Три дня в лесу дались мне тяжелее, чем я предполагал. Без еды, с одной флягой воды, под жужжанием непрекращающегося гнуса. Я сидел под деревом, считал часы и вспоминал всё, что натворил. Убийства. Ложь. Бегство. Может, эти языческие обряды и не смывают грехов, но они точно дают время для размышлений. А думать было о чём, однако виноватым себя я не считал, как, наверное, многие, оказавшись на моём месте.

На четвёртый день я поймал петуха и курицу, мне их оставили в плетёной клетке на краю селения, перерезал горло каждому и окропил кровью землю, как велел Иш-Мас. Потом вернулся в селение. Грязный, голодный, исцарапанный, но на удивление спокойный.

Ишчель ждала меня у входа в дом вождя. Она не бросилась мне на шею, только взяла за руку и повела к реке, где я смог вымыться.

— Ты сильно похудел, — сказала она, глядя, как я смываю с себя грязь.

— Зато теперь я чист перед твоими богами, — ответил я.

Она улыбнулась. Впервые за эти дни.

Свадьбу назначили на утро следующего дня. Меня разбудили затемно, две старухи из рода вождя принесли мне новую одежду: белые штаны из грубого хлопка, такую же рубаху и пояс, расшитый красными нитями. На шею повесили ожерелье из зёрен какао и маленьких раковин, знак того, что я теперь связан с этим местом.

— Иди, — сказала одна из старух, — стой у большого костра и не двигайся, пока не позовут.

Двор перед домом вождя был утрамбован и посыпан лепестками цветов. В центре горел костёр, дым от которого тянулся вверх, к ещё бледному небу. Вокруг собралось всё селение: женщины с детьми, воины с раскрашенными лицами, старики. Иш-Мас стоял у костра в длинном плаще из перьев и держал в руках пучок горящих трав.

Кан-Хой-Читам подошёл ко мне, взял за плечо и подвёл к жрецу.

— Ты, Барра-Юм, креол, но ты принял наше очищение и принёс дары. Ты обещал защищать нашу дочь? — спросил он громко, чтобы слышали все.

— Обещал, — ответил я.

— Ты обещал кормить её и не поднимать на неё руку?

— Обещал.

— Ты обещал, что твои дети станут говорить на нашем языке?

Я на секунду замер. Этого я не обещал, но, поймав взгляд Ишчель, стоявшей в толпе в белом платье с красной каймой, кивнул.

— Обещаю.

Старейшины одобрительно загудели. Иш-Мас поднял руки и начал петь, монотонно, заунывно, призывая богов земли и неба, дождя и кукурузы. Ему вторили женщины, и их голоса сливались в странный, гипнотический хор.

Потом из толпы вывели Ишчель. Она шла босиком, и при каждом её шаге кто-то из женщин бросал ей под ноги маисовые зёрна, чтобы жизнь оказалась сытной. Волосы её были распущены, в них вплетены белые цветы. Лицо раскрашено красной и жёлтой глиной — знак невинности.

Она встала напротив меня, и мы взялись за руки. Жрец обвязал наши запястья одной верёвкой, толстой, из волокон агавы, и начал водить нас вокруг костра. Сначала медленно, потом быстрее, под удары барабана. Три круга. Пять. Семь.

На седьмом круге он остановился и перерезал верёвку ножом из обсидиана. Половину бросил в огонь, половину отдал Ишчель.

— Теперь вы связаны не только здесь, — сказал он, указывая на землю, — но и здесь, — он коснулся моего и её лба. — Боги видели. Люди видели. Она твоя жена. Ты её муж.

Ишчель подняла на меня глаза, и в них стояли слёзы, но не горя, а счастья. Я наклонился и поцеловал её, впервые по-настоящему, при всех, и никто не засмеялся, не отвернулся. Только барабаны забили сильнее, и женщины запели громче.

Потом был пир. Жареные игуаны и местный парнокопытный, лепёшки с бобами, какао с перцем и мёдом, какой-то хмельной напиток из перебродившей кукурузы, от которого у меня зашумело в голове (лучше бы текилу пил). Мои люди: Пабло, Педро, Кан Эк сидели рядом, тоже пьяные и смеющиеся. Даже Иш-Мас улыбался, пусть и криво, в ответ на протянутую ему флягу с ромом.

Когда стемнело, Ишчель взяла меня за руку и повела в мой дом. Мы шли медленно, и я чувствовал, как дрожит её ладонь в моей.

— Ты не пожалеешь? — спросил я.

— Я ждала тебя полтора года, Барра-Юм, — ответила она. — Я не пожалею.

В доме горела свеча. На циновке лежали свежие листья и цветы. Она сама развязала пояс на платье, и её одеяние упало к ногам. Я посмотрел на неё, уже не на подростка, а на девушку, и понял, что поступаю правильно.

За стенами пели барабаны, где-то в джунглях кричала ночная птица. А я обнимал Ишчель, и мне казалось, что весь этот долгий кровавый путь, от Мехико до сельвы, я проделал не зря.

Упругая девичья грудь ткнулась в меня, возбуждая своей приятной наготой. Я обнял Ишчель и стал целовать её губы, лаская волосы, плечи, спину, и опускал руки всё ниже, к двум округлостям, что так приятно ложатся в мужские ладони. Едва оторвавшись от её губ, я переключился на её тело, давая ей возможность загореться страстью, чего легко добился и, дав ей скатиться в любовное безумие, отдался ей сам.

А потом была тишина. Только тяжёлое дыхание, стук сердец и запах, её запах, смешанный с дымом очага и сухими травами, разбросанными по циновке. Ишчель лежала у меня на груди, её пальцы чертили какие-то узоры на моей коже, и я чувствовал, как её тело ещё вздрагивает от пережитого.

— Барра-Юм, — прошептала она, не поднимая головы.

— Ммм?

— Я боялась, что станет больно. Но это было… похоже на огонь, который не жжёт, а согревает изнутри.

Я усмехнулся и поцеловал её в макушку.

— Это потому, что мы любим друг друга, — сказал я. — Без любви огонь жжёт, а с любовью только греет. И зови меня Эрнесто, а не Барра-Юм.

Она приподнялась, опираясь на локти, и заглянула мне в глаза. В сумраке дома её глаза блестели, как у кошки, каким-то внутренним огнём.

— А ты веришь, что любовь может длиться вечно?

— Не знаю, — честно ответил я, — но я готов попробовать.

Она снова опустила голову мне на грудь и закрыла глаза. Я лежал, смотрел в потолок из пальмовых листьев и слушал, как за стеной шумят джунгли. Где-то там, далеко, остались Мехико, погони, кровь и страх. Здесь и сейчас была только она.

— Завтра я покажу тебе свои секретные тропы, — пробормотала Ишчель сквозь сон. — Там, где растут самые сладкие плоды…

Я не ответил, она уже заснула, и я провёл рукой по её лицу, убирая с него жёсткие волосы, потом опустил голову на мягкий валик из шерсти неведомого животного и тут же провалился в глубокий сон.

Проснулся я от того, что кто-то легонько тронул меня за плечо. В доме было ещё темно, только в щели между пальмовыми листьями пробивался серый предрассветный свет. Ишчель сидела рядом на корточках, уже одетая, в той самой белой рубахе с красной каймой, но без пояса, босая. Волосы её были небрежно собраны в узел и несколько прядей падали на лицо.

— Ты спишь, Барра-Юм? — спросила она шёпотом.

— Теперь нет, — прошептал я в ответ и потянулся к ней.

Она увернулась, но мягко, без страха.

— Нам нужно встретить солнце. Так делают все жёны в нашем племени в первое утро после свадьбы. Иначе злые духи могут войти в дом.

Я вздохнул, сел на циновку, потёр лицо. Голова была тяжёлой после вчерашнего кукурузного напитка, но внутри царил странный покой, как после долгой бури.

— Хорошо, — сказал я. — Веди.

Она взяла меня за руку, и мы вышли из дома. Роса ещё не высохла, и босые ноги оставляли тёмные следы на утрамбованной земле. Селение спало, только кое-где дымились вчерашние костры да собаки повизгивали во сне.

Ишчель привела меня к краю селения, остановившись возле огромного плоского камня, поросшего мхом. Камень смотрел на восток, туда, где небо уже начинало розоветь.

— Садись, — сказала она, и мы сели рядом, плечом к плечу. Я обнял её за талию, и она прижалась ко мне, положив голову на плечо.

Мы молчали, глядя, как из тьмы рождается новый день. Первыми запели птицы: сначала одна, потом другая, потом сотни. Потом где-то далеко в джунглях заорал обезьяний ревун, и его поддержала вся стая. Ветер потянул с востока свежий, влажный поток, несущий запах цветов и гниющих листьев.

— Солнце идёт, — прошептала Ишчель.

Край огненного диска показался из-за зелёной стены, и мир мгновенно залился золотом. Я почувствовал тепло на лице, закрыл глаза и на секунду представил, что всё это не сон, не временное убежище, а настоящая жизнь. Та, в которой я не бегу, не стреляю, не оглядываюсь через плечо.

Ишчель повернулась ко мне, взяла моё лицо в ладони и поцеловала, долго, не торопясь, будто пробуя на вкус.

— Теперь мы настоящие муж и жена, — сказала она. — Боги видели.

— Боги видели, — повторил я и поцеловал её в ответ.

Вернувшись в дом, я полез в свой походный мешок, тот самый, с которым не расставался с самого Мехико. На самом дне, завёрнутое в кусок замши, лежало то, что я берёг для этого дня.

Ишчель сидела на циновке, поджав ноги, и наблюдала за мной с любопытством.

— Что ты ищешь?

— Нечто, что принадлежало моей матери, — ответил я, не оборачиваясь. — А до неё — её матери. И её матери до неё. Говорят, это кольцо носили ещё женщины в моём роду, когда испанцы только пришли на эту землю.

Я нашёл свёрток, развернул его и достал кольцо. Оно было тяжёлым, из старого золота, с тёмным налётом, его не чистили много лет. На гладкой внешней стороне не имелось никаких надписей, только с внутренней, почти стёртая временем, пробивалась гравировка, имя, которого я уже не мог разобрать, и год: 1583.

— Это тебе, — сказал я, протягивая кольцо Ишчель.

Она взяла его осторожно, двумя пальцами, и поднесла к лицу. Глаза её расширились.

— Золото? Настоящее золото?

— Да. Самое настоящее. Моя бабка говорила, что в нём заговор, кто наденет его от чистого сердца, тот будет счастлив в любви. Я не знаю, правда ли это, но…

— Но ты хочешь проверить, — закончила она за меня и улыбнулась. — Твоя бабка была мудрой женщиной, Барра-Юм. Даже если заговор не сработает, я всё равно буду носить его всегда.

Она надела кольцо на безымянный палец правой руки. Золото тускло блеснуло на её смуглой коже. Кольцо оказалось немного великовато, но Ишчель не обратила на это внимания, она смотрела на него, как на чудо.

— Спасибо, — прошептала она. — Никто никогда не дарил мне ничего подобного.

— Ты — моя жена, — сказал я просто. — Ты заслуживаешь большего.

Она снова поцеловала меня, на этот раз быстро, и выбежала из дома, чтобы показать кольцо подружкам. Я остался сидеть на циновке, слушая, как её звонкий смех разносится по всему селению, и впервые за много месяцев улыбнулся, не криво, не насмешливо, а по-настоящему, от души.

Медовый месяц пролетел незаметно, подарив мне много прекрасных эмоций и действительного наслаждения юной женой. Ишчель ничего пока не умела, но старалась изо всех сил, отчего её даже приходилось сдерживать. Цену её страсти я понял чуть позже, когда вернулся с очередной вылазки против индейцев-крусоб: она набросилась на меня с такой жадностью, будто мы не виделись годы, а не недели.

Ишчель хотела ребёнка от меня, и как можно быстрее, что же, её можно понять. В этом племени дети — это не только радость, но и сила, и продолжение рода, и залог того, что тебя не забудут, когда ты уйдёшь в землю.

Через три месяца я стал военным вождём, а через полгода совершил вылазку против контрабандистов, что решили напасть на наше селение. Не ушёл никто. Мы перебили их всех, до единого, а их товар — ружья и порох забрали себе. Крусоб стали бояться нас, а мы всё расширяли и расширяли зону влияния, заключая союзы с другими племенами, враждебными крусоб, и переманивая на свою сторону их селения.

Кан-Хой-Читам, старый вождь, глядя на мои успехи, только радовался и говорил, что боги не зря привели белого человека в их лес. Я так и не понял до конца, хвала это или насмешка, но я делал своё дело и защищал тех, кто стал мне семьёй. О своих дальнейших планах я не говорил, не желая пугать людей заранее.

А через год Ишчель родила мне дочь, которую мы назвали Мария.

Роды оказались тяжёлыми. Ишчель мучилась почти сутки, и я сидел у входа в дом, сжимая винчестер, готовый стрелять в любого, кто посмеет помешать старухам-повитухам. Когда, наконец, раздался тонкий, пронзительный крик, я едва не рухнул на землю от облегчения.

Старуха вышла с ребёнком на руках, красным, сморщенным, но живым, и протянула его мне. Я взял свою дочь впервые в жизни, и у меня задрожали руки, и хоть в прошлой жизни у меня были дети, но здесь всё оказалось по-другому. Ишчель, уставшая, бледная, но счастливая, приподнялась на циновке и улыбнулась.

— Мы назовём её Мария, — сказал я, глядя на дочь, — просто Мария.

Ишчель нахмурилась, она хотела дать ребенку индейское имя, связанное с богиней луны, но потом посмотрела на девочку и смягчилась.

— Мария, — повторила она, пробуя слово на вкус. — Странное имя для нашего племени. Но если ты так хочешь… пусть будет Мария, ведь это имя принадлежит твоей вере.

Она протянула руки, и я отдал ей дочь. Ишчель прижала девочку к груди, и та сразу затихла, прильнув к материнскому теплу.

— Она научится говорить на двух языках, — сказала Ишчель. — На языке отца и на языке матери, и будет сильной, как воин.

— Как её мать, — усмехнулся я и поцеловал жену в лоб.

Вождь Кан-Хой-Читам заглянул в дом, узнал, что родилась девочка, и одобрительно кивнул.

— Хорошо. Девочка — это будущие воины для наших сыновей. Пусть растёт здоровой.

Он ушёл, и мы остались втроём: я, Ишчель и маленькая Мария, завёрнутая в специально сделанные лично мною пелёнки, ведь индейцы не знали, что это и как ими пользоваться.

Через несколько дней, по обычаю майя, мы провели обряд наречения. Жрец Иш-Мас окропил девочку водой с лепестками цветов, прочитал заклинания и дал ей второе имя — Иш-Мария-Кан, что значило «Мария, дочь неба». Я не возражал. Пусть у неё будет два имени: одно для моего мира, другое для её.

Кан Эк принёс мне на ладони горсть кукурузных зёрен и сказал.

— Брось их в огонь. Это для того, чтобы она никогда не знала голода.

Я бросил, зёрна вспыхнули, и старый воин одобрительно хмыкнул.

Я смотрел на дочь и думал о том, что у неё, возможно, окажется совсем другая жизнь. Лет до десяти она будет расти здесь, под пологом джунглей, и знать только сельву, реку и любовь своих родителей. Может, это и есть то самое счастье, которого я так долго искал.

Но счастье, как и всё хорошее, заканчивается слишком быстро. Война в сельве шла полным ходом, и всё труднее было понять, кто с кем воевал и в чьём союзе находился. Несмотря на мои попытки связаться с Вальядолидом, получалось это плохо. Пару раз я смог отправить весточки падре, а получил от него только одну, что неудивительно.

В голову закрадывались разные мысли, в том числе и плохие, о том, что у меня нет больше асьенды, теперь она принадлежит церкви. А с другой стороны, какая мне разница, если я закрыл себя в сельве и вырваться отсюда окажется очень большой удачей. Да и вообще, на слишком многое уже завязался, пока я нужен церкви, они помогают мне, а когда перестану быть им полезным, то… то они уберут меня. Всё просто. Поэтому всерьёз я ни на какую помощь не рассчитывал, а имевшиеся у меня деньги тратил на покупку продовольствия и оружия.

Я даже смог договориться с контрабандистами, заключив с ними перемирие или, проще говоря, пакт о ненападении. Я, со своей стороны, не нападал на их караваны с оружием или на их дровосеков, а они продавали мне оружие. Именно мне, а не Верховному вождю, так как деньги я платил свои и искал другие возможности для покупки оружия. Впрочем, винтовок хватало, а вот боеприпасы к ним взять в сельве было неоткуда, кроме как купить.

Ближайшая цель моя казалась простой, как три копейки: взять власть в сельве, чтобы потом подмять под себя индейцев-крусоб, а затем выставить условия уже собственно Мексике. Но с этим всё окажется намного сложнее, и интрига, если таковая случится, всегда пойдет на грани фола, поэтому я делал всё для того, чтобы усилить ишканхи и ослабить крусоб, но не так, чтобы они уж совсем проиграли, воюя на два фронта. Это уже ни к чему. Мне ещё другие проблемы нужно решить за это время, и я их решу обязательно.

А пока я постепенно создавал небольшие боевые группы, сходные с пятёрками и боевыми тройками, для войны в джунглях, а чтобы заставить крусоб пойти именно на мои условия, придумал одну весьма наглядную для них вещь.

Я приказал своим людям не убивать пленных крусоб на месте, а приводить их в селение живыми. Сначала они не поняли, зачем это нужно, но я объяснил, что мёртвый враг — это всего лишь труп, который разлагается в джунглях и о котором через день забывают. А живой пленник, если с ним обойтись правильно, становится посланием.

Я выбрал трёх самых крепких и самых напуганных из тех, кого мы захватили в последней стычке. Им вырезали на спинах знак ишканхи, тот самый, что я видел на тотемных столбах в селении, но не глубоко, чтобы они не истекли кровью, а потом отпустили на все четыре стороны, предварительно накормив и дав воды.

— Идите, — сказал я через переводчика-индейца, — и расскажите своим, что видели. Скажите, что Барра-Юм не убивает тех, кто сдаётся. Но тех, кто продолжает воевать, он будет сжигать на кострах. И не просто сжигать, а сжигать перед лицом их женщин и детей, чтобы те запомнили, как выглядит огонь, который пожирает гордых воинов.

Моя тактика не сразу, но принесла свои плоды: через неделю в наше селение пришли двое индейцев из вражеского племени и попросили перемирия. Я принял их, угостил какао и объявил, что ишканхи не воюют с теми, кто не воюет против них. Если крусоб перестанут нападать на наши селения и станут пропускать наши отряды через свою территорию, мы не тронем их женщин и детей.

Это была уловка, и я знал, что крусоб тоже это понимают. Но война в джунглях — это не битва армий, а битва нервов: кто дольше выдержит и не сломается первым.

А пока я продолжал расширять зону влияния. Мы заключили союз ещё с двумя племенами, и теперь под моим командованием находилось почти триста воинов, немного для армии, но достаточно для ведения партизанской войны. Мои пятёрки и тройки действовали как ножи: быстро, тихо, смертоносно. Они нападали на отряды крусоб, уходили в чащу и исчезали, оставляя после себя только трупы.

Падре Антонио сейчас находился страшно далеко от меня и мало что знал обо мне или вообще ничего не знал, слишком большие расстояния и мало возможностей отправить весточку. Он ждал, когда я вернусь к делу Эванса, но я не торопился. У меня сейчас имелись жена, дочь, племя, которое начало считать меня своим. Я впервые за долгие годы чувствовал себя не беглецом, а человеком, который строит что-то своё.

Но я знал, что скоро это закончится: слишком много нитей вели ко мне, и когда они сойдутся в одной точке, мне придётся выбирать: либо сельва и семья, либо будущее, которое тянет меня вперёд, а не прозябать здесь, в джунглях. Джунгли я воспринимал как далёкий гарнизон, где приехавший лейтенант начинает свою долгую карьеру, стремясь стать генералом. Генералом Карамба, гм.

А пока я сидел у костра, держал на коленях спящую Марию и слушал, как Ишчель поёт колыбельную на языке майя. Я думал о том, что война в джунглях — это не только смерть и кровь, это ещё и жизнь, которая продолжается вопреки всему, жизнь не на жизнь, а насмерть, такие уж здесь правила.