После ухода Эрнесто падре Антонио откинулся в кресле и долго сидел неподвижно, глядя на закрытую дверь, за которой только что исчез его сын. Сын, который не знал, что падре его отец. Сын, который считал себя сиротой, выжившим в эпидемию холеры, усыновлённый семьёй де ла Барра. Сын, которого он отдал на воспитание своим дальним родственникам, потому что не мог оставить его при себе, так как священник не мог иметь детей, особенно в Мексике, где церковь и государство следили за каждым шагом служителей алтаря.

Падре отбросил в сторону гусиное перо, которым по давней привычке правил бумаги, и провёл рукой по лицу, чувствуя, как от напряжения дрожат пальцы. Этот разговор выбил его из колеи. Он снова не смог сказать правду, ту самую, которую скрывал двадцать три года. Он струсил, как трусил каждый раз, когда смотрел в глаза собственному сыну. Что же, тогда пусть за него всё скажет бумага. Бумага не дрожит, не сомневается, не боится. Она скроет его переживания и нетвердый голос, и выдаст только факты.

У падре имелось завещание, в котором упоминался Эрнесто, но этого явно недостаточно. Он должен сказать сыну правду о том, что его настоящая фамилия не де ла Барра, а де Ланда. Что его мать была итальянкой, которую падре встретил в Риме, когда учился в Григорианском университете. Он был молод, она прекрасна, и между ними вспыхнула любовь, которую он не мог и не хотел сдерживать.

Она родила ему сына, но священник не имел возможности растить его при себе. Он забрал мальчика, когда тому исполнилось всего два года, пообещав матери, что он вырастет в достатке и безопасности, и отдал его своим дальним родственникам — семье де ла Барра, которые как раз искали наследника после гибели старших сыновей. Они усыновили мальчика, дали ему свою фамилию и никогда не сообщали ему правды.

Всё это падре указал в завещании, которое только что переписал, добавив туда пункт о происхождении Эрнесто. Но падре понимал: этого мало. Он должен написать письмо в Ватикан, кардиналу Риберто Ростиньяни, своему старому другу, который знал всю эту историю. Он попросит его проследить, чтобы в случае его смерти правда о рождении оказалась передана Эрнесто, чтобы тот знал, кто он на самом деле.

Падре тяжело поднялся и подошёл к окну. Закатное солнце золотило стены внутреннего двора, и в этом золоте он вдруг увидел Элизабет. Такой, какой она предстала перед ним двадцать пять лет назад, в Риме, на виа дель Корсо, когда она шла, легко ступая по мокрой после дождя мостовой, и улыбалась ему, ещё не зная, что он священник, ещё не понимая, что эта любовь станет их проклятием. Он провёл рукой по стеклу, словно пытаясь коснуться её лица, но стекло осталось стеклом, а в руке осталась только пустота.

Он отошёл от окна и вернулся к столу, на котором лежала стопка бумаг. Гусиное перо так и валялось на полу, брошенное в приступе отчаяния. Он поднял его, подержал в руке, чувствуя шероховатость стержня, и аккуратно положил на место. Затем опустился в кресло и несколько минут неподвижно сидел, глядя на свою правую руку, которая всё ещё слегка дрожала. Двадцать три года он носил в себе этот груз. Двадцать три года он смотрел в глаза Эрнесто и молчал. Двадцать три года он находил оправдания своему молчанию.

Но теперь больше не осталось оправданий, он должен сказать правду, если не словами, то хотя бы буквами на бумаге. Он поднялся, подошёл к бюро из красного дерева и выдвинул ящик. Там, среди пожелтевших документов и старых писем, лежала пачка гербовой бумаги и несколько перьев. Он взял самое дорогое перо с перламутровой ручкой, которое когда-то подарил ему кардинал Риберто Ростиньяни. Это казалось символично: писать письмо к кардиналу тем же пером, которое он получил от него.

Падре Антонио вынул гербовую бумагу с водяными знаками монастыря и аккуратно разложил её на столе, чувствуя, как тяжесть предстоящего действия давит на плечи. Он должен это сделать сегодня, пока у него ещё хватает сил, пока он не потерял решимость. Сев за стол, он принялся выводить слова: сначала письмо к кардиналу, где объяснял, что, если он умрёт, всё его состояние и все его бумаги должны перейти к Эрнесто, вместе с завещанием, раскрывающим правду.

Затем он взял чистый лист и начал писать письмо Эрнесто, то, которое отдаст ему адвокат, когда почувствует, что пришло время, или оно окажется передано ему после смерти падре. Он писал медленно, пропуская через себя каждое слово, чувствуя, как чернила ложатся на бумагу, как перо скользит по поверхности, оставляя за собой след. Он писал о Риме, о любви, о том, как он хотел оставить мальчика при себе, но не имел возможности. Он писал о том, что всегда любил его, даже когда не мог сказать об этом вслух. Он писал о том, как наблюдал за ним издалека, как гордился каждым его достижением, как боялся, что когда-нибудь правда выйдет наружу и разрушит всё.

Когда письма были закончены, он аккуратно сложил их, запечатал сургучом и поставил свою печать. На одном он написал: «Кардиналу Риберто Ростиньяни — лично». На втором: «Эрнесто де ла Барра — вскрыть после моей смерти». Он убрал письмо к кардиналу в ящик стола, а письмо к Эрнесто оставил на видном месте, чтобы не забыть передать адвокату.

Затем он устало откинулся на спинку кресла и долго смотрел в окно, где за стенами монастыря разгорался закат. Небо полыхало розовым, золотым, багровым, будто оплакивало его непрожитую жизнь, его невысказанные слова и любовь, которую он так и не смог подарить сыну. Падре почувствовал, как на глаза навернулись слёзы, впервые за долгие годы. Он не смахивал их, позволив каплям скатиться по щекам и упасть на бумаги.

В горле стоял ком, и он прошептал в тишину своей кельи.

— Я сделал всё, что мог, сын, теперь твой черед. Прости меня за то, что я не сказал тебе этого при жизни. Я надеюсь, ты сможешь простить меня, когда прочитаешь это письмо. А если не сможешь… я пойму. Ты имеешь на это право, но знай, что я всегда любил тебя. Всегда.

Он перекрестился и, наконец, опустил голову на руки, чувствуя, как дрожит его тело от долго сдерживаемой боли. За окном стихал звон колоколов, и монастырь погружался в тишину вечерней молитвы, в которой не находилось места для его тайн. Но в его сердце они оставались, и, возможно, только Бог знал, как тяжело ему приходилось носить их.

* * *

Прошёл месяц с того момента, как Фрэнк Лесли заработал почти три тысячи долларов на перепродаже акций фирмы Эванса, когда к нему неожиданно зашли в гости. Он сидел в своей новой комнате, уже не той вонючей каморке на Бликер-стрит, а приличной, с окном во внутренний двор, на улице Мерсер, где пахло чистыми простынями и дорогим табаком, и пересчитывал деньги, разложенные на столе аккуратными стопками.

В руках он держал свежий номер газеты, где на второй странице мелькнула короткая заметка о том, что расследование убийства мистера Эванса зашло в тупик, и полиция Нью-Йорка вынуждена признать, что преступник скрылся. Фрэнк усмехнулся, отложил газету и уже потянулся за стаканом виски, как вдруг раздался стук в дверь — короткий, вежливый, ровно три удара, как у человека, который знает, что его ждут.

Фрэнк замер. К нему редко кто-то приходил, разве только торговцы да маклеры, случайные знакомые же обычно писали записки или встречались с ним в кафе. Стук в дверь означал что-то необычное. Он накинул сюртук, подошёл к двери, стараясь ступать бесшумно, и приоткрыл её, ровно настолько, чтобы рассмотреть того, кто оказался на пороге.

На пороге стоял высокий мужчина в дорогом, но неброском сюртуке тёмно-синего цвета, с аккуратными усами и с холодными бледно-голубыми глазами, которые, казалось, могли видеть сквозь стены. В руках он держал трость с серебряным набалдашником в виде львиной головы, и весь его вид излучал ту спокойную уверенность, которая бывает только у людей, привыкших, чтобы их слушались.

— Мистер Лесли? — спросил он с лёгким британским акцентом. — Позвольте представиться: Джордж Каннингем, я представитель одной лондонской компании, заинтересованной в приобретении активов покойного мистера Эванса. Я слышал, что вы имели некоторое отношение к его делам и могли бы помочь мне разобраться в некоторых тонкостях. Позволите войти?

Фрэнк почувствовал, как неприятный холодок пробежал по спине. Он сразу понял: этот человек не просто торговец. От него веяло опасностью, той особенной опасностью, которую он уже научился распознавать за время общения с идальго. И то, что пришедший говорил по-английски, но с британским акцентом, настораживало ещё больше. В Нью-Йорке британские агенты появлялись не просто так.

— Мне казалось, что все активы Эванса уже перешли к его наследникам, — медленно сказал Фрэнк, не открывая дверь шире. — Чем я могу вам помочь?

Каннингем улыбнулся, тонко, едва заметно, и в этой улыбке промелькнуло что-то хищное.

— Наследники — это лишь верхушка айсберга, мистер Лесли. Меня интересуют другие дела, те, что скрыты от глаз общественности. Я слышал, что вы были одним из последних, кто общался с мистером Эвансом. И что вы довольно удачно сыграли на его смерти, — он помедлил, давая словам осесть. — Не волнуйтесь, я не из полиции. Я всего лишь хочу предложить вам сделку, которая окажется выгодна нам обоим.

Фрэнк почувствовал, как сердце забилось быстрее. Он знал, что рано или поздно связь с Эвансом и его смертью может всплыть, но он не ожидал, что это произойдёт так скоро и так изысканно. Фрэнк распахнул дверь шире, впуская незваного гостя. Внутри всё напряглось, но он старался сохранять внешнее спокойствие.

— Проходите, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — и рассказывайте, что вам нужно.

— Благодарю вас! Право, я совсем ненадолго. Где у вас можно расположиться?

— Вот сюда, пожалуйста! — указал Лесли в сторону гостиной.

— Ещё раз благодарю.

Незваный гость поставил трость возле стула, присел на него и, положив на стол снятый с головы цилиндр, прямо посмотрел на Лесли, заставив того засуетиться и усесться напротив. Фрэнк чувствовал, как колени дрожат под столом, и пытался унять эту дрожь, с силой сжимая пальцы в кулаки.

— Не стану начинать издалека, мистер Лесли, а зайду сразу с главного вопроса, если вы не против?

— Я не против, если это вопрос по существу, — с предельной вежливостью сказал Фрэнк, мысленно готовясь к худшему, но надеясь на лучшее.

— Ну что же, тогда, с вашего разрешения, я начну. Рассказывайте всё, что знаете о мексиканце, Лесли! — перейдя с вежливого тона, буквально прорычал в лицо журналиста англичанин.

— О каком мексиканце? — опешил Фрэнк и внутри у него всё замерло. Он мгновенно вспомнил холодный взгляд идальго и понял, что сейчас его проверяют на прочность.

— О том, что убил мистера Эванса.

— С чего вы взяли, что я об этом что-то знаю, мистер Каннингем? И потом, я не общался с мистером Эвансом уже больше года.

— Да, возможно, что не общались, но вы удивительно точно предсказали, что его акции сначала рухнут, а потом пойдут вверх. — Каннингем улыбнулся, но в его улыбке не было тепла. — Не находите это странным, мистер Лесли?

Фрэнк почувствовал, как внутри поднимается гнев, тот самый, который всегда помогал ему выживать в сложных ситуациях. Он резко встал, вытянув руку в сторону двери.

— Послушайте, если это допрос, то прошу вас выйти из моей квартиры. Я не обязан вам ни в чём отчитываться. Я играю на бирже, и я выиграл. Всё законно. Попрошу вас!

Он указал на дверь, стараясь, чтобы жест выглядел уверенно, хотя внутри всё дрожало.

— Не горячитесь, мистер Лесли, — Каннингем поднял руку, призывая к спокойствию. — Я вас ни в чём не обвиняю, наоборот, хочу дать вам возможность подзаработать денег.

— Вы всё врёте! — выпалил Фрэнк, но в голосе его уже не чувствовалось уверенности.

— Вовсе нет. Откуда вы взяли деньги на игру на бирже, вы ведь доходили почти до нищеты?

— Я вас попросил на выход, а вы никак не уйдёте! — голос Фрэнка сорвался на хрип.

— Хорошо, я уйду, — Каннингем медленно поднялся, взял трость и цилиндр, — но перед этим хочу предложить вам пятьсот долларов за информацию, и ещё столько же за… Впрочем, зачем торопиться? Давайте пока решим с первыми деньгами.

— Деньги на стол, если вы не врёте! — выкрикнул Фрэнк, понимая, что проиграл.

— Пожалуйста, — Каннингем усмехнулся уголками губ и, потянувшись за край сюртука, выудил из кармана пачку пятидесятидолларовых купюр.

Фрэнк уставился на пачку денег, и внутри у него развернулась целая буря. Пятьсот долларов. Аккуратная стопка, перетянутая банковской лентой, пахла типографской краской и возможностью. Сумма, за которую он ещё месяц назад продал бы всё, включая собственную совесть. Он перевёл взгляд на лицо Каннингема — тот сидел с невозмутимым видом, но в его стальных глазах Фрэнк читал терпеливое ожидание.

Охотник, который знает, что добыча сама придёт в капкан. Фрэнк сглотнул, чувствуя, как горло резко пересохло. Пальцы дрогнули, но он не взял деньги, а отодвинул их на край стола, словно пытаясь дистанцироваться от искушения.

— Что вы хотите за эти деньги? — спросил он, и голос его прозвучал глухо.

— Расскажите всё, что знаете об убийце мистера Эванса, — ответил Каннингем, и голос его стал твёрже, — с самого начала. Как вы с ним встретились, что он говорил, кто он, по-вашему, и куда мог уехать. И кто его нанял, потому что убийство Эванса — это только верхушка айсберга, а мне нужно добраться до основания.

Фрэнк почувствовал, как холодный пот стекает по спине, заставляя рубашку прилипнуть к коже. Он вдруг осознал, что этот человек не просто богатый коллекционер или частный детектив. Он агент, и возможно, даже из самой имперской разведки его Величества. И если он вышел на него, значит, идёт по следу уже давно, знает больше, чем говорит, и не остановится, пока не получит ответы.

Фрэнк тяжело вздохнул, провёл рукой по лицу, стирая испарину, и наконец, не выдержав, схватил деньги, пересчитал их дрожащими пальцами и быстро сунул во внутренний карман. Жест был механическим, почти бессознательным, деньги давно стали его единственной защитой, его языком, которым он говорил с миром.

— С чего вы взяли, что я знаю убийцу? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Откуда я вообще могу его знать? Да, я получил некоторые сведения, которые дали мне возможность рискнуть на бирже, и я рискнул. Более я не знаю ничего.

Каннингем усмехнулся, холодно, без тени тепла, и от этой усмешки по спине Фрэнка пробежал мороз. Он наклонился вперёд, положив руки на стол, и его серые глаза впились во Фрэнка, словно буравчики.

— Гм, мистер Лесли, если вы думаете, что я пришёл к вам в гости ради того, чтобы послушать ваши журналистские байки, то вы ошибаетесь. Я не поклонник жёлтой прессы, статьи в которую вы любили писать. Увы, моя участь — читать газеты вроде Financial Times или просто Times. Так что, извольте не усугублять моё отношение к вам. Если бы я не знал о вас ничего, возможно, я и поверил. Но я знаю о вас слишком много, чтобы сделать неверные выводы. Вы явно знали убийцу или его окружение, и деньги на акции вам просто невозможно было взять ни у кого другого. Вы банкрот, Лесли, и я об этом прекрасно осведомлён. Но вдруг, неизвестно откуда, у вас появляются деньги, которые вы за день до убийства Эванса вкладываете в его акции. После чего они взлетают в десятки раз, и вы получаете огромную прибыль. Я отслеживаю подобные операции, для своих нужд и по велению сердца, так что могу сказать вам с полной уверенностью: это так. Что скажете, Фрэнк?

Фрэнк молчал. Слова застряли в горле, и он чувствовал, как его собственная ложь, которую он так долго выстраивал, рушится под напором фактов. Он хотел возразить, сказать, что это совпадение, что он просто рискнул, но понял: это бесполезно. Каннингем уже знал ответ, он просто хотел услышать его из уст самого Фрэнка.

Лесли открыл рот, чтобы сказать что-то, но слова не шли. Вместо этого он опустил глаза и уставился на свои руки, которые всё ещё дрожали. Затем он сделал глубокий вдох и произнёс, чувствуя, как каждое слово даётся с трудом.

— Хорошо. Я скажу правду, но вы должны обещать, что меня не тронут. Я расскажу всё, что знаю, если вы гарантируете мою безопасность.

Каннингем откинулся на спинку стула, и в его глазах мелькнула искра удовлетворения.

— Гарантии, — сказал он медленно, — зависят от того, насколько честно вы будете говорить. Если вы расскажете всё, что знаете, то получите деньги, документы и возможность уехать куда угодно, и не пытайтесь сбежать, за вами начнут следить мои люди. Мы не полиция, и я не стану утруждать себя вашим арестом, вы же это понимаете?

— Понимаю, — ответил Фрэнк хрипло, — я расскажу всё, что знаю, но я не знаю, кто его нанял. Я встречал его всего два раза: в Кампече и здесь, в Нью-Йорке. Он не из болтливых, и если вы хотите найти его, то ищите на Юкатане. В джунглях, там, где война с майя не заканчивается никогда. Но я не знаю его имени, его настоящего лица. Я знаю только, что он убийца, и он ушёл, а деньги он мне не давал, я просто продал его золотые побрякушки и на эту комиссию купил акции, так как понял, что этот человек приехал ради Эванса и его делишек в Мексике. Да, он сам меня нашёл, не знаю как, и буквально ворвался в мою комнату, напоил текилой, и вот это всё случилось, когда я отошёл от шока его лицезрения.

— Гм, звучит не очень реалистично, Фрэнк. Вам бы фантастические романы писать, попробуйте, кстати. Но это уже кое-что, и я вам почему-то почти верю. А теперь слушайте меня очень внимательно, Лесли. Вы получите свои деньги и, возможно, ещё столько же, если поможете мне его найти. Вы подумайте, соберитесь с мыслями, я вас не тороплю, в таких делах не стоит торопиться. А пока… — он достал из кармана визитку и положил её на стол, — вот мой адрес. Если он снова объявится, или у вас появятся какие-то сведения о нем, дайте мне знать. И, мистер Лесли, не пытайтесь сбежать. Я всегда найду вас, где бы вы ни оказались, запомните это…

Он поднялся, взял трость и цилиндр, и направился к двери. На пороге он обернулся и добавил.

— И помните, Фрэнк: деньги — хорошие слуги, но плохие господа. Пользуйтесь ими с умом.

Он вышел, и дверь за ним закрылась с тихим щелчком, оставляя Фрэнка одного в немой тишине комнаты. Он сидел, глядя на стул, и чувствовал, как внутри все занимает холодная, липкая пустота. Он оказался между двух огней: между идальго, который мог вернуться и уничтожить его, и этим человеком, который казался ещё более опасным. Деньги лежали в кармане, но это ощущение не приносило радости. Они стали лишь напоминанием о том, как глубоко он увяз в этой игре.

Фрэнк ещё долго сидел неподвижно, неотрывно глядя на пустой стул, где сидел этот странный человек. Затем он поднялся, подошёл к окну и отодвинул занавеску. Внизу, под фонарём, стоял экипаж, тот самый, в котором приехал Каннингем. Но в окне экипажа он заметил, как занавеска колыхнулась, и чья-то тень мелькнула в полумраке: ясно, Каннингем там не один. Теперь он должен сделать то, что от него требовали, то есть стать приманкой, и надеяться, что у него хватит сил и ума, чтобы выжить.

Фрэнк отошёл от окна, схватил саквояж и начал лихорадочно складывать вещи. Деньги, визитка, револьвер. Он решил уехать на пару недель в Бостон, залечь на дно, переждать, пока стихнет шум. Но в глубине души он знал, что от таких людей никуда не скроешься. Каннингем сказал, что найдёт его везде. И он не шутил. Фрэнк уже взялся за ручку двери, как вдруг снова раздался стук, короткий, настойчивый, как у человека, который не уйдёт, пока ему не откроют. Он замер, чувствуя, как сердце заколотилось где-то в горле.

— Кто там? — спросил Фрэнк, стараясь, чтобы голос не дрожал.