такой настырный?

– Ты каждый раз произносишь это по-разному, и я никак не пойму, хорошее это качество или нет.

Я тоже не понимал. Тобиас вызывал во мне странные чувства: поначалу хотелось использовать его, чтобы выведать секреты короля, потом я просто смирился с его присутствием, а теперь будто желал, чтобы его лицо мелькало поблизости, хотя и не нуждался в его помощи или присутствии. Стражник, который меня не защищал. Помощник, не принесший ни одной полезной вести. Один из многих людей, живущих на Солианских островах, но единственный, кто – по нелепой случайности – знал, что мои попытки курить табак всегда проваливались. Тот, кто связал нас, хотя не был исключительным. Впрочем, может, смысл именно в этом: король, чародей и наемница – и без того слишком пестрое общество. Оно нуждалось в ком-то, кто сделает все проще и приземленнее, напомнит, чем живут обычные люди. Конфликт, пустивший корни в далекой чародейской школе, Тобиаса не затрагивал, но все равно волновал. Он готов был биться, чтобы престарелые родители обрели крышу над головой, а сам он перестал жить в позоре, который по глупости на себя навлек, и вновь обрел друга.

Мы не в Эмеррейне. Вокруг нас люди, не боги. Бессильные перед магией и заговорами, но страдающие от них больше прочих. В первую очередь об этом следовало помнить Фабиану, затем – мне.

А уж вместе мы напомним остальным.

– Не скучаешь по стене?

Тобиас фыркнул так, что коридор едва не затрясся.

– А что, нравилось ко мне приходить?

– Знаешь, при первой встрече я подумал, что ты придурок, – пошутил я.

– И?..

– Да все, – пожал я плечами. – Так и думаю.

Тобиас с размаху ударил себя в грудь и рухнул на колени, изображая самый страстный поклон, что я видел.

– Я тронут, ваше сиятельство! Вы так добры ко мне, право, не стоит!

– Вы чем там занимаетесь? – послышался крик из-за двери.

Тобиас вскочил, приоткрыл ее и просунул голову в образовавшуюся щель. Что бы он ни сказал или изобразил, Вив в ответ со свистом вздохнула – не то от возмущения, не то от удивления, – и Тобиас с ехидным видом выскользнул в коридор, закрыв за собой дверь.

– Ты с ней поаккуратнее, – посоветовал я. – Всадит нож меж глаз и не поморщится.

Неожиданно мечтательная улыбка озарила его лицо, и мысли о Вив, казалось, унесли Тобиаса далеко от тэлфордского замка.

– Не боишься?

– Ну, скорее… – протянул он, дернувшись, чтобы посмотреть за плечо, но дверь оставалась неподвижной. – Знаешь, я прошел столько битв, а все равно кажется, что эта мелкая во сто крат сильнее. Я как неоперившийся птенец рядом с орлицей – по сути то же, но не могу прыгнуть выше головы.

Он почесал затылок и опустил взгляд, будто понял, что поделился чем-то лишним. Я и сам едва не отвернулся в поисках того, за что можно было бы зацепить взгляд: откровенность Тобиаса если не смущала, то уж точно сбивала с толку. Но люди так делают – говорят о чувствах. А под куполом мы с ним были равны – просто люди, встретившиеся у двери той, за кого переживали. Тобиас лишь по привычке ощущал мое превосходство; протяни он руку, я не увернусь, а пожелай ударить, может, и всю дурь из меня вышибет.

– Это нормально, – выдохнул я тихо. – Признаться, рядом с ней я чувствую себя так же.

Тобиас нерешительно поднял взгляд, но промолчал.

– Быть может, ты сможешь напомнить ей, что иногда стоит ослабить хватку. – Я подошел к Тобиасу, положил руку на его плечо и чуть задрал голову. В светло-зеленых глазах застыло отражение красных радужек. – Сможешь показать, что она не только Тень, но и Свет. Одно не существует без другого.

Тобиас смущенно улыбнулся.

– Она и без того сияет ярче солнца.

Я усмехнулся. Да видят Семеро, я желал им добра. Без сомнений, они увяжутся за нами, как только наметится встреча с Кьярой. От желания усадить их под замок пришлось отмахнуться – они прорубят себе путь наружу даже в пещере. А потом голову мне проломят за дерзость.

Той ночью тьма, клубившаяся в небесах над материком, добралась, быть может, не до Тэлфорда, но до моих снов.

В окутанной мраком комнате стояло кресло из красного дерева. Я такое уже видел – каждый день на него опускался тот, чьего одобрения я жаждал и на кого хотел равняться, полагая, что всеобщий страх означает его независимость от других. Но я ошибался.

Маркус зависел от людей больше, чем кто-либо. Ему важно было, чтобы о нем помнили и говорили, чтобы его боялись и им восхищались. А если этого не происходило, он делал все, чтобы это исправить. Поначалу я желал обратного, но вскоре невольно перенял привычки Мастера и начал пугать людей забавы ради. Это делало меня хуже в их глазах, но лучше в собственных – так я думал, опускаясь все ниже и ниже, пока не достиг дна, от которого сумел оттолкнуться.

Великий и Ужасный, Маркус Азиор – два имени, звучавших для меня одинаково. Второе произносили куда реже, да и сам Маркус старался его избегать, будто оно напоминало о чем-то, что он желал забыть. Но в минуты гнева я кричал его что было мочи, срывая голос до хрипа. Самого Мастера в эти моменты рядом, как правило, не было.

Вот и теперь он восседал в любимом кресле, глядя на меня с нескрываемым разочарованием. За годы я привык к нему, но не перестал невольно вжимать голову в плечи.

– Я говорил, – начал он; голос эхом разнесся по невидимой комнате, – что нельзя к нему привязываться. В прошлый раз я оградил тебя, но в этот… надеялся, хоть теперь ты справишься сам.

Пока я искал слова, чтобы упрекнуть Маркуса в перекладывании вины, он продолжил:

– Из-за того, что ты размяк, моя дочь теперь мертва.

– Она сама пошла на риск, подчинившись матери, – ответил я. Голос дрогнул, перешел на шепот. – Уверен, она давно поняла, что у Кьяры нет благих намерений.

– Ты знаешь ее. – Маркус звучал так, будто в этот самый момент его сердце разорвалось на мириады частиц. – Она не поняла.

– Тогда эта участь все равно должна была ее постигнуть.

Он оскалился, поднял руку с тростью, которую тьма вложила ему в руку, и с силой ударил ею об пол. Пошла рябь, зашатались предметы, очертания которых я и так едва улавливал, меня потянуло к земле, словно сами небеса давили на плечи, заставляя опуститься перед Мастером на колени. Но я еще держался.

– Ты смеешь улыбаться, пока ее пепел гуляет по миру, а душа не может упокоиться! – рычал Маркус. – Ты обрек ее на муки!

Мне с трудом удавалось сохранять самообладание, но желание устоять перед натиском Мастера было так велико, что я держался из последних сил.

– Если она и правда не отказала матери ни в одной просьбе, уверен, ей приходилось делать вещи и похуже.

– Ты обрек на погибель меня.

Я нахмурился и склонил голову набок.

– Ты делал так сотни раз.

– Я учил тебя.

– И я, как видишь, научился.

Из груди Маркуса начали вылезать похожие на щупальца тени. Они клубились, будто искали цель, которую желали поглотить, пока наконец не уставились на меня.

– Разве я просил тебя идти к Кьяре или совершал поступки, которые делали вашу встречу неизбежной? – уточнил я уже увереннее. – Это ты пошел к женщине, от любви к которой сгораешь веками, зная, что ей противен даже звук твоего имени. Ты открылся той, кто ненавидит тебя всей душой и, верно, поэтому пользовалась вашим ребенком как оружием. Я не приводил тебя в Ателлу и не стучал за тебя в дверь. Научись брать ответственность за свои ошибки.

– Моя главная ошибка – взять в ученики тебя.

Внутри похолодело. Я не питал иллюзий, что Маркус любил меня как родное дитя, не думал, что он считал меня самым способным своим учеником, – просто я был достаточно разбит, чтобы он мог собрать из осколков ту картину, которая его устроила бы. И все же от его слов мысли на миг затуманились.

– И умереть, – добавил я, пытаясь натянуть на лицо наглую ухмылку. – Как там, на той стороне? В Эмеррейн тебя, похоже, не взяли.

Маркус вскинул подбородок.

– Скоро узнаешь.

Я проснулся в поту, задыхаясь, и впервые за долгие годы заставил себя надеть что-нибудь для сна – боялся замерзнуть насмерть. Тело била крупная дрожь, я перестал чувствовать собственные пальцы, и провалиться хотя бы в легкую дрему оказалось непосильной задачей. Пришлось собраться, надеть самые теплые вещи, завалявшиеся в шкафу, и спуститься в лабораторию – там среди ночи хотя бы было чем заняться.

К удивлению, скоротать время в лабиринтах подземелья пришло в голову не только мне: на заваленном книгами и свитками столе Тристрам пытался отыскать что-то, судя по его виду, невероятно важное. Зария стояла рядом с пером в руке, в любой момент готовая записывать.

– Чем заняты? – поинтересовался я, плотнее кутаясь в накидку. Тристрам вздрогнул и заметался, будто его застали за чем-то непристойным. – Это не худшее, что вы делали на моем рабочем месте. В этот раз тебе не о чем беспокоиться.

Он громко выдохнул и усмехнулся. Зария на мое появление не отреагировала.

– Мы нашли неточность в твоих записях, – с укором заметила она. – Если допустить ее, все пойдет насмарку.

– И какую, позволь узнать?

Зария протянула мне лист, на котором я совсем недавно описал приготовление зелья, которое делал однажды для Маркуса. Писал по памяти – все снадобья держал в голове, чтобы не провоцировать воришек и не облениться самому. И прежде она меня не подводила.

– Не вижу проблемы, – произнес я, пробежавшись взглядом по знакомым строчкам.

– Здесь. – Зария ткнула в название растения обратной стороной пера. – Это слово очень старое и означает сразу несколько трав из одного семейства. Ты помнишь, какую именно использовал?

Я открыл рот, чтобы ответить, но с языка не слетело ни слова. Не помнил. Казалось, впервые я засомневался в том, на что способен мой разум, и впервые цена ошибки оказалась так высока, что я не желал делать вид, будто в этом нет моей вины.

Пришлось затолкать гордость поглубже и присоединиться к Тристраму. Зария вскинула брови, заметив мое рвение, но уже через мгновение вернулась к делу и не стала тратить время на замечания. Во времена учебы в Ателле я был бы благодарен ей за такой подход. Мы – Верховный, преподававший ботанику, и Верховный, считавшийся лучшим зельеваром – изучали свойства трав (известных со времен, когда почти все боги ходили по земле на своих двоих) так, будто видели их впервые. Тристраму потребовались часы, чтобы найти в замке солианского короля нужные книги, и еще больше времени предстояло провести, просматривая их страницы.

Мы разучились быть людьми. Забыли, что от чтения в полумраке глаза устают, а от отсутствия сна сильно ломит тело. К утру от прежнего запала осталось лишь воспоминание, и мы с трудом держали глаза открытыми – что уж говорить о внимательности и скорости.

– Вот оно! – не веря прошептал Тристрам, а затем повторил громче: – Вот оно! Я нашел!

Мы бросились к нему и горящими глазами уставились на находку. Я ощутил прилив сил, и пусть продлился он недолго, этого хватило, чтобы отыскать нужный бутылек на полках. Я внимательно рассмотрел травы, ради которых мы так рисковали, отправившись на Снеодан, и мысленно поблагодарил Семерых, что не ошибся в записях – значит, Вив пострадала не напрасно.

– Тут хватит на две порции, – подытожил я спустя потраченное на расчеты время. – Начнем сейчас или передохнем?

Зария взглянула на меня почти обиженно и принялась освобождать стол для дальнейшей работы. Раньше я скривился бы от отвращения, узнав, что придется объединить усилия с ней, но теперь это не вызывало отторжения – более того, ее помощь оказалась даже более полезной, нежели Тристрама. Дело в собранности: там, где он задумается и засомневается, Зария будет действовать решительно и точно.

– Ты прирожденная помощница, – не сдержался я.

– Будешь много болтать – зашью рот, – тут же отрезала Зария. – Уже по горло сыта твоими шутками.

– Вообще-то я совершенно искренне.

Я чуть поклонился, выражая почтение. Зария толкнула меня в плечо, чтобы вывести из равновесия, но я все равно заметил, как дрогнул краешек ее губ.

Лишь к середине дня – хотя как высоко было солнце, я мог лишь предполагать – мы разлили зелье по бутылькам. Неоднородная темно-зеленая жидкость переливалась и пузырилась, будто готовясь вот-вот вытолкнуть пробку и выбраться наружу.

Мы переглянулись. Столь многое ощущалось в этом моменте: страх перед встречей с Кьярой, усталость после бессонной ночи, удовлетворение из-за решения очередной, пусть и крошечной, проблемы. Но ярче всего – предвкушение того, что справедливость наконец восторжествует. Хотя никто не знал наверняка, на чьей стороне правда.

– Радует, что у нас есть право на ошибку, – произнес Тристрам, укладывая бутыльки по двум разным сумкам.

– Но вторую ошибку она нам не простит.