Ателла, 864 год от Седьмого Вознесения. Любой из шести миров. Вечер перед собранием, на котором зачитают письмо короля Солианских островов

Приближалось еще одно посвящение. Зелье раз за разом не получалось, я злился и проклинал Гептагон за дикарский обряд, но пытался снова и снова, не понимая, что мешает. Я давно воспылал ненавистью к тому, как сироты и нелюбимые дети приобретали почетный статус молодых чародеев, но прежде зелье всегда получалось: шаг за шагом следуя указаниям из книги, мне удавалось победить упрямство и отплатить Ателле за позволение жить в ее подземелье.

Верно говорят: как ни ограждайся от дурных мыслей, они найдут к тебе путь. Любой забор, возведенный вокруг дома, однажды покосится. Любая одежда – прохудится. Вот и мои заверения, что я делаю все верно, ведь посвящение – лишь способ сделать детей сильнее, потеряли силу. Дети умирали. Большинство из них. А те, кто забывал, через что прошел, не ценили свои жизни и полученные способности так, как следовало бы, потому что не знали, в каких муках гибли те, кому повезло чуть меньше.

Когда содержимое колбы задымилось и, вспенившись, вылилось на стол, я плюнул на все и решил бежать. Порылся в памяти, нашел забытую богами таверну на окраине Бранхолла, где никому и в голову не придет меня искать, нырнул в портал и тут же едва не захлебнулся запахом жирной пищи и перебродившего эля. Все в радиусе десяти шагов оказались настолько пьяны, что даже не обратили внимания на то, как пространство в темном углу разверзлось, впуская нового посетителя. На то и был расчет.

Я пил. Много, не чувствуя вкуса, пытаясь заглушить противный голос совести, твердящий, что я должен не бежать от Гептагона, а возглавить его, если желал что-то изменить. Только с волей Кьяры тягаться нет смысла, а терпеть поражение раз за разом, понимая, что силы тратятся впустую, – перспектива непривлекательная. Я смотрел на людей вокруг. Грязные, вонючие, но довольные, с улыбками до ушей – казалось, их ничто не заботит. Разве что хватит ли в карманах монет на еще несколько пинт.

Подозвав бегающего между столами парнишку с подносом, я хотел попросить еще пинту и для себя, но не успел сказать и слова.

– Простите, но господин вон за тем столом, – он показал на противоположный конец зала, – очень просит вас к нему подойти.

– Откуда в этом месте взялся такой вежливый работник? – хмыкнул я.

– Мне только что хорошо заплатили, – честно признался парень, чуть кланяясь.

– Тогда придется вернуть деньги. Подходить к твоему господину я не собираюсь.

Он спорить не стал – снова откланялся и ушел. Я пристально вгляделся в того, кто так жаждал знакомства, но его черты расплывались. Виднелся только красный мундир, будто у представителя элитного войска, и странной формы шляпа. Когда пинта со стуком опустилась на стол, я вздрогнул: несколько капель эля попали мне в глаз.

– От господина, – бросил парень, исчезая в толпе.

Я молча принялся пить, надеясь, что мое равнодушие отпугнет заглянувшего в эту дыру богача. Постоянные гости таверны не пропустят мимо рта ни капли, что уж говорить о том, чтобы подарить кому-то целую пинту. Значит, ему что-то нужно. А я не хотел в это влезать.

Когда от вида движущихся объектов – а в таверне никто не сидел на месте – начало мутить, я уставился на свой стол. Казалось, собранные вместе доски разъезжаются, и, в какой-то момент правда испугавшись этого, я схватился за его края, пытаясь удержать все на своих местах.

– Ваше сиятельство, вы в порядке? – прозвучало над головой. – Позвольте представиться: барон…

– Баронам тут не место, – буркнул я, не поднимая глаз.

– Признаться, я ждал вас. Слышал, вы сюда захаживаете. У меня есть проблема весьма… деликатного характера, как раз из тех, с которыми вы обычно имеете дело.

– Если нужно убить дитя в чьем-то чреве…

– Вы проницательны!

– А вы отвратительны! – выкрикнул я низко, будто прежним, уже почти забытым голосом, и вскочил с места. – Попридержите то, что у вас в штанах, если не хотите, чтобы девка понесла! Неужели это так сложно?

Барон оторопел, стал оглядываться по сторонам, будто кто-то из присутствующих в силах был его осудить. Никто и ухом не повел – разговоры в таком тоне случались здесь так часто, что превратились в привычный шум.

– Это ваша работа, – процедил он сквозь зубы, – и вам за нее очень щедро платят.

– Моя работа – детей воспитывать, а не убивать. Я один из Верховных, забыли?

– Вы и сами забываете об этом в моменты нужды.

Я разразился криком – бесцельным, отчаянным. Он был прав: ради денег, которые, впрочем, вовсе мне не нужны, ради спасения от скуки, ради… ради чего на самом деле? Ощущения, что я кому-то нужен? Что кто-то помнит обо мне, ищет встречи, считает, что лишь я способен его спасти? Мерзость. Низость. Многие жизни в обмен на ту, что все равно не обретет смысла.

Я рванул с места, прошел через стойку с бутылками, схватил что-то крепкое и, еле сконцентрировавшись, юркнул в разлом, чтобы оказаться в родном подземелье. Холодные стены встретили привычным равнодушием. Уютное, но неприветливое место, стоит покинуть его хоть на миг, остывает и теряет жизненные силы. Впрочем, как и его хозяин.

Пойло в бутылке быстро кончилось, и я взял из запасов еще. К горлу подступало, но я упорно продолжал, пока это чувство и остальные не исчезли. Все вокруг кружилось и качалось, но тело онемело. Я лежал без движения и без сна, который почему-то опаздывал на долгожданную встречу, и взгляд как раз падал на лестницу, когда на ней появилась Лорелея. Она прикрыла ладонью нос, прокашлялась и, увидев бардак на столе, тяжело вздохнула.

– Зелье, как я понимаю, не готово, – произнесла она.

– Я не… кхм… мог…

– Боги, да ты так говорить разучишься!

Лорелея сделала ко мне несколько шагов, видно, собираясь убедиться, что я в отвратительном состоянии, но на полпути остановилась и сморщилась.

– Неудивительно, что мать в тебе разочарована… – протянула она не то злорадно, не то жалостливо: разбирать оттенки голоса в тот момент я был неспособен.

И смог выдавить в ответ лишь:

– Плевать.

Мне она матерью не была. Отчего же считаться с ее мнением?

– Счастье, что твоя мать этого не застала. Ты бы разбил ей сердце.

Разбил бы, без сомнений. И продолжал разбивать – сотням другим матерей.

– Уходи. – Голос дрожал, эхом отдавался от стен. – И не суди.

– Не то что?

– Не то найдется причина осудить тебя.

Лорелея хмыкнула и растворилась в воздухе – излюбленный прием этой семейки. Еще пару минут я тихо посмеивался, пытаясь вообразить их семьей на самом деле: как они пьют чай за одним столом, как Кьяра режет свежеиспеченный пирог, как Лорелею прижимают к груди и хвалят за успехи… Что ж, небылицы хорошо помогают заснуть.

Проснувшись, я долго не поднимал век, а сделав это, какое-то время не мог ничего разглядеть. Перед глазами стояла мутная пелена. Впрочем, учитывая все, что прошлым вечером оказалось в моем желудке, не стоило удивляться, если зрение испортилось навеки. К сожалению, вскоре пелена схлынула. Я опустил ногу на пол, задел одну из оставленных там бутылок, и она с оглушительным звоном упала. В голове загудело, к горлу подступил ком – из узкого горлышка вылились остатки вина, вызвавшие нехарактерную для меня реакцию. Усилий воли хватало только на то, чтобы сдержать порыв и не захлебнуться в собственном позоре.

Дверь хлопнула, тяжелые шаги звучали все ближе, пока надо мной не нависло крупное лицо, обрамленное каштановыми волосами. Брови сдвинуты к переносице, взгляд недовольный. Он мог выпить со мной, но всегда злился, обнаружив меня в таком состоянии.

– Через несколько минут начнется совет, – как бы невзначай произнес Тристрам.

– И какое мне дело?

– Ты в совете.

– Я в дерьме, – отчеканил я по слогам. – Не знаю, может, и в прямом смысле… Тебе как, не пахнет?

Желваки на щетинистых щеках заходили. Тристрам тяжело вздохнул и на всякий случай отошел в сторону.

– Тебе обязательно это делать?

– Что именно? – невинно уточнил я, садясь. – Напиваться вусмерть или не желать убивать детей?

– Не…

– Обязательно.

Я был уверен – Тристраму эта тема дастся нелегко. Он старался избегать ее, отпугивать даже малейшие мысли о ней, чтобы не чувствовать вины. «Таковы правила, и мы должны им подчиняться. Так сложилось. Иначе им не обрести силу».

– Мне это тоже не нравится, – вдруг выдал он. Я распахнул глаза от неожиданности и тут же ощутил боль в висках. – И я думаю, как с этим бороться, правда. Но такие вещи не случаются в одночасье. Нужно найти другой путь.

Воодушевление тут же улетучилось. Если собственные редкие порывы к восстановлению справедливости я считал резко проснувшейся совестью, то Тристрам был для меня ее телесным воплощением, сутью Гептагона, образом великодушного волшебника из детских сказок. Тем, на кого в мечтах о честной жизни я и не думал равняться.

И он тоже мирился с порядком вещей.

– У нас было много лет, Тристрам. И мы все еще не сдвинулись с мертвой точки.

Он потупил взгляд, запустил руку в волосы. Следующие слова прозвучали так, словно Тристрам спросил ради приличия, уже зная ответ – и потому же он произнес их уже на лестнице, сделав несколько шагов наверх.

– Ты идешь?

– Поспеши, не то опоздаешь, – бросил я, вновь ложась на спину. – И передай, что зелье будет к вечеру.

Хорошо. Раз так, я попробую вести себя как прежде, хоть все и утверждали, что это неправильно и вредит всему сущему.

Прошлым вечером я дал слабину. Снял маску, которая, как думал, давно ко мне приросла. Но жить с ней гораздо проще, поэтому впредь я постараюсь туже привязывать ее к лицу. Не стоит слишком переживать о других, если тебе самому от этого только хуже.

* * *

Стражник ворвался в комнату без стука и с характерным лязгом лат. Я не стал оборачиваться. Стоял у окна, разглядывая освободившийся от снега Тэлфорд, и на самом-то деле ждал, когда кто-нибудь придет: стекшиеся к воротам люди и пар из-за городских стен возвещали о нежданных гостях.

– Ваше сиятельство, прошу простить! – Стражник еле дышал. – На пристань прибыли мужчина и женщина, но они не желают входить в город, пока вы с ними не поговорите.

– Я? – Я нахмурился, предполагая, кого могу увидеть на причале. – Почему не его величество?

– Сказали… сказали… О Семеро, мне обязательно повторять?

Я обернулся. Стражник переступал с ноги на ногу, смотрел в сторону, прятал руки за спину. Любопытство снедало меня.

– Обязательно.

– Сказали… – он замялся, – что им нужен заносчивый старик без единой морщины, а не юнец с седой головой.

Улыбку сдержать не вышло. Я тут же схватил одежду, укутался в меховую накидку и выбежал в коридор. За спиной звучало тяжелое дыхание и шарканье ног по полу.

– Королю это не передавай, – бросил я через плечо. – Но про гостей расскажи.

Больше за мной никто не следовал.

В разгар зимы ни единой снежинки. Тэлфорд наконец вспомнил, что находится южнее материка, и земли напитались влагой, а люди снова вышли на улицы, перестав бояться холодной гибели. Дорога казалась бесконечной, хотя ворота виднелись из любой точки моего пути. Огромные, чуть приоткрытые, обещающие что-то либо воодушевляющее, либо смертельно опасное – и все равно желанное.

Перед лицом вдруг выросла фигура – крепкая, с мечом наперевес и нагловатой улыбкой.

– Куда бежишь, принцесса?

– Уйди, настырный, сшибу.

– Силенок не хватит, – ухмыльнулся Тобиас, но все же сделал шаг в сторону.

– Я и без магии могу тебе навалять.

Ни на миг не возникло сомнений, что он увяжется за мной – так и случилось. Поначалу шагал молча, подстроившись под мой ритм, хотя его ноги явно были длиннее, а шаг – шире; потом стал тяжело вздыхать, будто жеманная дама. Я решил, что больше не выдержу его тщетных попыток придумать тему для разговора.

– Ты, кстати, где шляешься? – Сощурившись, я повернул к нему голову. – Помнится, ты значишься моим личным стражником.

– Помнится, ты передал, что больше в моей помощи не нуждаешься, – не растерялся он.

– После отказа Вив ты так же быстро сдался?

Тобиас запнулся, закашлялся, едва устоял на ногах и, держась за грудь, попытался сделать вид, что вопрос ничуть его не тронул.

– Нет, – наконец вымолвил он, – с женщинами я и правда настырный.

– Только не напоминай об этом королю. Похоже, они сдружились.

Он поджал губы, будто уже не раз думал об этом. Но я не считал, что ситуация с невестой Фабиана повторится – видов на Вивиан, насколько мог судить, король не имел. Скорее хотел защитить, уберечь. И, похоже, рад был видеть ее счастливой – а если причиной тому стал Тобиас, поводов переживать нет. Но смущать его все же оказалось забавно.

Стражники у ворот чуть поклонились, приветствуя меня, и жестом указали в сторону пирса. Меня ждут. Они постоянно переговаривались и оглядывались, пытаясь выяснить, что происходит по ту сторону ворот, но я приказал закрыть их и ни за что не открывать, пока не постучу трижды. Тобиас хотел проследовать за мной, но я и ему запретил.

– Найди короля и попроси ждать в переговорной. Не приду к заходу солнца – значит, мертв.

Испуг сверкнул в его глазах – Тобиас понял, что все гораздо серьезнее, чем могло показаться. Он сломя голову помчался в замок, исчезнув из виду.

Ворота захлопнулись. Две фигуры в длинных темных плащах и капюшонах, скрывающих лица, ждали на пирсе. Если это кто-то из сторонников Кьяры, я мог погибнуть в любой момент. И пусть с каждым шагом, отдаляющим меня от городских стен, я чувствовал взрывы сил в разных участках тела, истосковавшегося по ощущению своего превосходства, этого могло не хватить, чтобы противостоять сразу двум Верховным. Силы наши почти равны, но развивали мы их в разных направлениях, поэтому и боль доставлять умели разную.

Я двигался медленно, пытаясь магией дотянуться до гостей столичного острова и понять, с кем имею дело. Но как только невидимые щупальца приблизились к накидке, мужские – а затем и женские – руки поднялись к капюшону, чтобы скинуть завесу тайны.

Тристрам улыбался виновато, будто сквозь боль. Не медведь – щенок, с неискоренимой любовью смотрящий на ладонь обидчика. Я тут же бросил попытки проверить его, предугадать намерения и, быстро преодолев разделявшее нас расстояние, бросился в объятия его могучих рук. Кожей к его коже я не притронулся, так что отгонять неожиданный порыв не стал.

– Ты прав, – похлопывая меня по спине, шептал Тристрам, – ты всегда был прав.

По груди разлилось тепло. Он увидел то, что видел я: ни капли благородства, которое Кьяра так отчаянно пыталась воспитать в учениках, не нашлось в ее собственной душе. Она упивалась тем же, чем и другие тираны, – властью. И хотела того же – большего могущества.

Зария почти фыркнула.

– Меня можешь не обнимать.

– Он и не собирался, – ответил за меня Тристрам.

Я сделал два шага назад. Мы с Зарией обменялись сдержанными кивками. Как Тристраму удалось заставить эту женщину прибыть мне на помощь – вопрос, ответ на который слышать, скорее всего, не захочется. Но, пожалуй, я впервые был по-настоящему рад видеть Зарию. Даже лицо ее не казалось таким пренебрежительно строгим, каким я привык видеть его на заседаниях совета.

Удивительные настали времена.

Она внимательно всматривалась в городские стены за моей спиной, словно пытаясь что-то отыскать.

– Ты окружил остров барьером? Весь?

– Пришлось.

– Нет, это нам пришлось тащиться сюда на корабле, вместо того чтобы быстро и незаметно улизнуть. А ты… Боги, как тебе удалось?

Я усмехнулся и промолчал, наверняка заставив ее воображать самые страшные вещи, которыми можно усилить магию. В то, что жертвоприношения богам имеют смысл, я не верил, но в родных землях Зарии их ставили превыше всего.

Я махнул рукой, призывая чародеев проследовать к воротам.

– Ты примешь нас тут? – неуверенно спросил Тристрам.

– Это следует спросить у короля, – пожал плечами я. – Он уже ждет.

– Нет… ты примешь нас?

Я замедлил шаг.

– Мы поступили… скверно. – Он с трудом подбирал слова. – Не следовало слепо верить Кьяре. Конечно, я понимал, что она не всегда права, но думал, что действует только в интересах Гептагона, и…

– Он хочет сказать, что мы были неправы, жалеем и хотим все исправить, – не выдержала Зария.

Отчего-то я испытал странное, давно не свойственное мне чувство – смущение. И вместо благодарности выдал:

– Полагаю, непросто было оставить учеников.

– С ними она ничего не сделает. Хотя, конечно, перепугает, если снова будет бегать по школе с криками, что ей нужно найти Лорелею, хотя та бежит следом.

Тристрам врезался в мою спину. Внутри я весь съежился, пытаясь представить, как рассказать о том, что произошло после моего освобождения. Как бы Зария и Тристрам ни злились на Кьяру, мой поступок непростителен: жизнь Верховного за жизнь какого-то там короля – обмен неравноценный, почти преступная глупость. И по голове меня за это не погладят.

– Да… – Чуть дрожащей рукой почесывая шею, я возобновил шаг и постарался уйти вперед, чтобы оттянуть момент, когда увижу их лица. – По дороге мне нужно кое-что вам рассказать.

* * *

Фабиан ожидал нас, кругами ходя по переговорной, и как только мы вошли, низко поклонился гостям. Они растерялись – нечасто короли встречали их с таким почтением.

– Я доставил вам много неудобств… когда-то, – нахмурившись, обронил Фабиан. – Прошу простить.

Тристрам взглянул на Зарию, затем снова на короля.

– Разве?

– Об этом я еще не успел рассказать, – объяснил я им обоим.

– Оу… – Фабиан выпрямился, пригладил смявшуюся одежду и занял свое место во главе круглого стола. – Что ж, извинения все равно пригодятся. Присаживайтесь.

Я огляделся. Там стояло всего три стула – видно, король, уже восседавший на одном из них, редко использовал переговорную по назначению. Ко второму направился Тристрам. Я поспешил занять третий, но, едва отодвинув его, ощутил на плече властный нажим знакомой руки.

– Не уступишь даме место?

– Мне больше нравилось, когда ты притворялась мужчиной.

– Яйца у меня и сейчас побольше твоих.

Вив, стоящая за спиной короля, где я уже почти перестал ее замечать, присвистнула:

– А она мне нравится!

Я отодвинул стул, чтобы помочь Зарии сесть, и она, словно не заметив в действиях издевки, приняла жест. Фабиан беззастенчиво разглядывал Верховных, они так же требовательно изучали его. Я встал напротив короля, положив ладони на стол, и принялся за рассказ с самого начала: с того, что, по словам Холдена, случалось с миром раньше и из-за чего повторялось, а также признался, что в этот раз все происходило иначе. Причин этого я не знал – мог лишь предполагать, что ненароком запустил цепочку событий, которые привели к изменениям.

– Я все еще не понимаю, как прежде моя любовь к Иветт могла быть так сильна, – сокрушался Фабиан. – Это всегда был расчет.

– Если Лорелея изредка подменяла Иветт, это все объясняет. – Тристраму разговор давался непросто. Мысль о том, что его соратница, та самая невинная и воздушная Лорелея, могла ввязаться в нечто подобное, верно, не укладывалась в голове. – Когда кто-то из Гептагона пытался выяснить, не внушают ли вам, ваше величество, чувства, Лорелея попросту возвращалась в свое тело, а Иветт преспокойно проходила проверку. Они контролировали ситуацию с обеих сторон. Но зачем…

– Вы не замечали странностей в ее поведении?

– Не сказал бы.

– Замечала, – вмешалась Зария решительно. – Несколько месяцев назад она отказалась проводить занятие, сослалась на плохое самочувствие.

Фабиан поднял на меня взгляд, и я поспешил объяснить:

– Чародеи вроде нас не болеют. Если кто-то и прикован к постели, это следствие ран или магического воздействия.

– А потом я встретила ее в коридоре, поздоровалась, а она… прошла мимо, – продолжала Зария. – И взгляд у нее иногда был какой-то пустой, юный. Думала, что схожу с ума, раз вижу там то детское озорство, то тоску. В глазах Лорелеи вековой опыт, выдержка.

– Ты так… внимательна. – Тристрам тяжело вдохнул, поправил густые кудри. – Мне и в голову не приходило. Я так привык ко всему, что перестал оглядываться. Дальше носа своего не видел.

Не выдержав, я хмыкнул:

– Гадкий малый.

Но, озабоченные насущными проблемами, они, к счастью, не заметили. Была одна деталь, которая объяснила бы все, и я уточнил:

– Несколько месяцев назад – это когда?

– После того как ты уехал. – В голосе Зарии зазвенели хорошо знакомые мне нотки гнева. – Помню, я подумала, что атмосфера в школе поменялась, но решила, это из-за твоего отъезда.

– Скучала?

– Дышать стало легче, – съязвила она.

Я глянул на Вив. Она еле сдерживала смех и, поймав мой взгляд, отвернулась. Король покачал головой, будто говоря не обращать внимания. Даже если когда-то я захотел бы проучить наемницу за насмешку, те времена остались в прошлом.

– Это… мерзко. – Тристрам почти выплюнул эти слова. В глазах блестела влага. Казалось, все его убеждения в одночасье рухнули, и он чувствовал себя обманутым, покинутым. – Она заставила собственную дочь раз за разом соблазнять мужчину…

– Если смотреть на вещи так, этим занимается большинство матерей, – тихо вставил Фабиан. Но Тристрам продолжал:

– …чтобы разрушить мир до основания. И ради чего? Ради призрачной надежды спасти хоть кого-то и прослыть героиней?

Фабиан гулко сглотнул. Взгляд затуманился, будто перед ним пронеслись воображаемые сцены его бесчинств. Я помнил их отчетливо, но уже перестал считать настоящими – не верил, что человек, сидящий на троне Солианских островов, способен на подобное. Даже после того, что я видел в этом мире, после всплесков силы и случившегося с Дювалем. Минутные слабости, порывы защитить – не то же самое, что ненависть ко всему живому. В тех же грехах можно было бы обвинить меня, причем стократно. Но использовать этот аргумент в защиту Фабиана мешала одна деталь – в отличие от него, у меня попросту не хватило бы сил, чтобы уничтожить целый мир.

– Неважно, что заставило ее так поступить. – Я шел вдоль стола, пока не занял место возле короля. – Нужно ее остановить.

– Тебя совсем не трогает, что ты жил во лжи? – обронил потускневший Тристрам.

– Для меня истинная суть Кьяры никогда не была секретом.

Он потер виски и опустил голову, стукнувшись лбом о гладкое дерево. Зария невзначай придвинулась, как бы устраиваясь удобнее, и, кажется, коснулась его колена – я отвернулся, будто увидел нечто неприличное, вроде поцелуя тех, кто прежде казался непорочным.

– Ему непросто это дается, – негромко произнесла Зария, глядя почему-то на Фабиана, а не на меня.

– Я тоже еще не свыкся с тем, что узнал. Но верю Эгельдору.

– И я. – Она опустила голову. – По какой-то причине.

Тристрам заерзал и вдруг вскочил на ноги. Глаза его покраснели, губы сжались в тонкую линию, но поза кричала, что он полон решимости и готов на подвиги. Не смог избавиться от образа храброго великодушного чародея и дать себе хоть минуту для сожалений на виду у других. Он измучит себя позже – в темноте, оставшись наедине с собой, чтобы никому и в голову не пришло, что он способен на подобные ошибки. По крайней мере, это было бы в его характере.

– Нужно составить подробный план, обсудить возможные действия Кьяры и придумать, как разумно на них отреагировать, – проголосил Тристрам. – Она любит заставать врасплох. То, что мы жили с ней бок о бок столько лет, должно помочь.

– Они тоже жили с нами. И у них преимущество – они знали, что им надо наблюдать, знали, к чему именно присмотреться.

– Но мы с ними никогда не воевали, – вставила Зария, и уголки ее губ невольно дрогнули. – Им неизвестно, на что мы способны, если прижать нас к стене.

Вивиан сняла с пояса кинжал и показательно поигралась с ним, крутя и подкидывая. Фабиан обратил на нее взгляд, улыбнулся почти по-отечески, с теплом, которое редко вспыхивало в его ледяных глазах. Даже залом меж бровей, ставший привычной частью его образа, почти разгладился.

– Ты можешь идти, – сказал он ей, пока Тристрам и Зария отвлеклись друг на друга. – Разговор предстоит долгий. Тобиас, должно быть, заждался.

Вивиан обиженно фыркнула, задирая подбородок и складывая руки на груди.

– Нет-нет, я останусь. – И добавила с ноткой не то насмешки, не то восхищения: – Никогда не видела столько заучек разом.