Дарина. Декабрь.

Дядя Игорь пришел в восемь.

Шампанское принес дорогое, не то что обычно берут в нашем продуктовом. Улыбка широкая, уверенная, человека который привык что ему рады. Мама открыла дверь и сразу стала другой. Голос выше, движения легче, смех чуть громче чем надо.

Я это замечаю давно. Мама при мужчинах становится другой. Не лучше и не хуже, просто другой. Как будто надевает что-то поверх себя и сама не замечает что надела.

Игорь прошел в прихожую, огляделся, с той вежливой внимательностью которая на самом деле оценивание. Квартира небольшая, мебель старая, на вешалке детская куртка и мой рюкзак. Он все это увидел и улыбнулся еще шире.

– Дарина, – сказала мама. – Ты уже знакома.

– Да.

Маша вышла из комнаты, встала в дверях. Смотрела на Игоря серьезно и долго, так она смотрит на незнакомых людей, проверяет.

– Ты принес шампанское, – сказала наконец.

– Принес.

– Маме нельзя много, – сказала Маша. – У нее от этого болит голова.

Тишина. Мама засмеялась – нервно, коротко.

– Маша, иди...

– Я просто говорю.

– Маш, – сказала . – Иди проверь елку.

Маша посмотрела на меня, поняла, что разговор окончен, ушла. Игорь вручил шампанское маме и сделал вид что ничего не было. Я пошла на кухню доделывать оливье.

Мама начала пить еще два года назад. Не сразу и не громко. Сначала бокал вина вечером, потом два, потом бутылка за два дня, потом за один. Я считала не специально, просто замечала пустые бутылки в мусорном ведре, замечала запах, когда она приходила с работы, замечала как меняется ее голос к ночи.

Она думала, что я не замечаю. Или знала, что замечаю и надеялась что промолчу. Я молчала. Потому что что сказать, я не знала. Потому что Маша рядом. Потому что слова здесь ничего не изменят, это я тоже знала.

В ноябре я случайно нашла бумаги. Лезла в ящик комода за нитками, а там – папка. Не собиралась читать. Но увидела штамп и свое имя, несовершеннолетние дети, место проживания и поняла, что это.

Развод. Решение от июля. Мама подала еще в прошлом году, суд вынес решение летом, брак расторгнут. Официально у нас больше нет отца.

Точнее – отец есть, он сидит, просто теперь он нам юридически никто.

Мама это скрывала. Зачем? Не понимала. Может, думала, что это защитит Машу. Может просто не знала, как сказать. Может, устала быть женой убийцы, за столько-то лет ее сорвало, я понимаю и не осуждаю.

Убрала папку обратно. Ничего не сказала. Еще одна вещь, которую я ношу молча.

Оливье я сделала, стол накрыла. Мама с Игорем сидели на кухне, он рассказывал что-то про свою работу, она слушала с тем внимательным лицом, которое означает, что она не слушает. Ее первый бокал шампанского был в половину девятого.

Маша крутилась вокруг стола, нарядная, в платье которое мы купили в октябре на распродаже, с бантом который она сама завязала и немного криво. Она была серьезна и торжественна как человек, который готовится к важному делу.

– Я загадаю три желания, – сообщила она. – В двенадцать ноль ноль, когда куранты.

– Хорошо, – сказала я.

– Ты загадаешь?

– Посмотрим.

– Надо загадывать. Иначе зачем новый год?

Игорь засмеялся. Маша посмотрела на него, не враждебно, просто внимательно.

– Ты тоже загадаешь? – спросила она его.

– Загадаю.

– Что?

– Маша, желания не говорят, – сказала мама.

– Почему?

– Не сбудутся.

Маша подумала. Не согласилась, это было видно, но спорить не стала. Стратегически отступила, это тоже была моя привычка, она подхватила.

К одиннадцати мама выпила три бокала. Она не была пьяная, она никогда не была пьяная в привычном смысле. Просто становилась мягче, голос тише. движения плавнее. Смех чаще и чуть не в такт.

Игорь этого не замечал, или не хотел замечать. Я замечала. Маша замечала тоже, я видела как она посматривает на маму, как что-то в ее лице становится чуть серьезнее. Семь лет. Она все видит. В одиннадцать сорок Маша встала перед телевизором как часовой.

– Скоро, – сказала она. – Уже скоро.

– Еще двадцать минут, – сказала я.

– Я знаю. Я готовлюсь.

– К чему готовишься?

– К желаниям. Надо точно знать что загадывать. Нельзя в последний момент придумывать – не успеешь.

Игорь хмыкнул. Мама улыбнулась. Я смотрела на Машу, такую маленькую, серьезную, с кривым бантом, и думала что она единственный человек в этой квартире который встречает новый год по-настоящему.

В двенадцать ноль ноль Маша стояла перед телевизором и шевелила губами. Куранты. Бой. Один удар, второй, третий. Она загадывала молча, сосредоточенно, глаза закрыты. Я не знала, что она загадывает и не спрашивала. Это было ее дело.

Двенадцатый удар. Игорь и мама чокнулись. За окном начали фейерверки:один, другой, потом сразу много, небо стало цветным. Маша открыла глаза.

– Все, – сказала удовлетворенно.

– Загадала?

– Три штуки. Успела.

– Молодец.

Она подошла ко мне, обняла не говоря ничего, просто обняла, уткнулась в бок. Я погладила ее по голове. За окном гремело. Город праздновал, по-провинциальному, но искренне, к и мы все.

– С новым годом, Маш.

– С новым годом, – сказала она в мое плечо.

Потом отлепилась и пошла смотреть фейерверки. После полуночи все немного расслабилось.

Игорь рассказывал истории. Они были громкие, с жестами, из тех историй, которые интересны рассказчику больше чем слушателям. Мама смеялась. Пятый бокал, после шампанского пошло в ход вино. Я пила чай и думала о том, что завтра надо разморозить холодильник, он гудит уже неделю. Маша держалась молодцом до половины второго.

Потом я увидела, как она клюет носом, сидит на диване с прямой спиной, смотрит в телевизор, и вдруг голова медленно идет вниз. Она встряхивается, снова смотрит.

– Маш.

– Я не сплю.

– Вижу.

– Правда, не сплю.

– Пойдем.

– Еще немного.

Голова снова пошла вниз.

– Маш.

– М?

– Все. Пошли.

Она не спорила, не было сил спорить. Встала, покачнулась, взяла меня за руку. Отвела ее в комнату, помогла снять платье, уложила. Она легла, закрыла глаза не говоря ни слова.

– Дар, – сказала уже в подушку.

– М.

– Я загадала чтобы ты никуда не уезжала.

Я стояла у кровати. Смотрела на нее.

– И еще два желания?

– Это было первое, – пробормотала она. – Остальные... потом... скажу...

И уснула.

Я закрыла дверь и вернулась в гостиную.

Мама с Игорем сидели близко друг к другу, в руке бокал с вином. Разговаривали вполголоса, мама смеялась тому, что он говорил, запрокидывая голову, тем смехом который я не слышала у нее давно. Взяла со стола свою чашку, сполоснула на кухне, поставила.

– Я спать, – сказала в сторону гостиной.

– Дарин, еще посиди, – позвала мама.

– Устала.

– Ну...

– Спокойной ночи.

Ушла дожидаясь ответа. Легла, смотрела в потолок. За стеной все еще разговаривали, но уже тише, ровнее. Иногда смех. Иногда тишина. Следующий год последний в этом городе. Я думаю это каждый январь. Говорю себе, вот этот год, и потом уеду. Поступлю. Уеду.

Маша загадала чтобы я не уезжала. Она знает. Семь лет и знает что это возможно. Что я могу уехать. Что это от меня зависит. Уставилась в трещину на потолке, давняя, я ее наизусть знаю, она идет от угла к лампе и раздваивается посередине.

Мама сегодня выпила много. В прошлый раз когда Игорь приходил было меньше. Это арифметика которую я не хочу считать. Развод оформлен в июле. Официально. Юридически. Отец нам никто. Маша об этом не знает.

Я знаю – и молчу. Очень много вещей которые я знаю и молчу. Закрыла глаза. Подумала, что надо уснуть, завтра первое января, ничего не нужно делать, можно поспать.

И тут, не специально, просто так, как всегда не вовремя, вспомнила библиотеку. Белый свет. Тишину. Или не хочешь.

Разозлилась. Вот зачем. Первое января, два часа ночи, за стеной мама с чужим мужчиной, Маша загадала, чтобы я не уезжала, а я думаю про московского мальчика и его карандаш.

Не мое дело, совсем не мое дело. Перевернулась на бок, уставилась в стену. За окном изредка бухал одинокий запоздалый фейерверк. Город успокаивался. Новый год начинался.

Ничего не изменилось. Я это знала. Все равно злилась что вспомнила.