Я смотрел в «честные» глаза Фрэнка Лесли и мне хотелось его удавить. И сделать это голыми руками, чтобы он кашлял, хватался за воздух, краснел, багровел, пучил глаза, а потом резко обмяк и отдал Богу душу. Нет, пожалуй, не Богу — Кукулькану. Вот тому его душа окажется нужнее, чисто эмпирически. По крайней мере, боги майя привыкли к жертвам и не станут задавать лишних вопросов.

Но я сдержался. Глядя на Фрэнка, у меня не возникло никаких сомнений в том, что он действительно продал всё, что я ему дал, но продал не за пятьсот долларов, как он мне сказал, а минимум за тысячу, а то и полторы. Хотя нет, две тысячи этому прощелыге никто бы не дал, рожей не вышел, вернее, имиджем. Ладно, он использует меня, а я попытаюсь использовать его в этом гадском мире дельцов и предателей.

Я вышел из кафе, в котором встретился с этим огрызком в человеческом обличье, и направился в сторону центра. Свежий ветер с океана ударил в лицо и немного остудил гнев. Через пару минут меня нагнал Лесли, запыхавшийся, снова прячущий глаза.

— Ты узнал, где лучше подстеречь Эванса? — обернулся я к нему.

— Да, сейчас расскажу.

Мы вышли на пустынную улицу, где нас никто не мог подслушать. Фрэнк заговорил, захлёбываясь словами, путая испанские и английские выражения. Но в его сумбуре чувствовалась работа, он действительно смог выведать гораздо больше, чем я за эту неделю. Маршруты, расписание, привычки, слабые места в охране. Постепенно, пока он говорил, в моей голове начал вырисовываться реальный план нападения. Оставалось лишь подготовить пути отхода.

— Я понял, — сказал я, когда он закончил. — Хорошо. А теперь, раз ты так удачно продал мои вещи, не расскажешь ли, куда ты пристроил мои деньги?

— О, деньги я вложил в акции, как и обещал, — Фрэнк попытался изобразить деловую уверенность. — Правда, придётся отдать двадцать пять процентов комиссионных, но, если они взлетят, мы получим двести процентов прибыли, идальго!

— Где-то я уже слышал нечто подобное, — пробормотал я вслух. — Властелина… М-м-м, МММ, нет, не помню, но посыл схожий.

Я остановился, развернулся к нему и посмотрел в глаза, холодно, не мигая.

— Двадцать пять процентов? А если я сейчас сломаю тебе левое колено и брошу тебя корчиться в муках где-нибудь в порту, а, Фрэнк? Ты ведь мне врёшь. Думаешь, я ничего не понимаю⁈ Но ты ошибаешься, я получил всё, что хотел от тебя, а ты забрал мои деньги, да ещё можешь рассказать обо мне Эвансу. Так?

Фрэнк побледнел, но нашёл в себе силы выдавить улыбку.

— Хотел бы — давно рассказал. Ладно, пятнадцать процентов. Я отдал комиссионных пятнадцать.

— А продал за сколько мои вещи?

— За восемьсот, — не моргнув глазом, соврал он.

Я усмехнулся и покачал головой.

— Не верю я тебе, Лесли. Но эта сумма и проценты уже гораздо ближе к истине. Ладно, проехали. Рассказывай, как мне отсюда сбежать после убийства, чтобы не поймали.

— Расскажу, — быстро закивал Фрэнк, радуясь, что разговор перешёл в деловое русло. — Но сначала давай продадим золото и камни, о которых ты говорил. Я обещал тому антиквару, что приведу тебя к нему. У него есть брат-ювелир, он оценит всё по-настоящему.

Я помедлил, взвешивая риски. Ещё одна сделка, ещё один незнакомец, который узнает о моём существовании. Но деньги нужны, причем быстро.

— Хорошо, — сказал я, наконец, — но времени мало. Нужно готовиться, и ты мне понадобишься ещё после этого дела, чтобы кое-что разузнать.

— Без проблем, — с облегчением выдохнул Фрэнк, — ты, главное, плати.

— Ясно, тогда завтра встречаемся у твоего дома в восемь утра и едем к твоему ювелиру.

— Понял, я предупрежу его.

Я пожал плечами и развернулся, чтобы уйти.

Утро следующего дня встретило нас серым, промозглым небом и типичным для Нью-Йорка туманом, который поднимался от океана и окутывал весь город дымкой, делая его похожим на призрак. Я пришёл на Бликер-стрит ровно в восемь. Фрэнк уже ждал меня у входа, одетый в новый костюм, который сидел на нём, как на вешалке, но с претензией на респектабельность. Увидев меня, он улыбнулся и показал взглядом на экипаж, стоящий неподалёку.

— Я нанял его на весь день, — сказал он, подмигивая, — чтобы не светиться на улицах. Садись.

Я забрался в экипаж, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Мы проехали через весь город, мимо шумных кварталов, портовых кранов, и наконец остановились у неприметного здания на одной из боковых улиц. Фрэнк вышел первым, постучал в дверь, и через минуту нас впустили внутрь.

Ювелир оказался точной копией своего брата-антиквара, такого же лисьего вида, с цепкими глазами и быстрыми пальцами, которые, казалось, жили своей собственной жизнью, ощупывая каждый миллиметр моих изумрудов. Он долго рассматривал их, проверяя на свет, взвешивая, поднося к глазам, и наконец назвал цену, которая показалась мне справедливой.

— Тысяча двести долларов, — сказал он, глядя на меня поверх очков. — Я плачу наличными.

Цена меня устроила, и я не стал торговаться, оставив это на потом. Я молча кивнул, ожидая его дальнейших действий, и через несколько минут у меня в кармане лежала пачка хрустящих банкнот. Приятный вес, запах свежей типографской краски — это являлось почти осязаемым доказательством того, что я ещё могу влиять на этот мир.

— Всё или есть ещё что-нибудь? — спросил ювелир, убирая полученные изумруды в сейф.

— Есть, — сказал я, выкладывая на стол две небольшие золотые фигурки. Они выглядели такими древними, что у каждого, кто на них смотрел, захватывало дух. Тонкая работа, изящные линии, полустёртые временем лица богов, которых уже никто не помнит.

Ювелир издал неопределённый звук, осторожно ухватил одну фигурку, затем другую. Его пальцы дрожали или от волнения, или от жадности, я не мог понять.

— Даю за обе пятьсот, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

— Тысячу, — ответил я.

— Шестьсот!

— Тысячу.

— Семьсот.

— Тысячу, — повторил я, не повышая голоса.

— Нет, это слишком, — он отодвинул фигурки, но его взгляд всё ещё скользил по ним, выдавая истинный интерес. Он быстро переглянулся с братом-антикваром, и между ними пробежал безмолвный диалог, смысл которого я прочитал без труда: «Давай возьмём, пока он не передумал, или убьём его, если станет требовать несусветную цену».

— Вы не волнуйтесь, — пробурчал я и, достав из кобуры револьвер, положил его на стол перед собой. Револьвер небольшого размера, но надёжный, и его вид всегда действовал отрезвляюще. — Я стрелять умею, и у меня их два, — подкрепил я действия словами, и добавил. — Девятьсот!

Ювелир сглотнул, на его лбу выступила испарина. Он снова посмотрел на фигурки, потом на револьвер, потом на брата.

— Восемьсот, — сказал он сдавленно, — и ни цента больше!

— Согласен, — проворчал я и убрал револьвер обратно в кобуру. Лучше получить хоть что-то, чем уйти с пустыми руками.

— Только чеком! — добавил он, протягивая бумагу.

Я на мгновение задумался. Чек — это след, документ, который может всплыть в самый неподходящий момент. Но сейчас у меня нет времени искать другого антиквара, да и незачем, я второй раз в США приезжать не планирую, а деньги имеют свойство заканчиваться. Как мне возвращаться обратно, я ещё сам толком не знал, хоть Лесли и рассказал обо всём в подробностях, но верить ему — себя не уважать.

— Хорошо, — сказал я и, взяв чек, сунул его во внутренний карман.

Мы обменялись с ювелиром короткими кивками, и я вышел на улицу, чувствуя, как в груди закипает холодная решимость. Фрэнк ждал меня у входа, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

— Теперь у меня есть деньги, — сказал я, когда мы садились в экипаж. — Это радует. Пора приступать.

— Ты уверен, что хочешь сделать это сейчас? — спросил Фрэнк, и в его голосе мелькнула тень сомнения. — Может, подождём ещё день-два? Успеется, идальго.

— Да, скорее всего, через пару дней и начну. А пока давай проедем по всем местам, которые мне предстоит посетить при бегстве. И скажи: к какому времени ты будешь готов поделиться прибылью?

— Через неделю после убийства всё станет ясно, — ответил Фрэнк, и в его глазах мелькнул привычный хищный блеск. — А снять прибыль я смогу только через две недели.

Я холодно посмотрел в глаза Фрэнка, которые тот предпочёл сразу увести в сторону. Он врал, я чувствовал это каждой клеткой своего тела. Но пока что мне нужен его страх и его связи, чтобы довести дело до конца.

— После того, как проедем по всем местам, заедем в кафешку по твоему выбору, — сказал я, — чтобы недалеко от порта. Место, где можно спокойно поесть и поговорить, и по пути заедем в банк, я обналичу чек. Мало ли что.

— Да-да, конечно, — закивал Фрэнк, — как скажешь, идальго.

Экипаж покатил по мокрым мостовым, а я смотрел на город, который может стать для меня то ли ловушкой, то ли трамплином. Фрэнк сидел напротив, нервно теребя поля шляпы, и я чувствовал, что он что-то недоговаривает, чему я совсем не удивлялся.

Мы проехали мимо портовых складов, колеся по узким улочкам, где в любой момент можно исчезнуть в толпе. Фрэнк указывал на проходы, на чёрные выходы, на дома со скрытыми лестницами, которые вели к реке. В его голосе появилась деловая хватка, и я почти поверил, что он действительно хочет мне помочь.

В какой-то момент мы остановились у банка, и я, оставив Фрэнка в экипаже, зашёл внутрь. Очередь стояла небольшая, и через десять минут я уже держал в руках наличные, а чек исчез в сейфе кассира. Теперь никаких следов, никаких бумаг, которые могут меня выдать, кроме моей заросшей густым чёрным волосом рожи. За это время я отпустил густую бороду и усы, которые потом планировал сбрить.

Я вернулся, сел в экипаж, и мы поехали дальше. На закате Фрэнк предложил зайти в небольшое кафе на окраине портового квартала, место, в котором пахло рыбой, жареным луком и дешёвым табаком, и где никто не задавал лишних вопросов. Мы расположились за столиком в углу, заказали еду и недолго молчали, прислушиваясь к гулу города за стенами.

— Завтра, а скорее всего послезавтра, я начну, — сказал я тихо. — Ты готов?

Фрэнк положил руки на стол, переплёл пальцы и долго смотрел на меня, словно взвешивая что-то.

— Готов, — ответил он, и в его голосе впервые за всё время я услышал не страх, а что-то, похожее на уважение. — Я сделаю всё, чтобы ты ушёл. Только помни, идальго: когда всё кончится, ты будешь мне должен.

— Я тебе ничего не должен, — холодно ответил я, — ты уже получил свою долю. Остальное тебе идёт бонусом. Я не стану ждать две недели, чтобы забрать свои проценты от тех денег, что ты вложил в акции. Эти деньги я оставляю тебе, потому что ты мне ещё будешь нужен. Не сейчас, а когда-нибудь, лет через пять или меньше, а может, больше, я не знаю, но если я вернусь в США, то стану искать тебя. Постарайся не сдохнуть за это время.

Он хотел возразить, но я поднял руку, останавливая его.

— И мне нужно знать, как тебя найти, надеюсь, к тому времени ты действительно не сдохнешь и не сопьёшься. Я оставляю тебя с деньгами, они твои, процент с них я возьму только твоей помощью, у меня есть один проект, для реализации которого мне нужен здесь свой человек.

После моих слов повисла продолжительная пауза, во время которой Лесли усиленно переваривал услышанные слова, не в силах мне поверить, но я не шутил, и он это почувствовал. Он впервые взглянул мне в глаза и смог даже выдержать секунды три, потом отвёл их и сказал.

— Через порт не надо уходить, может, тебе и сойдёт всё с рук, а может, и нет, лучше ехать вглубь США или в Техас, там проще перейти границу Мексики.

Я вызвал в памяти карту США и понял, что для этого нужно пересечь всю страну, что глупо, но кивнул в ответ.

— Если ты станешь меня искать, то зайди в пекарню, что на первом этаже, я оставлю о себе весточку, где могу находиться. Если там не найдёшь, то ищи в Миллуоки, семнадцатая авеню, дом семнадцать, там живёт моя мать, уж если не она, то соседи точно будут знать, где я.

— Хорошо, — я поднялся, бросил на стол несколько монет и вышел из кафе, оставляя Фрэнка одного за столиком. Ночь опускалась на город, и я чувствовал, как внутри разгорается тот самый огонь, который всегда появлялся перед решающим шагом.

Журналист достаточно рассказал мне о жизни Эванса, упомянув некоторые детали, которые я вчера перепроверил лично. Да и сам следил за банкиром несколько дней, узнав кое-какую дополнительную информацию: его привычки, маршруты, слабые места.

Сегодня наступила суббота, а по субботам этот достойный джентльмен проводил время в клубе. Не знаю, что за клуб, обычный или прикрытие, мне всё равно. Возвращался он поздно, в начале первого, правда, с ним ездила охрана. Ну и что с того? Охрана, когда бездействует, теряет внимательность. Да и кого опасаться в фешенебельном районе всеми уважаемому банкиру? Конкурентов? Ну да, этих надо. А подосланных наёмников вряд ли кто из подобных господ ожидает, хоть и страхуются.

Я избавился от всех тяжеловесных вещей, продав их, и оставил только самое необходимое. Вернувшись домой, собрал оставшиеся пожитки, сунул их в рюкзак и ушёл, направляясь в порт. Хозяйке заплатил вперёд ещё на трое суток, так что, возвращаться больше нет необходимости. В порту меня ждала лодка, с владельцем которой я договорился ещё позавчера, заплатив ему задаток, чтобы он в любой момент ждал меня с восьми вечера и до самого утра. Удобно. Он, хоть и запомнил меня, но вопросов не задавал, только рассказал, сколько по времени плыть до Атлантик-Сити. А там можно сесть на пароход до Майами, ну и продвигаться далее, хоть до самой Кубы или Юкатана.

Бумажные доллары заняли своё место во внутреннем кармане моего чёрного рабочего костюма, надёжно зашитые в кожаный, непромокаемый футляр. Небольшая сумма в купюрах и монетах лежала в наружном кармане, на всякий случай. Основные вещи я сложил в рюкзак, который давно заказал в местном ателье, и спрятал недалеко от места, где живёт владелец лодки. Приготовления, хоть и не ахти какие важные, но полезные и необходимые. Остальное приложится само.

Я проверил оба револьвера, которые носил с собой. Стрелять планировал с одного, старого, ещё с Вальдеромаро. Второй взял на всякий случай, для отвлечения или если первый даст осечку. Вообще я привёз с собой три револьвера, один из них довольно старый, его и в базе не будет, если у американцев вообще существует какая-то база уголовных преступлений с задокументированной баллистикой стволов. Думаю, что нет, и найти подноготную моего револьвера им окажется очень трудно, даже того, что гораздо новее. Пусть ищут, допытываются и разбираются.

Я перестраховался, понимая, что убивать придется очень известного человека. Но пока дойдёт информация, пока поймут, пока найдут хоть какие-то концы, пароход уже уплывёт. А дальше — милости просим в джунгли. А они не только зовут, они прямо орут, зазывая их ко мне.

В полдвенадцатого ночи я занял пост недалеко от клуба, усиленно притворяясь пустым местом. Одетый во всё чёрное, я нашёл подходящее место: узкий проём между двумя зданиями, где моё присутствие выдавал лишь блеск глаз. Я прижался спиной к холодной кирпичной стене, чувствуя, как сырость ночи проникает внутрь сквозь тонкую ткань костюма.

Вокруг горели газовые фонари, их жёлтый свет дробился в лужах и на мокрых мостовых. Город жил своей ночной жизнью: где-то смеялись, где-то ругались, где-то звенели бутылки. Но здесь, в этом тёмном углу, царила полная тишина. Слышались только моё дыхание и удары сердца, которые я старался держать под контролем.

Я стоял и ждал, продумывая каждое следующее движение. Сначала я хочу увидеть Эванса, убедиться, что это именно он. Затем подойти на расстояние выстрела. Охрана, скорее всего, останется ждать его позади, у экипажа. Выберу момент, когда он станет выходить из дверей, или когда начнет подниматься в экипаж. Идеальный миг, когда он окажется неподвижен.

В голове проносились обрывки мыслей. Хорошо бы напоследок с ним поговорить, спросить, какого чёрта он докопался до моей асьенды, почему не плюнул на неё и не переключился на другие земли. Узнать, понимал ли он, что из-за его алчности кто-то потеряет всё, что имеет. Но я быстро отогнал эту мысль. Глупо. Просто очень глупо пытаться с такими людьми вести разговоры. Они тебя сожрут, и на следующий день даже не вспомнят об этом за завтраком. Я для них словно пыль на сапогах. Досадно, но ничего не поделаешь. Хотя, думаю, денег он на меня потратил изрядно, как и нервов. Что же, вот и пришла ему награда за содеянное.

Я снял револьвер с предохранителя, проверил, затем убедился, что патрон в стволе. Металл тускло блеснул в слабом свете дальнего фонаря. Я щёлкнул курком, и сухой, резкий звук разорвал тишину. Проходивший мимо горожанин вздрогнул, глянул в мою сторону, но, не сумев различить меня в темноте, быстро заторопился по своим делам. Я проводил его взглядом и усмехнулся. Правильно, приятель. Не стоит совать нос туда, куда не следует, и начал проверять второй револьвер.

С собой у меня имелся простенький хронометр и, отщёлкнув крышку, я с трудом разглядел время на циферблате. Десять минут первого. Стрелки показывали, что ночь только начинается, и я застыл в тени, ожидая. Что же, подождём.

Ждать пришлось ещё около часа. Я больше не смотрел на часы, так как весь обратился в слух, прислушиваясь к шорохам ночного города, к далёким голосам, к стуку копыт по булыжной мостовой. Нью-Йорк жил своей жизнью, не подозревая, что в одном из его тёмных углов затаился человек, готовый изменить судьбу одного из самых влиятельных его обитателей.

Наконец послышался шум открываемой двери, тяжёлый, с металлическим скрипом, и кареты, стоявшие во внутреннем дворе, сразу же заскрипели рессорами, потревоженные вскакивавшими на козлы кучерами. Я уловил правильный момент, тихонько вышел из своего убежища и стал крадучись подходить к ограде, сваренной из толстенных железных прутьев, украшенных диковинными завитушками, рыбами и железными цветами.

Ограда была старой, кованой, с патиной времени, наверное, её привезли из Европы вместе с первыми хозяевами клуба. Через просветы прутьев я увидел, как из дверей вышли двое хорошо одетых мужчин. Один из них оказался Эвансом.

Одетый в элегантный цилиндр по последней моде, с тростью в руке, он выглядел точно так же, как на тех фотографиях, что я видел у Фрэнка. Да и издалека я его тоже видел, так что ошибки быть не могло. И всё же, я выжидал, боясь обознаться. Вдруг это не он? Вдруг какая-то случайная деталь выдаст подмену? Второго шанса у меня не окажется.

Эванс задержался на мгновение, обменялся парой слов с охранником, получив в ответ короткую фразу.

— Всё спокойно, мистер Эванс.

В ответ он кивнул и направился к экипажу. Я уже почти приготовился выстрелить, как вдруг дверь снова хлопнула, и из неё стали выходить другие посетители. В течение минуты она не закрывалась, оттуда валили люди, смеясь, переговариваясь, поправляя шляпы и плащи.

Внутренний двор заполнился людьми, и только тут я понял, насколько он огромен. Ведь я не заглядывал сюда и, проходя мимо, лишь примерно представлял его размеры, так как сквозь забор просматривался он плохо, а на воротах часто дежурила охрана, поэтому останавливаться и долго разглядывать особняк возможности не представлялось. Как оказалось, здесь помещалось не меньше десятка карет.

Ворота клуба стали открываться, через них проехали первые экипажи, а с улицы уже ждали другие, чтобы въехать или просто забрать своих хозяев. В такой обстановке совершить нападение стало почти невозможно, слишком много свидетелей, слишком много движения, для меня, по крайней мере.

Я выругался про себя, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. План рушился на глазах. Я с трудом смог поймать взглядом, в какую карету сел Эванс, и, подступив к воротам, застыл там безмолвной тенью, прижавшись к забору, стараясь не привлекать внимания. Внутри меня всё замерло, как перед прыжком в воду с большой высоты, когда ты уже не можешь отступить и остаётся только довериться движению.

Мой глаз нацелился на карету Эванса. Как только она начала выезжать через ворота, я сделал рывок, резкий, стремительный, как у зверя, почуявшего добычу. Я проскочил за ней, с трудом обогнув другую карету, и, вспрыгнув на неё сзади, уцепился за какие-то железные скобы, с трудом удержавшись.

Руки обожгло о холодный металл, он был влажным от ночной сырости и обжигал кожу, как лёд, но я вцепился в железную дугу мёртвой хваткой, чувствуя, как ветер бьёт в лицо, развевая полы моего сюртука, а город пролетает мимо цветными пятнами огней. Газовые фонари сменяли друг друга в такт биения моего сердца, и каждый раз, когда карета подпрыгивала на булыжной мостовой, я сжимал пальцы сильнее, боясь сорваться и разбиться о камни.

Карета тряслась нещадно, и я изо всех сил сжимал пальцы, чувствуя, как они немеют от напряжения. В ушах гудел ветер, смешанный с цокотом копыт и звоном сбруи. Мы проехали несколько кварталов, и я уже начал подумывать, что, возможно, мне стоит попытаться перебраться на крышу, чтобы иметь лучший угол для выстрела, когда карета внезапно замедлилась.

Мы приближались к его дому или, по крайней мере, к какому-то дому, потому что я уже сбился со счёта, сколько кварталов мы проехали. Город мелькал мимо, как в бреду: особняки, заборы, деревья, редкие прохожие, которые косились на мчащуюся карету, но не придавали этому значения. В Нью-Йорке все куда-то спешат.

Внезапно карета остановилась. Я приготовился, понимая, что это мой лучший шанс. Возможно, единственный. Сердце колотилось так сильно, что я слышал, как отдаются его удары в висках, но руки оставались твёрдыми. Я чувствовал, как ночная прохлада проникает сквозь одежду, как сырость мостовой поднимается к ногам, как запах газа и угля смешивается с ароматом цветов из чьего-то палисадника.

Из кареты вышел охранник, невысокий, коренастый, в длинном пальто и котелке. Он осмотрелся, не спеша, привычно, словно проверял, всё ли в порядке, и направился к входу в какое-то здание, мне доселе незнакомое. Дом оказался трёхэтажным, с колоннами и лепниной, освещённый двумя газовыми фонарями, расположенными по бокам от массивной дубовой двери. Охранник поднялся на крыльцо и постучал в дверь: три удара, пауза, ещё два. Я замер, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Это продолжалось всего несколько мгновений, а потом я понял, что тянуть дальше нельзя.

Пока охранник стучался, я соскочил с кареты. Ноги коснулись мостовой, и я на мгновение почувствовал, как колени подогнулись: сказалась долгая езда в неудобной позе. Я размял затёкшие руки, сжимая и разжимая пальцы, и рывком вынул оба револьвера, взведя курки. Тихие щелчки показались мне громче пушечных выстрелов, они эхом отдались в тишине ночи, но находившийся в карете Эванс, кажется, ничего не услышал. Внутри кареты что-то звякнуло, то ли монета, то ли пряжка, и я понял, что он просто сидит и ждёт.

Я глубоко вдохнул, выдохнул и успокоился. Дверь стучащему охраннику открыли, и в этот момент я шагнул к противоположной дверце кареты. Убрав второй револьвер за пояс, я схватился левой рукой за ручку, холодную, гладкую, с едва заметной гравировкой, и резко дёрнул её на себя.

Не ожидавший этого второй охранник, сидевший с краю, буквально вывалился на меня. Я помог ему, дёрнув вниз левой рукой и добавив правой ногой в голову. Удар пришёлся в лицо, я почувствовал, как под подошвой сапога хрустнул его сломавшийся нос. Охранник тяжело приземлился на мостовую и, схватившись за лицо, на время потерял всякую ориентацию. Кровь хлынула у него из носа, заливая светлую рубашку, но я уже не обращал на него внимания.

Я направил ствол револьвера на сидевшего посередине мистера Эванса. В карете царил полумрак, только свет газовых фонарей проникал сквозь дверцы, выхватывая из темноты очертания сидений, край его сюртука, блеск золотой цепочки от часов. Эванс всё понял за мгновение до выстрела, его глаза расширились, рот приоткрылся, и он дёрнулся в сторону противоположного выхода, но не успел.

Понимая это, он быстро выставил перед собой цилиндр, а правой рукой стал лихорадочно выдёргивать из-под одежды револьвер. Его пальцы скользили по ткани, он что-то крикнул, но я не расслышал слов.

— Поздно, — сказал я и одновременно с этим нажал на спуск.

Револьвер грохнул, звук показался мне оглушительным, он разорвал тишину ночи, многократно отражаясь от стен домов. Пуля откинула цилиндр, пробив его насквозь, но не задела хозяина. Я не надеялся на первую пулю, судьба давно научила меня ни на что не надеяться, кроме как на самого себя. Я нажал ещё раз и ещё. Обе пули попали в голову, я видел, как тело дёрнулось, как голова мотнулась назад, и Эванс, безвольно обмякнув, откинулся в сторону выхода.

Лошадь, испуганная выстрелами, дико заржала, протяжно, надрывно, встала на дыбы и понесла. Кучер, держась за поводья, ничего не мог сделать, он кричал, ругался, пытался осадить животное, но лошадь уже не слушалась. На первом же повороте тело Эванса вывалилось на мостовую и осталось лежать на ней изломанной тенью. Я видел, как его рука дёрнулась в последний раз, а затем застыла в неестественной позе.

Как только карета понеслась вперёд, я спрыгнул с неё и, споткнувшись, покатился по улице. Мостовые были мокрыми после недавнего дождя, и моя одежда мгновенно пропиталась водой. Это спасло мне жизнь, я кубарем откатился в сторону, когда первый охранник, стучавший в дверь, успел выхватить револьвер и открыл беглый огонь.

Пули завизжали над моей головой, я слышал их свист, чувствовал, как воздух сотрясается от их полёта. Врезаясь в стены домов или мостовую и отлетая далеко в сторону, они высекали искры из камней, что тут же гасли во тьме. Я перекатился ещё раз, заставил себя застыть на мгновение, чтобы прицелиться, и выпустил в охранника два из трёх оставшихся патронов.

Последний я оставил не для себя, а для того, кто так же, как и я, валялся на мостовой, выстрелил на всякий случай, не целясь, просто чтобы он не успел подняться. Попал или нет, я не увидел. Второй охранник и до этого не пытался в меня стрелять, он лежал, скорчившись, и стонал, а после моего выстрела и подавно затих. А вот в первого я попал, он вскрикнул, его рука с револьвером дёрнулась, после чего он спрятался за дверью дома, оставив за собой тёмное пятно на косяке.

Видимо, я его ранил, а не убил. Размышлять времени не осталось. Я вскочил и бросился бежать за каретой, каждую секунду рискуя получить пулю в спину. В ушах всё ещё звенело от выстрелов, но я заставлял себя двигаться, чувствуя, как ноги наливаются тяжестью, как сердце колотится где-то в горле. Перезаряжать револьвер на ходу не имело смысла, я просто убрал его в кобуру и попытался достать второй.

Увы, вывалившись из кареты, я его потерял где-то там, на мостовой, рядом с охранником. Теперь я оказался практически безоружен, если не считать стилета, который я нащупал за голенищем сапога. Его рукоять, тёплая, гладкая, с костяной насечкой, успокаивала меня лучше всякого оружия.

Я добежал до тела, не услышав за собой ни выстрелов, ни топота. Глянул на труп, лицо представляло собой сплошную маску, залитую кровью, цилиндр валялся рядом, и я понял, что всё кончено. Эванс мёртв. Я сделал то, зачем пришёл. После этого я бросился в первую подворотню, уходя от преследования. Там, в темноте, я наскоро перезарядил револьвер последними патронами, чувствуя, как пальцы дрожат от адреналина, и побежал дальше, стараясь держать ровное дыхание.