— Хорошо, Антонио, — сказал наконец дон Альберто, — ты победил. Я подожду до завтра, но ты должен пообещать мне, что мы скажем ему всю правду. Не только о том, что он должен знать, а всю правду: о том, что мы делали и почему. Он заслужил это, как последний из нашего рода.

Падре вздохнул и посмотрел на огонь, который отражался в его глазах.

— Хорошо, Альберто. Завтра мы скажем ему всё. Но сегодня он должен отдохнуть и набраться сил, чтобы услышать эту правду.

Они сидели в тишине, глядя на огонь, и чувствовали, как между ними проходит невидимая нить доверия, которая связывала их уже много лет. Дон Альберто облегчённо вздохнул, откинулся на спинку кресла и устремил взгляд в темноту за окном, размышляя о том, что наступает время, когда прошлое окажется раскрыто, а будущее — предопределено.

Падре поднял голову и посмотрел на старого друга долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались усталость и решимость.

— Я часто думаю, Альберто, о том, что мы могли поступить иначе, — сказал он тихо, почти шёпотом, — как мы, церковь, потеряли майя. Не тогда, когда они подняли восстание, а гораздо раньше. Когда мы закрывали глаза на то, как белые землевладельцы обращались с ними на плантациях хенекена. Когда мы крестили их детей и учили молитвам, но не защищали их от тех, кто считал их скотом, а не людьми. Все, кто входит в Божественную касту, думали, что создали рай на земле. Плантации, огромные состояния, дома из белого камня. Но за этим раем скрывалась кровь и страдания тысяч майя. Они работали до смерти, умирали от голода и болезней, и никто не спрашивал их, хотят ли они этого.

Дон Альберто медленно кивнул, и его голос, когда он заговорил, был полон горечи.

— Ты прав, Антонио. Мы перестарались, я указывал на то, что нельзя перегибать палку, но кто меня слушал? Пара-тройка человек, и всё на том, а теперь они создали свою церковь — культ Говорящего Креста. Взяли наши символы и сделали их своими. Нашли себе Папу, своих священников, свою веру. И мы ничего не можем с этим поделать, потому что их поддерживают англичане, в своих интересах, конечно. Они продают им оружие и еду, чтобы война продолжалась.

— Это так, Альберто, но дело не только в этом. Каждый из нас погряз в роскоши и самодовольстве, вот и пришла расплата. Но это дело прошлого, а сейчас нам нужно думать о будущем, теперь у нас есть Эрнесто. Белый человек, который стал своим для майя. Военный вождь, что говорит на их языке и в прямом, и в переносном смысле, он может стать тем мостом, который мы потеряли пятьдесят лет назад. У нас появилась возможность вернуться к майя через него, уже не в качестве хозяев, а в качестве союзников против Диаса. Против тех, кто разрушает нашу церковь и уничтожает наших людей. Ты слышал, что о нём в его поместье уже слагают легенды? Люди не верят, что такие люди бывают, и удивляются его поступкам. На это есть определённые причины: кажется, что всё складывается против него, а он, несмотря на обстоятельства, выживает и даже не беднеет. Камара — дурак, что не поверил в него и отдал свою дочь за напыщенного индюка, но зато из столицы, — падре замолчал, лихорадочно постукивая тонкие пальцами по подлокотнику кресла.

— Да, падре, чем больше я узнаю Эрнесто, тем сильнее удивляюсь его воле, стремлению, бескорыстию и уму. Камара совершил ошибку насчёт своей дочери, которую спас Эрнесто, но мы ничего с этим поделать не можем. Он принял решение, и теперь Эрнесто вновь стоит перед нелёгким выбором.

Дон Альберто поднялся, подошёл к окну и долго смотрел в темноту, где за стенами монастыря угадывались очертания спящего города.

— Ты думаешь, он согласится? — спросил он, не оборачиваясь. — И захочет снова стать пешкой в чужой игре?

— Я хочу, чтобы он стал тем, кто поведёт их за собой, — ответил падре, и его голос прозвучал с неожиданной силой. — Если он сможет объединить майя, он станет силой, с которой придётся считаться даже президенту. И тогда мы сможем говорить с ним не как слуги, а как равные. Но… — он помедлил, — завтра мы скажем ему правду. И если он решит уйти, мы не станем его удерживать. Но если останется… он окажется нашим самым сильным оружием в этой войне.

Они снова замолчали, глядя на догорающий огонь. За стенами кельи слышался шум ночной Мериды, где-то лаяли собаки, перекликались голоса, и вдалеке звонил колокол, возвещая о начале новой службы. А в келье, в полумраке, два старых человека сидели рядом и думали о том, что завтрашний день, возможно, изменит всё: и их судьбы, и судьбы церкви, и даже судьбу всего Юкатана.

* * *

Утро в монастыре Сан-Франциско встретило меня серым, влажным светом, просачивающимся сквозь узкое окно кельи. Я почти не спал, ворочаясь на жёсткой постели и постоянно прислушиваясь к ночным звукам: к колокольному звону, к шуму дождя за стенами. Мысли роились в голове, как потревоженные пчёлы: слова падре, его намёки на новое дело, его взгляд, в котором читалось что-то большее, чем просто забота о церкви.

Когда в дверь постучали, я уже оделся и сидел на краю кровати, глядя в стену.

— Войдите, — сказал я.

Дверь отворилась, и на пороге появился монах, который жестом пригласил меня следовать за ним.

— Дон Альберто ждёт вас в малой трапезной, сеньор.

Я кивнул и поднялся. Сердце забилось чаще, я не видел дядю больше двух лет. Малая трапезная оказалась небольшой комнатой с низким сводчатым потолком и окном, выходящим во внутренний двор. За столом, покрытым белой скатертью, сидел дон Альберто Вальдеромаро. Ему уже было за шестьдесят лет, и возраст давал о себе знать: лицо его пересекали глубокие морщины, а волосы, чёрные, с густой проседью, стали совсем тонкими. Но глаза остались теми же, как и его внешний облик.

— Эрнесто, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я так рад видеть тебя живым и невредимым.

Я шагнул вперёд и обнял его, чувствуя, как сухие, жилистые руки сжимают мои плечи с неожиданной силой.

— Дядя, — сказал я, — я тоже рад тебя видеть.

Мы сели друг напротив друга. На столе уже стояли кувшин с подслащенной фруктовой водой, свежие лепёшки и тарелка с фруктами. Монах бесшумно вышел, оставив нас одних.

— Ты вырос, Эрнесто. Ты стал мужчиной. Я вижу это по твоим глазам, они уже не те, что я помню. В них появилась та же твёрдость, что присутствовала у твоего отца.

Я кивнул.

— Мой отец умер, когда мне было восемнадцать, вместе с матерью. Они заболели холерой в один день, и через неделю их не стало. Я остался один, с асьендой, с долгами и с чувством, что мир рухнул.

Дон Альберто сочувственно помолчал, затем наклонился вперёд и понизил голос.

— Эрнесто, ты и правда, убил мистера Эванса?

Я с удивлением посмотрел на дядю, не торопясь с ответом. В моих глазах он прочёл больше, чем я мог бы сказать словами. Он кивнул, словно подтверждая свои собственные догадки.

— Гм, не ожидал, что ты это, всё же, сделаешь.

— Я сам от себя не ожидал, дядя, — ответил я, и голос мой прозвучал глухо. — Но и выхода мне другого не оставили. Ни вы, ни дон Кристобаль Камара-и-Мендоса.

При упоминании этого имени дон Альберто слегка поморщился, словно от зубной боли.

— Ты всё ещё надеешься жениться на его дочери Исабель?

Я почувствовал, как внутри что-то сжалось. Исабель снилась мне по ночам даже в джунглях, когда я лежал на влажной земле и смотрел на звёзды, пробивающиеся сквозь кроны деревьев. Её лицо было тем светлым пятном, которое я носил в себе раньше, но после Ишчель её яркий образ стал забываться, и не из-за того, что она мне перестала нравиться, просто сердцем я понимал, что с нею всё закончено.

— Нет, — сказал я. — Уже нет.

— Правильно, — ответил дон Альберто, и в его голосе послышалась горечь. — Она вышла замуж полгода назад.

Я застыл. Эта новость неприятно поразила меня, хотя я и не должен ей удивляться. Исабель была дочерью дона Кристобаля Камара-и-Мендосы, одного из самых влиятельных людей на Юкатане, и после того, как я ушёл в сельву, её судьба оказалась предрешена. Отец нашёл ей хорошую партию, которая укрепляла его положение. А я, тот, кто вытащил её на своей спине из сельвы, когда она чуть не умерла в индейском плену, стал для неё лишь призраком из прошлого.

Моя реакция не укрылась от глаз дяди.

— Полно, Эрнесто, — сказал он мягче. — Тебе ведь только двадцать три года, ещё не поздно встретить с десяток таких девушек.

В ответ я только хмыкнул. В памяти всплыло, что мой отец в двадцать три уже имел двоих детей. Я невесело усмехнулся и откинулся на спинку стула, чувствуя, как внутри всё заледенело. Хотя, что это я, у меня ведь есть моя Ишчель и дочь Мария, так что, всё у меня хорошо. Я невольно вспомнил жаркую и страстную индианку и мысленно одёрнул сам себя. Что я киваю на других, когда всё имею? Да, не всё получается, как хотелось бы, но и грешить против совести тоже не стоит.

— Где она сейчас? — спросил я, чувствуя, что голос прозвучал ровнее, чем я ожидал. — В Мериде? В Кампече? Или муж отвёз её в Мехико?

— В Мехико, — ответил дон Альберто. — Её муж — капитан гвардии, служит в президентском дворце. У неё, наверное, всё хорошо.

Я кивнул, пусть она живёт своей жизнью. Я являлся частью её прошлого, и не имел права появляться в её настоящем. Это правильно, и я принял такой расклад, хотя внутри всё ещё ныло.

— Я рад за неё, — сказал я, и в моих словах не таилось ни капли лжи. — Она заслуживает счастья.

Дон Альберто посмотрел на меня с лёгкой усмешкой, в которой смешались уважение и ирония.

— Ты вырос, Эрнесто, и научился проигрывать. Это редкость среди мужчин твоего возраста.

Я усмехнулся в ответ и покачал головой.

— Я научился проигрывать, дядя, — сказал я, чувствуя, как каждое слово даётся с трудом, но я должен был сказать это, — но я не научился сдаваться. Это разные вещи. И как дела идут в моей асьенде? Она ещё моя или всё-таки нет?

Дон Альберто замер, и я заметил, как его пальцы на мгновение застыли на краю стола. Он не ожидал этого вопроса, или, по крайней мере, не так сразу. Он перевёл взгляд на окно, где утреннее солнце начинало пробиваться сквозь листву апельсиновых деревьев, и помедлил с ответом.

— Асьенда, Эрнесто, в надёжных руках церкви, — сказал он, наконец, и голос его звучал осторожно, как у человека, идущего по тонкому льду. — Разве падре Антонио не говорил тебе об этом?

— Говорил, — ответил я, стараясь произнести это ровно, хотя внутри всё кипело, — и даже дал гарантии. Но это единственное, что у меня осталось. И я устранил саму проблему, которая стояла с ножом у горла у меня за спиной.

Дон Альберто тяжело вздохнул и покачал головой, словно я сказал то, чего он боялся услышать. Он провёл ладонью по седым волосам, и я заметил, как его рука слегка дрожит.

— Эванса ты устранил, это верно, — сказал он, и в голосе его послышалась усталость. — Но вместо него придут другие. Вернее, та компания, которую он возглавлял, никуда не денется. Все активы просто перейдут в другие руки. Не думаю, что они сразу отступятся. Скорее всего, они продолжат начатое, если ты вернёшься. Так что, церковь крепко держит твою землю, пока она сильна. Чем сильнее церковь, тем сильнее станешь ты, мой мальчик. И возможно, что в определённый период времени ты сможешь резко увеличить надел своей асьенды. Вернуть отданное и присовокупить к этому ещё.

Я усмехнулся, но усмешка вышла кривой и горькой.

— Свежо предание, да верится с трудом, — сказал я, чувствуя, как внутри закипает горечь. — Cuenta nueve la oreja, pero toda no la ve. Ухо считает девять, но всё не видит.

Дон Альберто нахмурился, и в его глазах мелькнул гнев.

— Эрнесто, ты забываешься!

Я выдержал его взгляд, чувствуя, как напряжение между нами растёт, словно струна, готовая лопнуть, но я не отвёл глаз.

— Простите, дядя, — сказал я тихо, но твёрдо. — Но после всего, что я пережил в свои неполные двадцать три года, я не верю никому. А если и верю, то с оговоркой. Иначе за мою жизнь никто не дал бы даже медного сентаво.

Дон Альберто посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я видел, как он сдерживает гнев, как его пальцы сжимаются в кулаки, как он заставляет себя дышать глубже, чтобы успокоиться. И, наконец, немного остыв, он произнес.

— Я понимаю тебя, — сказал он, и голос его звучал примирительно, хотя в нём всё ещё чувствовалась горечь. — Но у нас нет другого выхода, кроме как доверять друг другу. Иначе мы потеряем всё. Я думаю, ты не знаешь, но меня уже предупредили: я занимаю пост заместителя губернатора до конца года, а потом передаю власть присланному человеку из Мехико. Меня фактически убирают от власти. Дальше будет только хуже. Поэтому мне крайне важно, чтобы ты добился большего, чем сейчас. У тебя в руках, Эрнесто, важный ресурс — это индейцы ишканхи и союзные им племена. Ведь, как мне сказал падре, ты стал у них военным вождём?

— Да, — ответил я. — Это так.

— Тебе нужно сосредоточить в своих руках всю власть и победить крусоб, — продолжил дядя, и в его голосе послышалась излишняя решительность, которую я так хорошо знал. — А дальше…

— Для этого мне нужно оружие, дядя, — перебил я, чувствуя, как внутри закипает нетерпение. — Много оружия. А где его взять? У меня осталось на счету всего пять тысяч песо, да мелочь по карманам. А на что дальше жить, если у меня больше нет асьенды?

Дон Альберто помрачнел и опустил взгляд.

— С оружием я тебе вряд ли смогу помочь, — признался он. — А что, кстати, с митральезой?

— Пришлось оставить при отступлении, — ответил я. — Она тогда здорово нас выручила, иначе пришлось бы совсем плохо. Но патроны на неё кончились, вот и бросили.

Я усмехнулся, вспоминая тот день: грохот выстрелов, крики, пыль, смешанную с кровью. Митральеза оказалась единственным, что спасло нас тогда от полного разгрома.

— Жалко, — сказал дон Альберто, и в его голосе послышалось искреннее сожаление. — Она могла стать хорошим подспорьем.

— Насчёт оружия мы подумаем, — продолжил он после паузы. — Его найти не проблема. Но вот кто оплатит его стоимость, этого я пока не знаю. Церковь не может открыто участвовать в финансировании восстания. Слишком рискованно.

— Я так и думал, — сказал я, чувствуя, как усталость наваливается на меня. — Это пустой разговор, дядя.

Я поднялся, чувствуя, что больше не могу сидеть на месте. Внутри меня копилось раздражение, смешанное с отчаянием.

— Я вернусь в сельву через два дня, — сказал я. — Мне нужно подготовиться. Если у тебя окажется для меня что-то важное, ты знаешь, где меня искать.

Дон Альберто тоже поднялся, и я увидел, как он с трудом выпрямляется.

— Я пришлю гонца с посланием сюда, — сказал он. — Храни тебя Господь, Эрнесто.

Я кивнул и направился к двери, чувствуя, как его взгляд следует за мной. Я остановился на пороге и, не оборачиваясь, добавил.

— Я вернусь, и тогда я хочу увидеть, что моя асьенда всё ещё моя.

— Она будет твоей, — услышал я его голос за спиной. — Я обещаю тебе это, Эрнесто.

Я вышел во внутренний двор монастыря, где утреннее солнце заливало золотом старые камни. Где-то пели птицы, и звон колоколов разносился над Меридой, словно напоминая о том, что жизнь продолжается, несмотря на все потери и разочарования. Я остановился у фонтана, провёл рукой по холодной воде, поднёс её к лицу и на мгновение закрыл глаза.

В голове всё ещё звучал голос дяди. Его слова, его обещания, его взгляд, в котором читалась усталость и безнадёжность. Дон Альберто хороший человек, но он уже слишком стар, чтобы что-то менять. Он говорил о борьбе, о будущем, о том, что нужно объединить индейцев, но сам он не делал ничего, кроме как обещал и ждал. Ждал, когда его снимут с поста, ждал, когда церковь решит его судьбу, ждал, когда я сделаю всю работу за него.

Я усмехнулся своим мыслям. В разговоре с дядей я немного слукавил. Денег у меня осталось не пять тысяч, а в два раза больше, около десять тысяч песо, разложенных по разным счетам в Мериде и Кампече. Но от этого только одни проблемы. Я не мог таскать их в кармане, и на разных счетах хранить их постоянно тоже невозможно. Здесь нужна организация, а не я один. Мне нужен человек, который мог бы управлять этими деньгами, вкладывать их в оружие, продовольствие, в подкуп нужных людей. А у меня такой человек отсутствовал.

То, что сказал мне дядя — полумеры. Падре гораздо больше делал, чем дядя. Дон Альберто только дифирамбы мне пел и поддерживал чисто на словах, а слова к делу не пришьёшь, падре же… он совсем другой. Падре давал задания, деньги, убежище. Он являлся тем, кто действительно управлял игрой, даже если сам оставался в тени.

Я вытер лицо и посмотрел на небо, где облака медленно плыли над монастырскими стенами. В моей голове уже созрело решение. Надо вновь поговорить с настоятелем. Поговорю и уеду. Скажу ему правду, не всю, но достаточно для того, чтобы он понял, что я готов действовать дальше, что у меня есть ресурсы, и что я хочу использовать их с умом. И если он даст мне нужных людей или хотя бы укажет путь, я смогу сделать то, что приведёт меня к власти.

Я поднялся и направился к келье падре. Шаги мои звучали твёрдо, и я чувствовал, как в груди разгорается настоящий огонь, который появлялся только перед решающим шагом. Монастырский коридор встретил меня полумраком, и я постучал в знакомую дверь, не дожидаясь приглашения.

— Войдите, — раздался голос из-за двери.

Я открыл дверь и шагнул внутрь. Падре Антонио сидел за своим столом, перебирая бумаги. Увидев меня, он отложил перо и поднял голову.

— Эрнесто, — сказал он, и в его голосе не я не уловил удивления. — Я знал, что ты придёшь после разговора с доном Альберто. Садись.

Я сел напротив него, и несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга. Затем я заговорил, чувствуя, как каждое слово ложится на стол тяжёлым грузом.

— Падре, у меня осталось совсем немного денег. Несколько тысяч песо, разбросанных по разным счетам. Но я не могу ими управлять сам. Мне нужен человек, который сможет ими распоряжаться: покупать оружие, провизию, подкупать тех, кого нужно, пока я нахожусь в сельве. Дядя даёт мне только слова. А мне нужно дело.

Падре долго молчал, глядя на меня своими мудрыми, усталыми глазами. Затем он медленно кивнул.

— Я знал, что у тебя есть деньги, Эрнесто, — сказал он тихо. — Я всегда знал, что ты умеешь сохранять то, что заработал. И я ждал, когда ты сам придёшь ко мне с этим.

Он поднялся, подошёл к шкафу, достал небольшой ключ и открыл ящик стола.

— У меня есть человек, — сказал он, не оборачиваясь. — Он живёт в Мериде, работает торговцем. Он знает, как покупать оружие, не привлекая внимания. Знает пути, по которым можно провезти его через границу. И он станет делать всё, что ты скажешь, и не задаст лишних вопросов. Я дам тебе адрес.

Он написал что-то на клочке бумаги и протянул мне. Я взял её, чувствуя, как внутри поднимается волна облегчения.

— Спасибо, падре, — сказал я.

— Не благодари меня, Эрнесто, — ответил он. Я делаю то, что могу. И твои деньги — только твои. Платить ему за работу не надо, просто договорись и наладь с ним связи, оплачивать его услуги станет церковь. Ты уезжаешь завтра?

— Послезавтра, — сказал я. — У меня есть ещё одно дело в городе, вернее, теперь уже два, — глянул я на адрес на бумаге.

Падре кивнул.

— Тогда ступай, и не забывай, что церковь всегда с тобой, даже если ты её не видишь. Не теряйся, мой мальчик, мы с тобой ещё должны встретиться, я старею, и моё время уже не за горами, но пару лет я ещё останусь в деле, пока ты не встанешь на ноги, а дальше ты сам. И не надейся на дядю, в этом ты прав. Возвращайся через год, если не сможешь раньше, я буду ждать тебя. Великие дела не вершатся сразу, они вершатся постепенно.

— Да, падре, я согласен с вами. Спасибо! И я всегда останусь верен церкви, ведь если не верить ей, то кому тогда ещё верить⁈ — я поднялся и направился к двери, чувствуя, как за спиной остаётся ещё одна часть моей жизни и есть человек, который может помочь мне осуществить задуманное.

— Эрнесто! — окликнул меня падре, когда я почти подошёл к двери.

— Эрнесто, если мы вдруг не увидимся, то ты должен знать, где найти моё прощальное письмо, из которого ты узнаешь многое для себя, а также пункт завещания, что будет посвящен тебе. Ты помнишь адвоката в Мехико Мигеля Ангиано?

— Да, падре, — остановился я, в полном удивлении внимая настоятелю.

— У него будет храниться моё завещание, а теперь ступай, долгие проводы, долгие печали, — падре вновь уткнулся взглядом в бумаги, подав тем самым знак, что я могу идти.

Я кивнул и вышел, осторожно прикрыв дверь в келью, находясь в полном эмоциональном замешательстве.