Встретив Фрэнка у дома Эванса, я не сильно удивился, так как подозревал, что произойдет что-то подобное, с того самого момента, как оставил его в комнате на Бликер-стрит. Этот тип обладал редким качеством: нескромным даже для профессионального журналиста любопытством, в ущерб своей же безопасности.

Правда, я не ожидал, что он так быстро восстановится, да и вообще отправится искать меня. Вчерашний вечер, когда он сидел напротив меня, дрожа от азарта и похмелья, казался мне не более чем отчаянной попыткой уцепиться за соломинку. А сегодня он уже бродил по Пятой авеню, выслеживая меня, словно пёс, учуявший след.

Лестно, конечно, что он обо мне так думает, как и то, что я представляю для него интерес, но я с удовольствием обошёлся бы без его слежки, если мог. Однако я рисковал с того самого момента, как переступил порог его комнаты, и риск этот мне больше мешал. Мне не нравится зависеть от кого-то, особенно от человека с такой биографией, как у Фрэнка. Но здесь оказалось просто без вариантов.

Я стоял в тени подворотни, наблюдая, как он нервно прохаживается вдоль ограды парка, стараясь не выделяться, но при этом выдавая себя с головой. Его новый сюртук сидел на нём чуть лучше старого, но походка всё равно выдавала человека, который долго был никем. Он искал меня взглядом, и я чувствовал его напряжение даже на расстоянии.

'Ладно, — подумал я, — раз уж он здесь, значит, согласен играть на моих условиях. Пусть думает, что ему нужны деньги, что он действует из выгоды. Мне не нужен его пафос и преданность, мне необходим его нюх. Я и сам бы мог выйти на Эванса, вызнать его распорядок дня, его связи, но это окажется долго и рискованно, и слишком заметно.

Я не могу ходить по городу, заглядывать в банки и задавать вопросы, моя внешность и узнаваемость быстро привлекут внимание. В Нью-Йорке не так много бродит мексиканцев или латинос, и здесь не спрячешь лицо под огромным сомбреро. Один лишний взгляд полисмена — и вся моя операция может пойти псу под хвост.

Я перевёл дух, чувствуя, как холодный вечерний воздух обжигает лёгкие. Ветер доносил с океана аромат соли и угля, запах этого чужого, шумного города, где каждый уголок казался мне врагом. Нью-Йорк не прощал ошибок, и я не мог позволить себе ни одной. Фрэнк мог стать моей лазейкой. Он знал город, его улицы, его теневые стороны.

Он знал, где искать информацию, не вызывая подозрений. И, что ещё важнее, он уже находился в долгу передо мной, взятом не деньгами, а самим фактом своего существования. Без меня он мог сдохнуть в комнате на Бликер-стрит, захлёбываясь собственной рвотой. Я дал ему второй шанс, а он даст мне возможность убить Эванса.

Я шагнул вперёд, выходя из тени, и Фрэнк вздрогнул, заметив меня. В его глазах мелькнула смесь страха и облегчения. Он хотел что-то сказать, но я жестом остановил его.

— Не здесь, — сказал я тихо, — отойдём в сторону.

Мы двинулись вдоль улицы, огибая свет фонарей, и я чувствовал, как он торопится сзади, стараясь не отставать. В моей голове уже выстраивался план. Фрэнк станет моим ключом, но я не собирался позволять ему думать, что он управляет ситуацией. Нет, я планирую держать его на коротком поводке, давать ровно столько информации, сколько ему нужно, и не больше.

Поговорив с Фрэнком, я усмехнулся про себя, конечно, он понимал, что, помогая мне, играет с огнём, но это его игра и его выбор. В этой чужой стране, в незнакомом, шумном городе мне нужны союзники. Даже такие, как он: продажные, трусоватые, но чертовски полезные. Я не мог доверять ему до конца, но я мог использовать его. Как и он мог использовать меня, но ему это сделать окажется сложнее. И это единственное, что имело значение сейчас — только холодный расчёт, в котором нет места ни доверию, ни сентиментальности.

Следить за мистером Эвансом оказалось архисложно. У меня не имелось ни навыков, ни умений профессионального сыщика, а кроме того, я очень плохо знал английский. Каждое слово, доносившееся с улицы, звучало для меня как чужая музыка, из которой я улавливал лишь обрывки. Я не мог правильно спросить дорогу, не мог понятно для себя прочитать вывеску, за исключением самых простых, не мог определить, о чём говорят прохожие.

Я чувствовал себя глухим и немым среди этого океана чужой речи, и это бесило меня больше, чем вынужденное одиночество. Да, без Фрэнка мне, пожалуй, не обойтись. Придётся терпеть его рядом, хоть это и противно.

А ещё мне нужен оптический прицел. На ружье полковника такого не имелось, то ли он хранил его отдельно, то ли никогда и не использовал. Без прицела моя меткость падала вдвое, а в Нью-Йорке, где каждый выстрел мог стать последним, это непозволительная роскошь. Но где взять оптику в городе, когда меня могут схватить за одно подозрительное движение? Я в чужой стране, где у меня нет прав, а если они и есть, то весьма иллюзорные. Придётся искать через Фрэнка, имеющего связи среди контрабандистов и торговцев оружием. Ещё одна ниточка, за которую я вынужден дёргать.

Правда, даже с прицелом подобрать место для выстрела оказалось не так и просто. Нью-Йорк — это не Мехико. Здесь людей в разы больше, движение на улицах не прекращается ни на минуту, и любое действие, даже самое незначительное, становится заметным. Я несколько дней бродил вокруг особняка Эванса, делая вид, что рассматриваю витрины или читаю газету, но всё, что я видел, лишь укрепляло меня в мысли: застрелить банкира из засады — задача почти невыполнимая.

Особняк на Пятой авеню располагался на открытой площадке, окружённый парком, где всегда гуляли люди. Ближайшие дома находились слишком далеко для надёжного выстрела из моего ружья и имели усиленную охрану. Офис банка на Уолл-стрит имел другую крайность: узкие улочки, вечная толпа, здания вплотную притирались друг к другу. Забраться на крышу одного из них невозможно без риска стать замеченным, а стрелять с земли — значит подставить себя под огонь охраны, которая, несомненно, появится через минуту.

Я мысленно перебирал варианты, но каждый из них разбивался о стену реальности. Стрельба в окно офиса? Отметаю, нет правильной позиции, и все здания расположены ниже его апартаментов. Стрельба в окно особняка? Тоже нет, он редко бывает у окон, а если и бывает, то на секунду, чего недостаточно для точного выстрела.

Я искал беспроигрышные варианты, с возможностью быстрого отхода назад и мгновенного исчезновения среди толпы. Для всего этого мне нужны сообщники, которых просто негде взять. Я здесь чужой и никому не интересный мексиканец.

Оставался лишь один вариант: перехватить его во время утренней прогулки в парке или на улице, когда он выходит из экипажа. Но это значило, что мне придётся подойти к нему вплотную, рискуя оказаться замеченным, и стрелять в упор. А после выстрела бежать, растворяться в городе, который полиция тут же станет прочёсывать по тревоге. Да и ладно, если человек был незначительный, но Эванс — банкир, и меня станут искать профессионалы.

Я понимал, что мои возможности, как одиночки, ничтожны. Всё, что я могу — это случайный выстрел на удачу, надеясь, что пуля найдёт цель, и я успею скрыться. Но случайность — это не план, а лотерея, в которой я проиграю с вероятностью девять из десяти. Чтобы провернуть нечто подобное, нужна команда: наблюдатели, прикрытие, пути отхода. А у меня есть только Фрэнк, который, скорее всего, сбежит при первых выстрелах.

Бомба тоже отметалась. Купить динамит в Нью-Йорке — значит мгновенно привлечь внимание полиции или, что хуже, людей Эванса. Моя внешность, мой акцент, мои вопросы — это сразу станет слишком заметно. А ездить по шахтам, искать динамит или делать его самому — тоже чревато.

И возможность отравления пришлось отмести: я не могу подойти к нему достаточно близко, чтобы подсыпать яд. Даже сглаз, про который я слышал от индейцев, казался мне более реальным, чем план, который я сейчас пытался выстроить. Я чувствовал, как отчаяние начинает закрадываться в душу, но я отгонял его, как назойливого муху. Нельзя сдаваться, я слишком далеко зашёл, чтобы отступать.

Я маячил у ограды парка, глядя на освещённые окна особняка, и вдруг поймал себя на мысли, что, возможно, мне нужно действовать не так, как я привык. В Мехико я играл роль мстителя, тихого и незаметного, использовавшего свой шанс и тут же исчезающего. Здесь, в Нью-Йорке, я должен стать другим. Тем, кто не боится шума, не прячется, а идёт вперёд, даже если знает, что идёт на верную смерть.

Может, мне не нужно убивать Эванса выстрелом издалека. Может, мне достаточно просто приблизиться к нему, посмотреть в глаза и сказать: «Я тот, кто пришёл за тобой». Пусть он знает и дрожит. А если мне удастся сделать это прилюдно, на глазах у толпы, то его репутация рухнет быстрее, чем пуля пронзит его сердце.

Нет, это безумие, даже, можно сказать, что глупейшее безумие. Не станет Эванс ни дрожать, ни бояться, он просто заплатит деньги, и меня посадят в тюрьму, даже если я ничего не сделаю вообще. Это аксиома, не требующая доказательств: американцы действительно лишены каких-то сентенций, когда речь идёт о деньгах или собственной жизни. Возможно, что он даст команду застрелить меня, и возможно, что сделает это и сам, при самообороне.

Так что, я не могу рисковать, не зная путей отступления. Эванс — человек с огромными связями, и если я не убью его с первого раза или не исчезну так, чтобы меня не нашли, то вся охота превратится в самоубийство. Нужно продумать каждый шаг, каждое движение, каждую секунду после выстрела. Я должен знать, куда бежать, где спрятаться, как затеряться среди миллионов людей, говорящих на языке, который я плохо понимаю.

Хватит! Воспоминания о Мехико, о том, как меня вогнали в землю, когда я уже почти стал лейтенантом, вспыхнули в голове с новой силой. Я почувствовал, как злость поднимается внутри, как горячая волна захлёстывает холодный рассудок. Меня снова и снова заставляли падать, и каждый раз я поднимался. Но сейчас я не хотел просто выжить, я хотел победить и нанести удар, который почувствуют все, кто когда-либо пытался остановить меня.

Пронизывающий ветер дул с океана, и я вдыхал его полной грудью, чувствуя, как вместе с воздухом в меня входит решимость. Я не знал, как именно я сделаю это, но знал, что сделаю. И первым шагом будет новая встреча с Фрэнком, этим сейчас почти никчёмным, но нужным мне человеком, который станет моими глазами и ушами в этом чужом огромном городе.

Я усмехнулся собственному отражению в тёмном стекле витрины и, развернувшись, зашагал в сторону улицы Бликер. Ночь уже вступала в свои права, и Нью-Йорк зажигал миллионы огней, приглашая меня в свою опасную игру. Я заторопился, проверяя, как выходит из кобуры револьвер, ведь Бликер-стрит не радовала проживающим на ней контингентом, и здесь можно нарваться на кого угодно: от проституток до воров и грабителей. Да и убийц хватало, пусть и не шастающих каждый день по городу, но представляющих реальную опасность.

Кстати, не нанять ли кого из местных отбросов? Но опять же, я слишком приметная личность, а Лесли, боюсь, на это не решится. Что-то в этом деле у меня пока одни вопросы без ответов. И винтовку стоит всё же продать, больно она громоздкая, да и скорее охотничья. Нужно приобрести что-то попроще, более городское, одноразовое, но за этим нужно ехать в другой город, наверное. Опять же, у Фрэнка надо спросить.

Войдя на Бликер-стрит, я устремился к знакомому двухэтажному дому. Пекарня на первом этаже уже закрылась, но из щелей пробивался тёплый свет, и пахло дрожжами и жжёным сахаром. Я поднялся по скрипучей лестнице, постучал в обшарпанную дверь условным стуком. За дверью послышалась возня, шарканье, и через минуту Фрэнк открыл, щурясь от света лампы, стоявшей на столе.

— Ты, — выдохнул он без удивления. — Я знал, что ты не уймёшься. Заходи.

Я шагнул через порог и оглядел комнату. За время, прошедшее с нашей последней встречи, в ней почти ничего не изменилось: всё так же воняло табаком, дешёвым алкоголем и немытым телом. Только на столе лежала аккуратно разложенная стопка газет, в отличие от предыдущего бардака это выглядело почти подозрительно.

— Ты готовишься к чему-то? — спросил я, кивнув на газеты.

— Я всегда готовлюсь, — усмехнулся Фрэнк, плюхнувшись на кровать. — Только раньше я готовился к тому, чтобы не сдохнуть с голоду. А теперь я готовлюсь к тому, чтобы разбогатеть. Садись, идальго, разговор будет долгий.

Я сел на единственный стул, стоящий напротив него, и уставился в упор на журналиста, пытаясь разгадать, что тот задумал.

— Говори.

Фрэнк помедлил, взял из кармана потёртый мундштук и, покрутив его в пальцах, заговорил.

— Ты, наверное, хочешь убить Эванса. Это понятно. Вопрос в том, что ты будешь делать после? Ты думал о том, что его смерть можно превратить в золото? Не для меня — для тебя. У тебя есть деньги? Наличные, чтобы сделать ставку?

Я нахмурился.

— С чего ты взял, что я собрался его убивать? Да, у меня есть деньги. Не миллионы, но достаточно.

— Сколько?

— Тысяча. Может, чуть больше, если продать кое-какие вещи.

Фрэнк кивнул, и его глаза загорелись. Он подался вперёд, голос его стал тише, почти заговорщицким.

— Слушай меня внимательно. У Эванса есть акции железнодорожной компании «Central South American Railroad». Сейчас они стоят дёшево, около сорока долларов за штуку. Вокруг компании ходят слухи о финансовых проблемах, о том, что Эванс может потерять контроль над мексиканскими активами. Но я знаю, что на самом деле его конкурент, Эндрю Карнеги, уже давно точит зуб на эту компанию. Если Эванс умрёт, его наследники тут же продадут акции. Карнеги скупит всё, и цена взлетит до небес. До ста, а может, и до ста двадцати долларов за штуку.

Он выдержал паузу, давая мне осознать услышанное, и продолжил.

— Ты дашь мне деньги, чтобы я через своего маклера скупил эти акции сейчас. Тихо, через подставных лиц, мелкими партиями. Потом, после того, как ты сделаешь своё дело, цена взлетит, я продам всё, и мы делим прибыль пополам.

Я смотрел на него, чувствуя, как внутри растёт смесь недоверия и любопытства.

— А что, если цена не взлетит? Если Карнеги не проявит интереса?

— Тогда я верну тебе все деньги, — сказал Фрэнк, но в его голосе послышалась дрожь. — Я не дурак, идальго, я знаю, как играть на бирже. Если я ошибусь, то верну тебе всё, до последнего цента. Но если я прав… мы оба разбогатеем.

Он замолчал, глядя на меня, а я сидел, обдумывая заманчивое предложение. В голове проносились мысли: риск, авантюра, возможность не просто убить Эванса, но и получить за это деньги. Имея деньги, я смогу уйти в тень на годы, залечь на дно в сельве с семьёй, купить оружие для племени и не зависеть от щедрот падре Антонио. А если Фрэнк обманет, то я найду его даже на краю света, и он это хорошо знает.

Я поднялся, подошёл к окну, посмотрел на уличные фонари и сказал, не оборачиваясь.

— Тысяча — это всё, что у меня есть, и если ты их потеряешь, то не просто вернёшь долг, а заплатишь своей жизнью. Ты понимаешь это?

— Понимаю, — тихо ответил Фрэнк. — Я не хочу умирать, идальго. Только поэтому я предлагаю тебе эту сделку, я хочу жить и стать богатым. Очень богатым! Чтобы я на всех смотрел свысока, чтобы мог позволить себе всё! Любых женщин, свой дом, яхту, наконец!

Я развернулся и посмотрел на него в упор. В его глазах горел тот самый огонь, который я видел у людей, готовых поставить на кон всё, даже собственную шкуру. Он был мне несимпатичен, этот журналист, но именно такие люди, как он, часто становились самыми полезными союзниками. Никаких иллюзий, никакой верности, только голый расчёт и умение выживать.

— Хорошо, — сказал я, — ты получишь деньги, но не просто так. Ты продашь моё охотничье ружьё. Оно дорогое, известной английской марки, и несколько ритуальных индейских масок из нефрита. И, наконец, ты сведёшь меня с ювелирами, которые смогут дать хорошую цену за пару небольших, но увесистых изумрудов.

Глаза Фрэнка загорелись ярче. Он нервно потёр руки, облизнул губы и заговорил быстро, почти захлёбываясь от азарта.

— Легко, но мне понадобится время. Здесь, в Нью-Йорке, лучше не светиться с продажей винтовки, для этого надо поехать в центральные штаты. Там любят охоту, и найти покупателя просто. А коллекционеров древностей я знаю лично, сталкивался по одному старому делу, но мне необходима небольшая сумма на дорогу и расходы.

— Сколько тебе нужно времени и денег?

— Неделя, — быстро ответил он, — и порядка восьмидесяти долларов. Да, восьмидесяти точно хватит. Билеты, еда, пара взяток нужным людям — всё включено.

Я кивнул, чувствуя, как внутри закипает знакомое, уже ставшее привычным напряжение. Ещё один риск. Ещё одна ставка.

— Хорошо, тогда получишь всё завтра. Встречаемся возле офиса Эванса ровно в девять утра. Мне будет нужна твоя помощь. Я не всё понимаю и пока плохо ориентируюсь в городе.

Фрэнк усмехнулся, и в его усмешке мелькнуло что-то почти дружеское.

— О, я тебя научу, идальго. Проведу по всем здешним злачным местам. Здесь есть такие девочки, что просто огонь! Тебе понравится.

— Не сомневаюсь, — ответил я, и голос мой стал холодным, как сталь, — но я приехал сюда не за этим, и не ради приключений. Мне хватает мангровых зарослей и индейцев-крусоб, чтобы смотреть в глаза смерти или искать адреналин. А сдохнуть от кокаина или виски в объятиях сифилитичной проститутки — совсем не входит в мои планы. Уж поверь.

Фрэнк поднял руки в примирительном жесте, и его улыбка стала извиняющейся.

— Верю, верю. Тогда другой вариант: я покажу тебе все закоулки и пути отхода из любых мест. И объясню, как ты сможешь быстро уехать отсюда, когда всё будет кончено.

— Хорошо, — сказал я, направляясь к двери. — Завтра в девять. Возле офиса.

— Замётано, шеф! — донеслось мне в спину.

Я вышел на улицу и вдохнул ночной воздух, влажный, пахнущий углём и океаном. Нью-Йорк гудел вокруг, и я чувствовал, как этот город, чужой и враждебный, начинает понемногу открывать мне свои тайны. У меня есть деньги, план и есть этот странный, полный противоречий человек, который может стать либо моим спасением, либо моей гибелью.

«Посмотрим, — подумал я, зашагав в сторону своей комнаты, — кто кого переиграет».

Я пришёл в условленное место ровно в девять. Офис Эванса находился на углу Бродвея и Уолл-стрит, массивное здание из красного кирпича с высокими окнами и чугунной решёткой на входе. Фрэнк уже ждал меня, стоя с газетой в руках и делая вид, что внимательно её читает. Увидев меня, он сложил газету и подошёл ближе.

— Ты точен, — сказал он, и в его голосе прозвучало одобрение. — Это хорошо.

— Я всегда точен, — ответил я, протягивая ему тугой мешочек с деньгами. — Здесь восемьдесят долларов. Остальное мы с тобой поделим после продажи, твои десять процентов.

Он принял мешочек, взвесил на ладони, усмехнулся и спрятал во внутренний карман пальто.

— Сделаю. А пока, — он кивнул в сторону офисного здания, — смотри. Вон его экипаж. Каждое утро в девять тридцать он выходит из дверей, садится в него и едет в банк на Бродвее. Через два квартала экипаж останавливается у перекрёстка, где он покупает газету у мальчишки-разносчика. Ровно на три минуты он остаётся один. Три минуты, идальго. Этого достаточно?

Я посмотрел туда, куда он указывал. Из дверей офиса вышел высокий, худой мужчина в цилиндре — это и был сам Эванс. Он остановился на мгновение, оглядел улицу и направился к экипажу.

— Три минуты, — повторил я. — Вполне.

Я проводил его взглядом до экипажа и, не оборачиваясь, сказал.

— Поезжай. Продавай ружьё, маски, ищи ювелиров. Через неделю я жду тебя здесь же, ровно в девять утра. Ты, конечно, обманешь меня в деньгах, но я не советую тебе делать это слишком нагло и на слишком большую сумму, я всё равно это пойму по твоим глазам, ты не сможешь это скрыть. Да и тебе выгоднее работать со мной, чем без меня, и вообще, если ты сдашь меня Эвансу, то он наградит тебя. Сначала… а потом удавит, как вошь, что осмелилась укусить хозяйскую руку, пусть чуть, но укусить. Вот, возьми кофр, в нём винтовка и нефритовые маски. А с ювелирами поговорю отдельно, когда ты лично меня с ними сведёшь.

Фрэнк сглотнул, и в его глазах мелькнул дерзкий огонёк.

— Не беспокойся, я не подведу, идальго. Я ведь тоже хочу разбогатеть, зачем воровать копейки, когда можно получить сотни долларов. И да, ты приносишь мне либо удачу, либо забвение, я выбираю первое, идальго! — он развернулся и быстро зашагал прочь, смешавшись с утренней толпой.

А я остался стоять на углу, глядя на удаляющийся экипаж Эванса, и чувствовал, как внутри закипает холодный расчёт и воля к победе.

Игра начиналась.