Три дня в открытом море прошли как один: мы дремали на тюках с сизалем, жевали сухие кукурузные лепёшки и пили воду, которую капитан отпускал скупо, но без обид. Он не лез к нам с вопросами, мы не лезли к нему. Идеальное соседство.

На четвёртое утро береговая линия Юкатана показалась на горизонте. Сначала возник смутный, нечёткий силуэт, потом узнаваемые очертания причалов и белых стен порта. Шхуна замедлила ход, лавируя между мелководными отмелями, и вскоре мы ткнулись носом в деревянный пирс, где уже суетились грузчики и таможенные чиновники.

— Прибыли, — сказал капитан, сплёвывая за борт. — Выгружайтесь, у вас три часа, пока я получаю разрешение на разгрузку.

Я поднялся на палубу, окинул взглядом порт. Прогрессо жил своей суетливой жизнью: пароходы, баркасы, крики торговок, звон монет, запах рыбы, соли и дешёвого рома. Идеальное место, чтобы затеряться.

— Педро, Пончо, — позвал я, и они подошли, хмурые, но готовые ко всему. — Мы расстаёмся здесь. Вы следуете к асьенде Чоколь, а я еду дальше.

Педро нахмурился.

— Без тебя?

— Да, как и договаривались, — подтвердил я. — Скажете арендаторам и управляющим, что я вернусь, и проверю каждого. Они должны привести дела в порядок, объясниться по каждой потраченной монете и подготовить отчёт. Передайте всем, что хозяин настроен серьезно, и за беспредел ждет кара. Припугните, но не перегибайте. Главное, чтобы они перестали думать, что асьенда бесхозная. Если начнут сомневаться, скажите, что я прислал вас вперёд, а сам задержался в Мериде по делам. Пусть думают, что я уже рядом, а я приеду, как смогу, может, через месяц или через два, а может и через полгода, пусть гадают.

— А если потребуют доказательств? — спросил Пончо, поправляя ремень с мачете.

— Вот они, мой револьвер. Покажете его, и все сомнения исчезнут, у меня их два, и один я могу отдать вам для демонстрации моих намерений, ведь слова и страх творят чудеса.

Пончо взял из моих рук револьвер и спрятал его за пояс.

— Мы поняли, сеньор.

— Держитесь вместе. В случае опасности уходите в джунгли, к своим. Я вернусь, как только разберусь со своими делами на Кубе, в США не поплыву. Не лезьте в драку без нужды, но и не давайте себя в обиду.

Мы обнялись по-мужски, коротко и крепко. Я провожал их взглядом, пока они не смешались с толпой на пирсе, скрывшись между бочками и телегами, и только тогда я, развернувшись, отправился обратно.

— Ну что, — обратился я к капитану, подходя к трапу. — Есть у тебя знакомый, кто возьмёт меня до Кубы?

Капитан усмехнулся, показав золотой зуб, и махнул рукой в сторону стоящего на рейде парохода с высокой трубой.

— Вон тот, «Эстрелла дель Сур». Идёт до Гаваны с грузом сахара, её капитан мой кум. Скажи, что от меня, и он возьмёт тебя за половину цены, и не спрашивай про документы, у него совесть короткая.

Я кивнул и отправился к пароходу. С капитаном я договорился быстро, и уже через час стоял на палубе «Эстреллы», вдыхая запах угля и патоки. Пароход оказался стар, но ходок, его машина гудела ровно и мощно, и через сутки мы вышли в открытое море, взяв курс на восток. Так я начал новый 1891 год, неожиданно для самого себя.

Гавана встретила меня цветущими бульварами, пальмами и запахом кофе, там я провёл несколько дней. Отмылся от дорожной грязи, переоделся в приличный сюртук, купленный у местного портного, и изменил внешность: сбрил щетину, зачесал волосы назад, надел очки в тонкой оправе. В общем, превратился в зрелого и богатого идальго — отличный способ казаться старше и почтеннее.

Теперь я был не Эрнесто де ла Барра, беглый убийца, и не Барра-Юм, дикий вождь, а сеньор Рамон Меркадер, коммерсант из Буэнос-Айреса, направляющийся в Нью-Йорк для заключения торговых контрактов. Револьвер остался спрятан в вещах, винтовку полковника Мандрагона я уложил в длинный футляр для гитары, чтобы никто не задавал вопросов, а оставшиеся вещи уместились в небольшой дорожный чемодан.

По приезду в Гавану я отправил в адрес отца Антонио телеграмму, короткую и ёмкую, как выстрел.

«Падре, я жив, нахожусь в Гаване. Жду от вас человека, что поможет мне в Нью-Йорке по интересующему меня человеку. Полное его имя я знаю, как и вы, но нужны детали. Эрнесто».

* * *

Телеграмма пришла на следующий день, когда падре Антонио только закончил утреннюю мессу. Послушник, запыхавшийся от быстрой ходьбы, протянул ему бумажный листок с чёткими буквами, отпечатанными на машинке. Старый священник взял послание дрожащими пальцами, пробежал глазами, и на его лице, обычно бесстрастном, мелькнула тень удовлетворения.

«Падре, я жив, нахожусь в Гаване. Жду от вас человека, что поможет мне в Нью-Йорке по интересующему меня мистеру. Полное его имя я знаю, как и вы, но нужны детали. Эрнесто».

Падре перечитал телеграмму дважды, затем аккуратно сложил её и бережно спрятал в карман сутаны. Он отошёл к окну и стал рассматривать монастырский двор, где послушники поливали апельсиновые деревья. На лице его застыла лёгкая, почти незаметная улыбка, та, которую он позволял себе только в минуты полного одиночества.

— Жив, — прошептал он одними губами. — Мальчик жив, и уже в Гаване. Быстрее, чем я думал.

Он провёл рукой по лицу, убирая усталость, и в его голове уже начали выстраиваться планы. Эрнесто нужен человек в Нью-Йорке, и не просто телохранитель или переводчик, а тот, кто знает город, его законы, его теневые стороны. Тот, кто не вызовет подозрений, но при этом сможет незаметно провести Эрнесто по нужным адресам.

Падре Антонио прошёлся по келье, останавливаясь у распятия, и мысленно перебирал кандидатуры. Нужен хитрый и шустрый, знающий город и не боящийся грязной работы, и тут он вспомнил о журналисте Лесли Фрэнке. Его как-то допросил Эрнесто, выудив много чего об Эвансе, а после оставил в живых. Журналист смертельно боялся Эрнесто, что уже не удивляло падре. Поэтому Фрэнк Лесли лучший кандидат в помощь Эрнесто, такой, если и предаст, то не сразу и сто раз подумает, стоит ли оно того.

В глазах журналиста де ла Барра являлся не просто убийцей, а носителем чего-то сверхъестественного, настоящим дьяволом, который может проникнуть в любую голову и вывернуть её наизнанку.

Падре решил, что Фрэнк станет идеальным кандидатом на роль помощника Эрнесто. Он американец, говорит на родном языке, знает Нью-Йорк как свои пять пальцев. Работал на Эванса, значит, хорошо знает его привычки, его жильё, его людей. И главное, что он не предаст, потому что до смерти боится Эрнесто и знает, что в случае предательства его ждёт не просто смерть, а что-то худшее.

Падре подошёл к столу, взял серебряный колокольчик и позвонил. Через минуту в дверь бесшумно вошёл помощник, молодой монах с острыми чертами лица и быстрыми глазами, по имени брат Лукас.

— Слушаю, падре.

— Мне нужен адвокат Педро Ганадо, — сказал Антонио, не повышая голоса. — Ты знаешь, где его найти?

— Знаю, падре, но не уверен, не в отъезде ли он сейчас.

— Узнай, найди и привези ко мне. Это срочно. Если он станет упираться, скажи, что речь идёт о его душе.

Брат Лукас кивнул и бесшумно исчез.

На следующий день, ближе к вечеру, Педро Ганадо уже стоял перед падре Антонио, нервно теребя поля своего сомбреро.

— Падре, — начал он, пытаясь улыбнуться, — я, право, не ожидал такой чести. Чем обязан?

— Садись, Педро, — сказал Антонио, указав на стул. — Разговор короткий. Ты же помнишь журналиста по имени Фрэнк Лесли?

Адвокат вздрогнул, и улыбка сползла с его лица.

— Фрэнк? Гринго-журналист? Да, знаю, и вы понимаете, что я знаю его. Он работал на Эванса какое-то время, потом перестал, вроде как. Какое-то время он жил в Мериде, но потом след его потерялся, кажется, он вернулся в США. Здесь ему делать больше нечего, одни долги. Фактически, он сбежал обратно.

— Понятно, мне нужно знать, где он сейчас. Точный адрес, привычки, места, где он бывает. Ты ведь дружил с ним?

— Дружил? — хрипло рассмеялся Ганадо. — Падре, этот человек стал ходячей паранойей. Последнее время он никому не доверял, даже себе. Мы встречались несколько раз в кафе, обсуждали дела Эванса, обменивались документами и слухами. Ничего серьёзного.

— Но ты знаешь, где он живёт? Где он может остановиться в Нью-Йорке? Ты единственный, кто может мне помочь.

Адвокат заерзал на стуле, теребя шляпу.

— Падре, это может оказаться опасным. Фрэнк, человек Эванса, даже если он сбежал. Если я скажу вам, где он, и об этом узнают…

— Никто не узнает, — перебил Антонио, и его голос стал тише, но твёрже. — Я даю тебе слово, Педро. И ты знаешь, что моё слово священника для тебя дороже, чем обещания любого банкира.

Ганадо вздохнул, вытер вспотевший лоб и достал из кармана потёртый блокнот.

— Да, святой отец, я знаю. Он живёт в Нью-Йорке, на улице Бликер, 43. Снимает комнату над пекарней. Время от времени появляется в таверне «У Кэтти», где собираются такие же, как он, бумагомаратели и проходимцы. Он всегда по уши в долгах и постоянно ищет лёгкие деньги. Если предложить ему хорошую сумму, он продаст и собственную мать. Мы с ним разговаривали, я даже получил один раз от него телеграмму, потом он пропал. Может, его уже нет в живых или он переехал в другой город. Это мне неизвестно, всё, что знал, я сказал.

— Это мне и нужно, — сказал падре, забирая блокнот и переписывая адрес. — Ты свободен. И, Педро… — он поднял глаза на адвоката, — если ты решишь предупредить Фрэнка или Эванса о нашем разговоре…

— Я не такой дурак, падре, — быстро ответил адвокат. — Я люблю свою жизнь, и мои дочери учатся в женском монастыре, падре. Я этого не забываю.

— Рад, что ты все понимаешь, не беспокойся о них, они всегда будут сыты и обласканы там.

— Спасибо, падре, — адвокат поклонился и выскользнул за дверь, оставив падре одного в тишине кельи.

Настоятель перечитал адрес несколько раз, затем сжёг бумажку в пепельнице, глядя, как пламя пожирает неровные строчки. Так, на всякий случай, привычка, выработанная годами.

— Значит, Бликер, 43, — пробормотал он, обращаясь к стене. — Скоро ты получишь нового соседа, Лесли. И, да поможет тебе Господь, если ты решишь сделать глупость.

Он подошёл к столу и написал короткое письмо Эрнесто о том, где искать Фрэнка, как с ним связаться и чего от него ждать. Затем запечатал его сургучом и отдал послушнику для отправки в Гавану ближайшим пароходом.

— Ну, что ж, — прошептал он, — теперь всё зависит от тебя, Эрнесто. Бог тебе в помощь! — он перекрестился, подошёл к распятию и опустился на колени, начав читать молитву не за спасение души, а за успех дела, которое он считал святым для себя.

* * *

Я ждал ответного письма или телеграммы целую неделю, объехав за это время почти всю Кубу. Ездил я по ней не просто так, а с целью рассмотреть все самому, в преддверии событий, что с ней произойдут не далее, как через семь лет. Да, кажется, в 1898-м возникнет некий инцидент с США, после которого начнётся война с Испанией, в результате чего Куба отойдёт к Штатам.

Конкретной даты и точного года я не помнил, мог и ошибиться, но сам факт не являлся для меня секретом. Слышал я об этом ещё в школе, да о Кубе каждый советский мальчишка был наслышан, так что, её история тайной никогда не являлась. А раз я всё равно приплыл сюда, так почему не ознакомиться с Кубой поближе, если есть возможность⁈

Деньги у меня имелись. Останавливался я в недорогих гостиницах, осторожничая при этом, так что поездка вышла не очень дорогой. Вернувшись в Гавану, я получил письмо на главпочтамте до востребования, и, прочитав его, удовлетворённо кивнул собственным мыслям. Что же, пора ехать.

На следующий день я уже стоял на палубе трансатлантического парохода «Колумбия», смотрел, как уплывают вдаль огни Кубы, и думал о том, что впереди меня ждёт огромный город, где меня никто не знает, но там живёт человек, который держит в руках мою судьбу. Черная вода клубилась за бортом, и ветер дул мне в лицо, солёный и холодный. Впереди ждет Нью-Йорк и очередная партия смертельной игры под названием жизнь.

Письмо от падре Антонио я перечитал раз пять, пока пароход шёл через Карибское море к Флориде. В нём оказалось всё, что меня интересовало: адрес Фрэнка Лесли, его привычки, слабости и предупреждение: «Не доверяй ему, но используй». Предупреждение казалось излишним, ведь я знал этого журналюгу намного лучше, чем падре, причем, не от чужих людей, а из личного опыта.

Кроме того, меня устраивал Фрэнк, я с ним сталкивался, знал его, и странно, что забыл об этой кандидатуре, ведь надеялся его использовать в будущем, но как-то не подумал, а вот падре подумал и нашёл его. Лесли работал на Эванса, хорошо знал его офис, людей, распорядок. И, что важнее всего, Фрэнк боялся меня, а страх — хороший поводок, надёжнее денег.

Нью-Йорк встретил меня туманом и грохотом. Пароход медленно вползал в гавань мимо статуи Свободы, которая плыла в серой дымке, как призрак. Я стоял у борта, сжимая в руке чемодан с винтовкой, и чувствовал себя чужим в этом городе, огромном, шумном, кишащем людьми, которые говорили на языке, которого я почти не знал.

Сойти на берег оказалось проще, чем я думал. Никто не проверял документы, никто не задавал вопросов, и вскоре толпа матросов, носильщиков и пассажиров поглотила меня. Я вышел на причал, смешавшись со всеми, и быстро пошёл на выход. Уже за пределами порта я нанял извозчика и, назвав адрес, как можно правильнее, отправился в путь.

Улица Бликер оказалась узкой, грязной, заставленной телегами и бочками, а дом №43 — двухэтажным, но при этом старым и обшарпанным, как вонючий бродяга. Пекарня, что располагалась на первом этаже, вся пропахла дрожжами и жжёным сахаром, но этот запах забивала вонь, доносящаяся с верхнего этажа. На втором этаже здания находилось несколько комнат, сдаваемых помесячно, где селились явно не богатые жильцы. В какой именно жил Фрэнк, я не знал, и решил действовать наугад. Поднявшись по скрипучей лестнице, я постучал в наиболее обшарпанную дверь.

Дверь долго не открывалась, из-за неё не доносилось ни звука, но я настойчиво постучал ещё, чувствуя, что нахожусь на верном пути. Наконец в глубине комнаты зародился какой-то звук, послышалось шарканье ног, и вскоре дверь резко распахнулась передо мной.

Открыл её сам Фрэнк. Он выглядел бледнее, чем в Мериде, с глубокими, тёмными кругами под глазами и нервным тиком на левой щеке. Он явно страдал алкогольной зависимостью, если чем не хуже. Увидев меня, он побелел ещё сильнее и отшатнулся, едва не вырвав дверь.

— Ты… — выдохнул он. — Ты жив!

— Как видишь, — сказал я, переступая порог. — Не пригласишь?

Он посторонился, пропуская меня внутрь. Комната оказалась крохотной, заваленной газетами, пустыми бутылками и всяким хламом. Пахло табаком, дешёвым виски и ещё чем-то, слабо уловимым и непонятным, что присуще жилью опустившихся людей. Я сел на единственный стул, положил чемодан с ружьём на колени и посмотрел на Фрэнка.

— Вижу, дела у тебя идут не очень. Разругался с Эвансом или задолжал ему кучу зелени, так и не выполнив задания?

Фрэнк нервно засмеялся, провёл рукой по лицу и рухнул на кровать.

— Зачем ты здесь, де ла Барра? Зачем ты приехал прямо в логово своего врага? Это ведь самоубийство!

— Это моё дело, — ответил я. — Я прошёл многое из того, что тебе даже не снилось в твоих алкогольных кошмарах, — я кивнул на пустые бутылки, разбросанные в изобилии по полу, — а они к тебе приходят, наверное, часто. Кстати, могу дать совет, как пьянеть быстро и от малых доз. Есть такая поговорка у русских: водка без пива — деньги на ветер. Берёшь сто грамм виски, вливаешь в пол-литра пива, и всё, ты в алкогольном экстазе.

— Дрянной у тебя совет, как и ты сам, идальго. Я помню, как ты меня отравил тогда, в Кампече.

— Ну, какой есть, — пожал я плечами. — Для кого-то я чмо, а для кого-то — мачо. Мне всё равно, что ты обо мне думаешь. Все люди разные: есть красивые, есть безобразные. Так что, не тебе меня судить, Фрэнк, и вообще, я здесь по делу. Напаивать тебя эликсиром правды я не собираюсь, ты мне для другого нужен. Я хочу предложить небольшую сделку, очень выгодную для тебя. Может, ты и выйдешь из запоя ради денег, или нет — не знаю. Что скажешь?

— Вот оно как, — протянул Фрэнк и, привстав с кровати, потянулся к бутылке, стоявшей на прикроватной тумбочке, но та оказалась пуста, и он с досадой швырнул её в угол. Бутылка, жалобно звякнув, закатилась и легла в углу немым укором, её донышко напоследок сверкнуло в лучах закатного солнца и тут же бессильно потухло.

Я глянул в небольшое окно под самым потолком и вновь обратил взгляд на Фрэнка.

— Ну, так как, готов сотрудничать? Обещаю, это будет тебе выгодно.

— Выгодно? Не верю я тебе, мексиканец. Тебе убить меня, как мне глотнуть алкогольного пойла. Ты стал ещё хуже, чем в прошлый раз.

Я пожал плечами и вспомнил, что в небольшом чемодане, помимо личных вещей, лежала недопитая бутылка текилы, захваченная так, на всякий случай. Пил я мало, так что, бутылка оставалась наполненной более, чем наполовину.

— Держи! Промочи горло, станет легче.

Лесли подозрительно взглянул на меня, потом на бутылку, недоверчиво понюхал горлышко, откупорил, налил в стакан и снова понюхал.

— Ты добавил туда что-то?

— Нет, я сам пил. Могу выпить с тобой.

— Пей, иначе не поверю.

— Давай стакан.

— А ты с горла пей.

— Хорошо, — усмехнулся я и, запрокинув бутылку, сделал два полных глотка, после чего вернул её на стол, громко выдохнув.

Фрэнк тут же выпил свой стакан, затем наполнил его снова и выпил ещё половину.

— Хэх, я прямо стал чувствовать себя лучше.

Я не стал отвечать, потому что сам чувствовал себя хуже, я действительно добавил кое-что в текилу, но пришлось рисковать. Моему здоровью это пойло не навредит, оно просто развязывает язык, но, сделав два глотка, я выпил в лучшем случае грамм пятьдесят, а журналист выпил уже как минимум сто и собирался выпить ещё.

— Мне нужна информация о мистере Эвансе.

— Эвансе? Как неожиданно, — хохотнул журналист и залпом допил текилу. — А зачем тебе? Я же уже рассказал о нём в прошлый раз более, чем много.

— Я помню и даже записал, но книжку потерял. Осталось только то, что запомнил. Но меня не интересуют его биржевые махинации или сделки с землёй, меня интересует, где он живёт и подобные сведения. И я готов заплатить.

— Сколько? Мои услуги стоят дорого, — Фрэнк вновь наполнил свой стакан, но отпил меньше четверти, приняв позу уважающего себя бизнесмена, что не вязалось ни с его видом, ни с видом кровати, на которой он валялся.

— Для начала я готов дать тебе сто песо.

— Сто песо? Мы в Нью-Йорке, парень, а не в Мехико!

— Хорошо, пусть будет сто долларов.

— Клади на стол!

Я хмыкнул, полез во внутренний карман и выудил бумажник. Десять хрустких купюр по десять долларов каждая легли на стол.

— Золото и серебро не таскаю, тяжёлое оно, а у меня и так вещей с собой много, — кивнул я на оба чемодана.

— И что ты там везёшь, идальго?

— Барахло личное, да редкости разные, что здесь продам.

— Ясно. Ну, что ж, спрашивай. Я на него уже давно не работаю, он содрал с меня штраф и выкинул на обочину жизни. Вот я и прозябаю. Так что, спрашивай.

— Расскажи мне о нём всё, что знаешь: где живёт, где бывает, куда ездит, что у него за семья. Расскажешь и забудешь, что меня видел, а я тебя.

Фрэнк хмыкнул, выпил текилу, задумчиво посмотрел на оставшуюся в бутылке жидкость, затем откинулся на кровать и долго молчал, глядя в потолок, справляясь с опьянением. Потом тяжело вздохнул и заговорил.

— Эванс… он не просто банкир, он настоящий центр. Все нити идут к нему: торговля оружием, сизаль, политика в Мексике. Он знает многих из Конгресса, и у него есть люди на каждом углу.

— Я догадываюсь, — сказал я, — но я и не собираюсь идти к нему через парадную дверь.

Фрэнк снова засмеялся, хрипло, безнадёжно.

— Тогда слушай. Я расскажу тебе, где он спит, где ест, когда выходит из офиса и кто его охраняет. Но если он узнает, что я тебе это рассказал, меня убьют.

— Не волнуйся. Если он узнает, что ты мне всё рассказал, то меня тоже убьют.

Фрэнк глупо рассмеялся, на него уже начинало действовать зелье. Да и на меня тоже, но совсем слабо. Отсмеявшись, он налил себе остатки текилы и стал рассказывать. Говорил долго, сбивчиво, перескакивая с одного на другое, но я слушал внимательно, запоминая каждую деталь, пока он не замолк.

Допив остатки текилы, он окончательно захмелел и, упав обратно на кровать, отрубился. Пожав плечами, я оставил ему сто долларов и, подхватив свои вещи, вышел из комнаты, плотно притворив за собой дверь. Я ещё наведаюсь к Фрэнку, но уже не сегодня.

Проверю, не сдаст ли он меня Эвансу, это нелегко узнать, но я попытаюсь, а дальше стану действовать по обстоятельствам. К тому моменту, как я вышел из комнаты, в голове у меня уже имелся план. Грязный, рискованный, почти безумный. Но… почему нет⁈

Нью-Йоркская ночь встретила меня сыростью и запахом угля. Я спустился по скрипучей лестнице, вышел на улицу Бликер и остановился, вдыхая воздух — смесь запахов от конных экипажей, дыма из труб и чего-то сладкого, доносящегося из пекарни.

В кармане лежал клочок бумаги, на котором я набросал карандашом адрес Эванса — особняк на Пятой авеню, прямо напротив парка. Сорок пять минут ходьбы от этого района или пятнадцать минут на извозчике. Я выбрал извозчика, так как идти с вещами слишком тяжело. Проехав мимо особняка, я оглядел его из повозки и проехал дальше, почти на другой конец города, где остановился в какой-то непритязательной гостинице.

Оставив в ней вещи, вышел прогуляться. Я шёл, заложив руки в карманы, и старался выглядеть как местный: сюртук, купленный на Кубе, шляпа, надвинутая на глаза. Вокруг горели газовые фонари, их жёлтый свет дробился в отблесках мокрых мостовых. Прохожие спешили по своим делам: клерки, рабочие, запоздалые гуляки. Никто не смотрел на меня, никто не интересовался чужим лицом.

План, который я набросал в голове, был прост, как всё гениальное: найти лазейку. У Эванса есть семья, жена и двое детей, которые каждую субботу ездят в загородный дом. Есть охранники, но их всего двое, и они не всегда сопровождают Эванса. Есть слуги, которых, наверное, можно подкупить, и есть старая привычка банкира. По утрам, ровно в семь, он выходит на прогулку вокруг парка, без охраны, с одной тростью и собакой. Правда, если верить Лесли, в трости скрыт клинок, а собака мастиф, что одним своим видом может отпугнуть любого грабителя, но это детали. Не исключено, что Эванс берет с собой и револьвер.

Парк — идеальное место, где можно подойти, представиться, сказать несколько слов и уйти, если уж мне приспичит с ним поговорить, как снимают в дешёвых боевиках. Посмотрим, это один из вариантов решения проблемы, а пока нужно озаботиться слежкой и поиском дополнительной информации.

А ещё меня занимал вопрос: сдаст ли меня Лесли? Думаю, что вряд ли, хотя, получив от меня сто долларов, он может решиться на получение тысячи за свои услуги от Эванса. Да, такое возможно, но моя интуиция молчала на этот счёт, скорее всего, он просто побоится, а может, также хочет отомстить Эвансу, как и я. Ведь мы с ним изгои, и оба это понимаем, он о себе ясно и чётко, а обо мне опосредованно, но зная достаточно для того, чтобы сделать правильные выводы.

Что же касается поиска меня всеми остальными, то, в конце концов, кому есть дело до Рамона Меркадера? Очередной нищий мексиканец, что приехал по своим делам в Нью-Йорк, в надежде прославиться или заработать денег. Тут таких тысячи, самых разных, и я стану одним из них, ведь я люблю быть, как все…